Мать прокляла невестку при свечах в старом особняке. Она хотела защитить сына от «нищей художницы», но слова имеют вес. Особенно когда на пальце сверкает кольцо с камнем, меняющим цвет на кроваво-красный. Той же ночью молодые сбегают, чтобы обвенчаться тайно, но трасса под дождем хранит тайны пострашнее… Кто выживет в аварии и можно ли просить прощения у пустоты
В особняке Верещагиных на Крестовском острове время текло медленно, как драгоценный сироп. Ирина Сергеевна поправляла тяжелую портьеру, сотканную вручную во Флоренции, и слушала, как за стеной сын играет Шопена. Играл он божественно, пальцы летали над клавишами старинного «Стейнвея», но в душе у матери скребли кошки.
В гостиной витал запах воска и увядающих пионов. Ирина Сергеевна принадлежала к той породе женщин, для которых понятие «порода» было основой мироздания. Её собственная родословная уходила корнями в обедневшее, но древнее дворянство, что давало ей право (как она считала) смотреть на остальных свысока.
— Даня, — произнесла она, не оборачиваясь, когда музыка стихла. — Зайди.
Даниил вошел в гостиную. Высокий, худощавый, с тонкими чертами лица, он был похож на молодого графа с дореволюционной фотографии. В кармане его джинсов лежал мятый конверт с рисунком — силуэт спящей девушки, набросанный углем.
— Ты хотела меня видеть? — спросил он, останавливаясь у камина.
— Хотела. — Ирина наконец повернулась. В её руке блеснуло кольцо с огромным александритом, меняющим цвет с зеленого на кроваво-красный. — В субботу ужин. Приезжает Георгий Владимирович с дочерью. Катенька только вернулась из Сорбонны, защитила диссертацию по истории искусств. Вы непременно должны познакомиться поближе.
Даниил усмехнулся, но усмешка вышла горькой.
— Катенька из Сорбонны? А как же Лиза Балакина из Лондона? Ты же мне её прочила ещё месяц назад. У неё, кажется, тоже «прекрасные перспективы» и «наш круг»?
Ирина Сергеевна поджала губы.
— Лизавета — взбалмошная девица. Катенька — партия куда выгоднее. Её отец заходит в совет директоров нашего фонда. Это не обсуждается.
— Мама, я женюсь на Алисе.
Тишина в комнате стала абсолютной. Казалось, даже маятник напольных часов «Lenzkirch» замер в нерешительности.
— Ты приведешь в дом эту… эту поломойку? — голос Ирины Сергеевны упал до шипения. — Я навела справки. Её мать — библиотекарша в какой-то дыре, отец — лесник. Они живут в доме с печным отоплением! Ты хочешь, чтобы наши партнеры узнали, что наследник «Верещагин-антик» женится на девушке, которая топила печку дровами?
— Их дом пахнет хлебом и травами, — тихо сказал Даниил. — А наш — пылью и нафталином. Ты хоть раз была счастлива, мама? По-настоящему?
— Не смей читать мне мораль! — Ирина Сергеевна шагнула к нему, александрит на её пальце полыхнул красным. — Ты просто мальчишка, у тебя гормоны играют. Эта девица охотится за деньгами. Они все такие. Прикидываются простушками, а потом тянут лапы к чужому добру.
— Алиса даже не знает, сколько у нас денег. Ей это безразлично.
— Тем хуже! — выкрикнула мать. — Значит, она дура. Или хитрая дура. Куда собрался?
— В кино. С Алисой.
— Машину не смей брать. Я не позволю, чтобы салон «Майбаха» провонял её дешевыми сигаретами и, прости Господи, маслом, которым она, наверное, голову мажет.
Даниил молча надел куртку. У двери он обернулся. Глаза его были пустыми.
— Знаешь, мама, мне жаль, что я не родился в семье лесника. Там, наверное, умеют любить не за заслуги, а просто так.
Дверь закрылась бесшумно, но Ирине Сергеевне показалось, что по особняку пронесся сквозняк, от которого закачались огоньки свечей.
Часть 2. Земля и пепел
Алиса жила в старом фонде на Петроградской стороне, в коммуналке, доставшейся ей от бабушки. Когда Даниил вошел в комнату, она заканчивала набросок — вид из окна на колокольню. Девушка обернулась, и комната наполнилась светом, хотя за окном моросил дождь.
— Дэн? Что случилось? У тебя лицо… как у героя трагедии.
— Мать опять за старое, — он рухнул на старый диван с пружинами, торчащими наружу. — «Колхозница», «поломойка». Сегодня она назвала тебя охотницей за деньгами.
Алиса отложила уголь. Руки её были перепачканы графитом, но Даниил всегда говорил, что это самые прекрасные руки, которые он видел.
— А ты скажи ей, что я не охочусь за деньгами. — Алиса подошла и села на пол у его ног. — Скажи, что я вообще охочусь только за зайцами. Вон, в соседнем лесу, где папа работает.
Даниил невольно улыбнулся. Алиса умела разрядить обстановку одной фразой.
— Дело не в шутках, Лис. Она готова на всё. Говорила про каких-то там Катеньк, про диссертации. — Он помолчал. — Я хочу, чтобы мы поженились тайно. Уедем на Север, к твоим родителям. Там распишемся. Без фаты, без гостей. Просто мы.
Алиса задумалась. В её глазах, огромных, серых, с крапинками, отражалась вся мудрость мира.
— Ты уверен? Это же война. С матерью. Навсегда.
— Я воюю не с матерью. Я воюю за жизнь.
Вечером они пили чай с мятой и вареньем из лесной земляники. Алиса рассказывала о доме: о том, как отец, Николай Ильич, знает каждую тропку в заповеднике, как мама, Елена, лечит книги в библиотеке, аккуратно подклеивая корешки, словно перевязывает раненых солдат.
— Они простые, — говорила Алиса. — Папа никогда не стремился в начальники, хотя ему предлагали. Говорит: «Я лес люблю, а не кабинет». Мама могла бы заведовать районом, но ей важнее, чтобы дети читали.
— Ты знаешь, я впервые увидел, что такое семья, только когда познакомился с ними, — признался Даниил. — Мои родители… они живут как соседи по бизнесу. У отца свой кабинет, у матери своя гостиная. Они встречаются на светских раутах и делают вид, что счастливы.
Алиса погладила его по руке.
— Мы построим всё иначе. У нас будет дом, где пахнет не деньгами, а пирогами.
Часть 3. Серп и камень
Ирина Сергеевна не была бы собой, если бы не начала собственное расследование. Ей удалось узнать о планах сына через Марка. Марк, друг Даниила, любил выпить и поболтать, и однажды в баре, под коньяк, выдал информацию о тайной поездке на Север и скромной росписи в местном ЗАГСе.
Когда Даниил вернулся той ночью (он заехал домой за нотами, забытыми в спешке), мать ждала его в гостиной. Горел только камин. Ирина Сергеевна стояла у огня, и александрит на её пальце, казалось, впитал пламя.
— Ты решил стать конюхом? — спросила она без предисловий. — Жить в избе, драть лыко на лапти?
— Мам, уже поздно. Я устал.
— Отвечай! — она повысила голос, и хрустальная люстра мелодично звякнула. — Ты собрался жениться на этой… на этой деревенской мышке? Опозорить отца перед советом директоров?
— При чем тут отец и директора? — Даниил сжал кулаки. — Я люблю её. А ты любишь только свой статус. Ты даже не знаешь, какая Алиса на самом деле. Она добрее тебя в тысячу раз. Она умеет радоваться мелочам, а ты задыхаешься от собственной желчи.
— Не смей! — Ирина Сергеевна шагнула к нему. — Я всю жизнь положила на то, чтобы ты вырос человеком, а не быдлом! Чтобы ты знал языки, играл на рояле, разбирался в искусстве! А она… она малюет мазню углём в вонючей коммуналке!
— Она художник, мама. Талантливый. Её работы уже заметили. И не смей называть её жилье вонючим. Там пахнет жизнью, а здесь — мавзолеем.
— Замолчи!
— Нет, это ты замолчи! — Даниил уже не сдерживался. — Я уеду. Насовсем. Если ты не примешь Алису, ты меня больше не увидишь. Я откажусь от наследства, от фамилии, от всего. Мне ничего от вас не нужно, кроме её улыбки.
Ирина Сергеевна побелела. Никогда сын не говорил с ней так. Внутри неё поднялась волна такой ледяной ярости, какой она не испытывала никогда. Эта ярость была древней, как мир, иррациональной, как огонь.
— Не нужны тебе деньги? — прошипела она. — Хорошо. Но знай: пока я жива, эта девка не будет моей невесткой. Я проклинаю тот день, когда ты встретил её. Будь она проклята за то, что разбивает семью! Пусть она сгинет! Пусть земля под ней горит! Я молюсь, чтобы она исчезла из твоей жизни навсегда! Чтобы сдохла, как собака под забором!
Даниил стоял, словно пораженный громом. Лицо матери исказилось гримасой, и в полумраке гостиной она показалась ему ведьмой с шабаша.
— Ты… ты сошла с ума, — прошептал он. — Ты желаешь смерти человеку, которого даже не знаешь.
— Я желаю счастья своему сыну! — выкрикнула она. — А она — препятствие. И я уберу это препятствие любым способом, который даст мне Бог или дьявол!
Даниил выбежал из дома. В ушах у него стучала кровь, перед глазами плыли красные круги. Он не помнил, как сел в машину, как завел двигатель. Он видел только одно — лицо матери, искаженное ненавистью, и слышал только её слова: «Сдохла, как собака».
Он набрал Алису.
— Лис, собирайся. Мы уезжаем. Прямо сейчас. К твоим родителям. Я больше не могу здесь находиться.
Она, почувствовав неладное в его голосе, не стала задавать вопросов. Сказала только:
— Я готова. Выезжай. Буду ждать у подъезда.
Через полчаса они выехали за город. Дорога была пустынной. Моросил дождь, асфальт блестел в свете фар. Алиса держала Даниила за руку, пытаясь успокоить.
— Дэн, что бы она ни сказала, это просто слова. Не гони так.
— Ты не слышала, что она сказала. Она пожелала тебе смерти. Моя мать пожелала тебе умереть. — Он стиснул руль. — Как можно быть такой?
— Злость — это болезнь, — тихо ответила Алиса. — Она просто больна. Давай остановимся? Передохнем? У тебя руки трясутся.
— Нет, я хочу скорее уехать оттуда. Подальше от этого склепа.
Скорость росла. Стрелка спидометра перевалила за сто двадцать. Даниил не замечал, как дорога сужается, как лес подступает к самым отбойникам. Он думал о матери, о проклятии, о том, что кровные узы иногда хуже кандалов.
— Дэн, пожалуйста, сбавь скорость, — попросила Алиса, и в голосе её впервые проскользнул страх.
— Всё хорошо, Лис, я опытный водитель.
В этот момент на дорогу выскочил лось. Огромная туша возникла из темноты прямо перед капотом. Даниил инстинктивно вывернул руль влево, на встречную полосу. Мокрый асфальт не держал. Машину закрутило в диком танце, словно щепку в водовороте.
Алиса вскрикнула. Даниил пытался выровнять траекторию, но силы инерции были неумолимы. Автомобиль вылетел с трассы, снес кусты и на полной скорости врезался в бетонный отбойник. Удар пришелся на сторону водителя. Сработали подушки безопасности, но было уже поздно.
Мир для Даниила погас мгновенно.
Алису, не пристегнутую (она всегда говорила, что ремень сковывает движения), выбросило через лобовое стекло. Она упала на мокрую траву в нескольких метрах от машины. Дождь капал на её лицо, смешиваясь с кровью. Она ещё жила. Она слышала запах озона и бензина, чувствовала, как холод проникает под кожу. Она думала о маме, о папе, о том, что не успела попрощаться. Она думала о Дэне. Боль была чудовищной, но длилась недолго. Через несколько минут сердце остановилось.
Часть 4. Зеркала и осколки
…В особняке на Крестовском острове Ирина Сергеевна сидела в кресле. Прошло всего два часа с момента ссоры, но ей казалось, что миновала вечность. Руки её дрожали. Она смотрела на александрит, который сейчас, при электрическом свете, казался не кроваво-красным, а мертвенно-зеленым, цвета старой меди.
Телефон зазвонил резко, как выстрел. На экране высветилось «Марк».
— Ирина Сергеевна… — голос друга сына был чужим, скрипучим. — Вы… вы сидите?
— Что случилось? Говори! — приказала она.
— Дэн… Он разбился. Трасса, лось, мокрая дорога… Он погиб сразу. И Алиса… её выбросило из машины… она мучилась, но умерла быстро. Скорая приехала, но было поздно.
Трубка выскользнула из рук Ирины. Удар о паркет прозвучал оглушительно, как звон похоронного колокола.
— Спасибо, что позвонил… — прошептали её губы механически, хотя Марк уже давно отключился.
Она попыталась встать, но ноги подкосились. Она медленно сползла по стене, цепляясь за обои ручной работы, сдирая их ногтями. Сознание не отключалось, а, наоборот, стало пугающе ясным. В голове, словно заезженная пластинка, крутились её собственные слова: «Пусть она сдохнет! Сдохнет, как собака!»
Её проклятие сбылось. Сбылось буквально. И забрало с собой её сына.
Она смотрела в темноту гостиной, и ей мерещились тени. Вот Алиса, с разбитым лицом, стоит в углу. Вот Даниил, с пустыми глазами, проходит сквозь стену.
Ирина Сергеевна провела на полу всю ночь. Она не плакала. Слез не было. Был только ледяной ужас и осознание того, что она убила своего ребенка. Своими словами. Своей ненавистью.
Утром её нашел муж, Андрей Викторович, вернувшийся из командировки. Он вызвал скорую. У Ирины Сергеевны диагностировали обширный инсульт. Левая сторона тела оказалась парализована.
Часть 5. Тишина и эхо
Прошел год. Ирину Сергеевну выходили лучшие врачи Европы. Она могла сидеть в кресле, могла говорить, хотя речь её стала медленной и тягучей, словно патока. Левая рука висела плетью, левая нога не слушалась.
Она жила теперь не в особняке, а в загородном доме — подальше от города, от людей, от памяти. Марк, друг Даниила, иногда навещал её. Она держала его за то, что он был последней ниточкой к сыну.
Однажды в конце осени, когда за окнами кружился первый снег, смешанный с дождем, Марк приехал не один. С ним была пожилая женщина в простом пальто и платке. Лицо её было спокойным, но глаза — глаза выдали всё. Это были глаза Алисы. Те же серые, с крапинками.
— Кто это? — спросила Ирина Сергеевна, сжимая здоровой рукой подлокотник кресла.
— Это Елена, — тихо сказал Марк. — Мама Алисы.
Ирина Сергеевна похолодела. Женщина подошла ближе и села на стул напротив, не спрашивая разрешения.
— Я пришла не судить вас, — заговорила Елена. Голос у неё был низкий, певучий, как у сказочницы. — Я пришла сказать, что прощаю вас.
— Прощаешь? — Ирина Сергеевна криво усмехнулась парализованной половиной рта. — Ты знаешь, что я пожелала ей смерти? Что я прокляла её? И мое проклятие убило их обоих!
— Ваше проклятие? — Елена покачала головой. — Нет, Ирина. Проклятия не работают так, как вы думаете. Слова — это не пули. Это семена. Они падают в почву. Но почва — это душа того, кто их произносит. Вы посеяли ненависть в своем сердце. И она отравила вас. А моя дочь и ваш сын… они просто оказались рядом. Это могла быть любая дорога, любая случайность. Зло, которое вы носите в себе, оно искало выход. И нашло.
Ирина Сергеевна смотрела на неё, не веря.
— Ты пришла меня мучить? Добивать?
— Нет, — Елина достала из сумки небольшую тетрадь в коленкоровом переплете. — Это дневник Алисы. Она много писала о Дане. О вашей семье. Она никогда не злилась на вас. Понимаете? Никогда. Она писала: «У его мамы, наверное, очень болит душа. Люди, у которых всё есть, часто самые несчастные. Им не за что бороться. Им осталось только охранять своё богатство от ветра».
Ирина Сергеевна взяла тетрадь дрожащей рукой. Она открыла страницу, и на неё пахнуло чем-то родным — запахом типографской краски и, как ни странно, полевыми травами. Она увидела рисунок на полях: профиль Даниила, спящего. Таким она его никогда не видела — расслабленным, счастливым, живым.
— Она любила его, — тихо сказала Елена. — И он любил её. Они не хотели ваших денег. Они хотели просто быть. Как деревья в лесу. Как птицы.
В комнате повисла тишина. Снег за окном валил всё сильнее, укрывая землю белым саваном.
— Что мне теперь делать? — еле слышно спросила Ирина Сергеевна. — Как жить с этим?
— Жить, — просто ответила Елена. — Каждый день. Помнить. И делать что-то хорошее. В память о них. Я не держу зла. У нас, деревенских, говорят: «На обиженных воду возят». Я не хочу быть обиженной. Я хочу, чтобы память о моей дочери была светлой. А ваш сын — он теперь часть этой памяти.
Елена поднялась. Ирина Сергеевна вдруг схватила её за руку своей здоровой рукой.
— Постой… Можно я… Можно я буду вам писать? Или… или помогать? У меня много денег, а они мне не нужны. Может, в деревне вашей нужна помощь? Школе? Библиотеке?
Елена обернулась. В её глазах блеснула слеза, но она улыбнулась.
— Библиотеке, Ирина Сергеевна, всегда нужны книги. И добрые дела всегда нужны. Только, — она помолчала, — делайте это не ради того, чтобы искупить вину. Вину не искупить деньгами. Делайте это просто так. От души. Как бы это сделала Алиса.
Она ушла. Марк проводил её до калитки и вернулся.
— Вы как, теть Ир? — спросил он.
Ирина Сергеевна смотрела в окно на снег. Там, за стеклом, кружились белые мухи, и ей вдруг почудилось, что в их танце мелькают две фигуры — юноша с тонкими чертами лица и девушка с длинной косой. Они шли по снегу, взявшись за руки, и не оставляли следов.
— Знаешь, Марк, — сказала она тихо. — Я ведь впервые в жизни вижу, как падает снег. Раньше я всегда смотрела на часы или в бумаги.
Эпилог. Полынь и свет
Через пять лет в деревне, где жили родители Алисы, открылся новый культурный центр. В нем были и библиотека с тысячами новых книг, и зал для выставок, и небольшая музыкальная школа. На фасаде здания висела скромная табличка: «Центр имени Даниила Верещагина и Алисы».
Ирина Сергеевна приезжала сюда два раза в год. Теперь она уже почти не хромала, рука понемногу действовала. Она сидела на скамейке у крыльца и смотрела, как деревенские ребятишки бегут на занятия.
Елена вышла из дверей, неся стопку книг.
— Опять приехали? А говорили, что нога болит.
— Болит, — согласилась Ирина Сергеевна. — Но здесь проходит. Здесь у меня сердце болит по-другому. Хорошо.
Они сидели рядом, две женщины, которых свела трагедия и разлучила пропасть, но которая теперь была почти заполнена.
— Посадила полынь у крыльца, — кивнула Елена на кустик серебристой травы. — Алиса любила её запах. Говорила, что это память.
— Память, — эхом отозвалась Ирина Сергеевна.
Она сняла с пальца кольцо с александритом. Камень, который когда-то менял цвет от зеленого до кроваво-красного, теперь, на свету, казался просто серым, под цвет осеннего неба.
— Хочу подарить его музею при центре, — сказала она. — Пусть висит под стеклом. Как напоминание.
— О чём? — спросила Елена.
— О том, что цена человека не в камнях, — тихо ответила Ирина Сергеевна. — А в том, сколько света он оставляет после себя.
Вдали зазвонил колокол сельской церкви. Снег пошел снова — крупный, пушистый, чистый. Ирина Сергеевна вдохнула горьковатый запах полыни и закрыла глаза. Ей показалось, что где-то рядом, за спиной, тихо зазвучал Шопен. Та самая мелодия, которую так любил играть её мальчик.
Она не обернулась. Она просто слушала.
