Он вернулся с флотской не героем, а призраком с вокзальной тоской, и теперь его письма пахнут не морем, а чужими духами. А она носит воду и растит чужих детей с его родинкой на подбородке
Солнце клонилось к краю земли, окрашивая небо в нежные персиковые и лиловые тона, когда Анна спешила по пыльной деревенской дороге, сжимая в руке заветный треугольник. Сердце её трепетало, как птица в клетке, все эти долгие месяцы неизвестности, и вот — весточка. Она почти бежала к дому в Высоково, где жила со своей бабушкой Агафьей Лида.
Лида как раз развешивала во дворе бельё. Полотно простыней трепетало на лёгком ветру, напоминая паруса. Увидев в руках у Анны письмо, лицо девушки озарилось ярким, мгновенным счастьем. Она вытерла руки о передник и протянула ладонь.
— От Степана? — голос её прозвучал как звон хрусталя.
— От него, родная, от него! — Анна, запыхавшись, вручила драгоценный листок. — Жив, здоров! Жив, здоров! Видишь, Лид. Знать, приедет. Как не приехать-то? Дом тут родной.
Лида жадно впилась глазами в знакомый почерк. Сначала улыбка не сходила с её губ, но постепенно тускнела, таяла, словно воск от невидимой свечи. По её лицу, обычно такому ясному и открытому, пробежала неуловимая тень, легкая, как облачко, но от неё вдруг повеяло холодом. Она медленно перевернула листок, вгляделась в чистую, пустую сторону, вернула письмо и, безмолвно повернувшись, продолжила развешивать бельё, делая это с каким-то новым, механическим усердием.
— Хорошо, что жив, здоров… Вот и ладно, — произнесла она как-то растерянно, глядя куда-то мимо Анны, поверх белых парусов простыней.
И лишь сейчас Анна взглянула по-настоящему на лицо девушки. И мгновенно поняла. Поняла и удивилась сама себе — она так ослепительно обрадовалась долгожданным строчкам, что даже не подумала, не почувствовала сердцем: почему же Степан ни единым словом, ни намёком не обмолвился о Лиде. Ни «передай привет», ни «как её дела». Пустота. Белое, зияющее поле на обороте листа.
Боль и неловкость сдавили Анне горло. Она посмотрела на стройную фигурку девушки, отчаянно пытавшуюся казаться занятой, и начала оправдывать сына, сама не веря своим словам.
— Ну, так смотри, дочка. Он же на скору руку писал… Спешил, наверное, просто, чтоб весточку кинуть, чтобы мы не тревожились. Может, и тебе отдельно напишет вскорости. Ты ж знаешь его…
— Может, тётенька Анна. Спасибо, что прибегли, — голос Лиды был ровным, тихим, будто присыпанным пеплом. — Сейчас довешаю, пойдёмте, отобедаете. Бабуля такую кашу в печи сварила, пальчики оближешь. Меня ждала.
Но аппетит у Анны пропал. То ли от нахлынувшей с письмом бури чувств, то ли от горестной неловкости за сына, от стыда, который она почему-то ощущала как свой собственный. Она отказалась, сказала, что дела дома ждут, и направилась обратно, ощущая на спине пристальный, печальный взгляд.
Весь тот вечер и многие последующие она перебирала скупые строчки сыновьего письма, вчитывалась в каждую закорючку, подносила бумагу к лицу, жадно пытаясь уловить в запахе типографской краски и пыли далёких казарм отзвук его присутствия, тепла его рук. Делала это и через неделю, и через месяц, когда надежда на новое письмо таяла с каждым днём.
Степан был у неё единственный. Рано ушёл муж — придавило на лесопилке ещё по молодости, в больницу ехать отказывался, крепился, а когда стало невмоготу и увезли — было уже поздно. Анна осталась одна с маленьким сыном на руках. И он рос ей в утешение, в отраду. Откровенный и ласковый, с душой, открытой миру. Любил музыку, песни, мог часами наигрывать что-то задумчивое на старой гармошке. И в хозяйстве был спор, настоящая опора. Случалось, вернётся она поздно с поля, усталая, а он уж и скот покормил, и дров нарубил, и простую, но такую вкусную похлёбку в печи припас. А на столе, в гранёном стакане — скромный букетик полевых васильков или ветка черёмухи. Любил он цветы, эту немую красоту мира. Ещё мальчишкой перепало ему однажды за то, что наломал цветущих яблоневых веток и поставил их в воду, и вся горница наполнилась тонким, горьковатым ароматом.
С Лидой они дружили с самых школьных лет. Уже тогда, подростками, подрабатывали вместе в колхозе, бегали на танцы в сельский клуб, и для Анны Полина давно стала как дочка. Все школьные новости, все мальчишеские драки и переживания — мать узнавала в первую очередь от неё. Жила Лида с бабушкой Агафьей, женщиной суровой, но безмерно любящей. Мать её когда-то уехала на заработки в город и там обосновалась, новую семью создала. Хотела было и дочь забрать, но Агафья и слышать не стала — сама, мол, вырастит, в обиду не даст. Так и осталась Лида в родном посёлке, на попечении старой бабки, но не было в ней озлобленности, лишь тихая, светлая печаль иногда проглядывала в глазах.
А четыре года назад проводили Степана в армию, на флот. Как водится, собрались всем миром — полон дом гостей, шума, песен. Ох, и устала Анна в тот день, но сердце было полно и гордости, и тревоги. И рядом, как ангел-хранитель, кружила Лида, белая, лёгкая, как пух, и нет-нет, да и смахивала украдкой предательскую слезу — провожала-то своего парня, на целых три года. Все в округе знали и были уверены — дождётся. Правильная она была, чистая, и любовь их казалась такой же — искренней, ясной, как родниковая вода. Никто не сомневался. Ни сплетни, ни косые взгляды не касались их светлого союза.
И пара была на диво красивая. Степан — светловолосый, плечистый, с глазами цвета летнего неба и открытой, немного озорной улыбкой. Лида — высокая, статная, с дугообразными тонкими бровями, большими карими глазами, в которых, казалось, плавала вся глубина осеннего леса. И была у неё особенная примета — маленькая, аккуратная родинка у самого уголка губ, будто поставленная кистью художника для завершения портрета. Волосы, смолисто-чёрные, она зачёсывала прямым ровным пробором, и это придавало её лицу особую, строгую гармонию. Такая красота могла бы породить в другой гордыню, надменность, но Лида была удивительно простой и приветливой, хозяйственной и душевной. Часто прибегала к Анне помочь по огороду — то ягоды обрать, то грядки прополоть, то просто так, поговорить.
Первый год службы письма приходили часто. И матери, и невесте. Длинные, подробные, полные моря, службы, тоски по дому. А потом, после года, вдруг наступила тишина. На три долгих месяца. Полевая почта получала тревожные запросы, но ответа не было. Потом — короткое, сухое письмо матери: жив, здоров, занят. Письма стали приходить реже, превратились в скупые, казённые отписки. Больше всех страдала, конечно, Лида. Она думала, что у него трудности, депрессия, заваливала его нежными посланиями, собирала посылки, даже думала сама поехать, но не сложилось — Степан написал, что меняет место службы, ехать не надо. Почему так скрытен? Почему не пишет подробностей? Это смущало и Анну: сын всегда был охоч до подробных описаний, а тут — молчание.
Три года пролетели, а Степан не вернулся, и письма опять прекратились. Тревога Анны переросла в отчаяние. Помог председатель колхоза, сам отвёз её в областной военкомат. Там выяснили: со срочной службы сын уволился, но остался на сверхсрочную. Обещали помочь с адресом. И вот, наконец, новое письмо, после почти года молчания. Добрая, но уже настороженная Анна схватила конверт на почте и вскрыла его тут же. Содержание вогнало её в ступор: Степан сердито упрекал мать за её беспокойство и поход в военкомат, писал, что из-за этого у него неприятности с начальством, что он прослыл ненадёжным. Сердце Анны сжалось так, что потемнело в глазах. Она едва добрела до дому.
Прошёл ещё почти год без вестей. И вот, наконец, новое письмо. Доброе, светлое. Степан просил прощения за прошлое резкое послание, сообщал, что у него всё хорошо, служба ладится. Анна, получив его по дороге с поля, едва сдерживая слёзы облегчения, забежала домой, наскоро покормила живность и почти бегом помчалась в Высоково. Она знала, Лида дома, на каникулах.
— Жив, здоров! Жив, здоров! Видишь, Лид. Знать, приедет. Как не приехать-то? Дом тут родной.
Но реакция девушки была сдержанной, отстранённой. Она пригласила Анну отобедать, но та, сражённая новой неловкостью, отказалась.
А следующее письмо и вовсе принесло жестокую ясность. Степан писал, что женат. Женился уже два года назад. О жене — ни слова, лишь сухо: служит там же, на берегу. Цель письма была прозрачна: чтобы мать сообщила Лиде, чтобы та не ждала. Сделать это самому он, видимо, не посмел или не захотел.
Анна долго готовилась к разговору, подбирала слова, решила встретить Лиду с вечернего поезда, когда та возвращалась с подработки. На пустынной платформе, под холодным осенним ветром, она окликнула девушку. Та обернулась, и по её внезапно побелевшему лицу Анна поняла — Лида всё уже предчувствовала.
— Здравствуй, дочка! — вырвалось у Анны, и она тут же почувствовала фальшь, боль этих слов.
— Прости меня, Лида! Так хотела назвать тебя дочкой… Видит Бог… А он… Женился он, Лидочка. Женился.
Губы девушки искривила горькая, невесёлая усмешка. В её глазах вспыхнула обида, боль, жажда хоть как-то защититься.
— А я и не набивалась к вам в невестки, тётенька Анна. Таких как ваш Степан — пруд пруди. Я ведь ему говорила, что найдётся получше… Вот, видно, и нашёлся.
Она резко отвернулась и зашагала прочь по грунтовой дороге. Но Анна, всем сердцем, увидела, как сжались её плечи, как дрогнули пальцы, сжимающие ремешок сумки. Щемящая жалость охватила женщину. Она хотела бежать вслед, обнять, утешить, но ноги не слушались. Она остановилась у старого телеграфного столба, прислонилась к нему лбом и заплакала тихо и горько. А через несколько минут услышала быстрые, лёгкие шаги — Лида вернулась. Бросила сумку на землю, положила руку Анне на плечо.
— Не плачьте, тётенька Анна… Не стоит он наших слёз.
И тогда Анна обернулась, схватила её за худые плечи и прошептала, захлёбываясь слезами:
— Доченька моя, доченька ты моя родная…
И Лида, сдавшись, уткнулась лицом в её грудь, и они плакали вместе на пустынной дороге, пока осенний ветер не высушил их слёзы. Расходясь, Анна сказала уже спокойно, с новой, печальной мудростью:
— Забудь его, Лидонька. Судьба ведь она и есть — судьба. Выходи замуж и будь счастлива.
Жизнь потекла дальше. Степан приезжал лишь раз, ненадолго, замкнутый, немногословный. Помог по хозяйству, но с друзьями не виделся, словно стыдился чего-то. Анна узнала, что у его жены, Надежды, есть дочка от первого брака. Фотографию ту, что он показал, Анна рассмотрела пристально: женщина с яркой улыбкой, уверенная в себе. «Дамочка», — подумала Анна с лёгкой горечью.
Лида же, отучившись, стала учительницей в соседнем селе. Там она встретила Дмитрия, тракториста, человека спокойного, надёжного, с добрыми глазами. Свадьба была весёлой, шумной. Анна отплясывала от всей души, а внутри всё ныло: «Вот сейчас бы на месте жениха — да моего Степана!» Но, глядя на сияющее счастьем лицо Лиды, она отогревалась душой. Вскоре родились у молодых двойняшки — два крепких мальчугана. И оба, к безмерной радости Анны, унаследовали ту самую, милую родинку у губ. В эти родинки она их и целовала, приговаривая что-то ласковое. Стала бывать у них часто, помогать, как родная бабка. Дмитрий, хоть и был немногословен, принял её в свой круг, доверял, советовался.
И вот, поздней осенью, пришло от Степана письмо: приедет. Анна лихорадочно готовилась, напекла пирогов, навела порядок. Он приехал другим — похудевшим, помрачневшим, с проседью у вискóв. В глазах стояла какая-то затаённая, невысказанная тоска. Гостил он несколько дней, помогал, но что-то томило его, гнало из дома. Анна чувствовала тревогу, но списывала всё на усталость и городскую жизнь. А однажды утром, когда выпал первый пушистый снежок и мир стал чистым и новым, во двор ворвался Дмитрий. Лицо его было искажено гневом и болью.
— Тётенька Анна, я убью его. Вот и вас не пожалею — убью. Коль ещё раз к Лиде сунется, Богом клянусь!..
До Анны дошло всё сразу, одним страшным ударом. Сын, пользуясь отсутствием Дмитрия, приходил к Лиде, пытался что-то вернуть, что-то сказать… Жестоко, бесчестно. Сердце её разрывалось на части — и за Лиду, и за этого запутавшегося, несчастного сына, и за Дмитрия, готового защищать свой дом. Но в душе её взыграла не материнская мягкость, а какая-то древняя, справедливая твердость.
— Не убивай, Дим. Уедет он. Сегодня же уедет. Обещаю тебе.
И она сдержала слово. Уговорила соседа отвезти её на станцию, купила билет. Когда Степан вернулся, на пороге его ждал собранный чемодан.
— Гонишь из дому, мам? — спросил он с горькой усмешкой.
— Считай — гоню, — твёрдо ответила Анна, и в её глазах он увидел незнакомую, стальную решимость. — Ты не делом занялся. Второй раз Лиду в обиду я тебе не дам. Хватит.
Он спорил, кричал, но впервые увидел в матери не всепрощающую любящую тень, а стену. Стену чести и справедливости. И сдался.
Провожала она его на вечерний поезд. Шли под руку по скользкой, припорошенной снегом дороге. Он вдруг признался, горько, сдавленно:
— Натворил я дел, да?.. Потерял своё счастье, обломал, как те яблоневые ветки в детстве…
Когда поезд, свистя, подошёл к перрону, на Анну нахлынула такая волна жалости и любви, что она заплакала, цепляясь за его рукав:
— Ванюш… прости меня! Может, не надо уезжать?..
— Надо, мам. Ты права. Я здесь счастья уже не найду. Потерял.
Он прыгнул в вагон. Поезд тронулся. Анна, совсем уже старая и маленькая в этом огромном белом мире, шла за ним, крича в темноту:
— Ты будь счастлив! Пожалуйста, стань счастливым! Ради меня — стань, сынок!..
Потом наступила тишина. Глубокая, всепоглощающая, нарушаемая лишь шорохом падающего снега. Она осталась одна на перроне, освещённая одиноким жёлтым фонарём, вокруг которого кружили белые мотыльки-хлопья. Как же так? Она, мать, собственными руками, своим решением прогнала родное дитя, которого ждала всем существом. Любовь материнская кричала в ней от боли. Слёзы текли по морщинистым щекам, горячие, солёные. Как теперь идти обратно, одной, в эту темноту, по скользкой дороге?
Она сделала несколько неуверенных шагов, оглянулась на тёмный, заснеженный лес… И вдруг увидела вдали, у края дороги, тёмный силуэт и две приглушённые жёлтые точки — фары. Мотор зарычал, и к перрону медленно, осторожно подъехал трактор. Из кабины вышел Дмитрий. Он молча подошёл, взял её под локоть, помог подняться на железную ступеньку.
— Поедем, тётенька Анна. Домой.
И пока трактор медленно полз по зимней дороге, оставляя за собой ровные следы, Анна смотрела в тёмное небо, усыпанное вдруг показавшимися из-за туч звёздами. Она прогнала сына, чтобы защитить счастье другой, ставшей ей дочерью, девушки. Чтобы сохранить мир в доме, который теперь был для неё тоже родным. Это было жестоко и больно, как отсечение больной плоти. Но это было правильно. Это был её материнский долг — не только любить слепо, но и учить совести, даже ценой разлуки.
А там, впереди, в тёплых окнах Лидиного дома, уже горел свет — маяк в этой снежной ночи. Там кипела жизнь, росли её внуки по духу, там было продолжение. И, глядя на этот свет, Анна вдруг поняла, что любовь не уходит, она лишь меняет формы. Она не сломалась сегодня — она выстояла. И, быть может, где-то там, в темноте уносящегося поезда, её сын, наконец, почувствовал ту самую, горькую правду, которая когда-нибудь, как семя, упавшее в треснувшую землю, прорастёт в нём покаянием и даст новый, чистый росток. Она верила в это. Верила, как верят в то, что после самой долгой, снежной и холодной ночи обязательно наступит утро.
