Дочь презирает мать за пьянство, пока не узнаёт, что та в 16 лет осталась одна после отказа всех родных. В ночь откровения девочка впервые обнимает маму не для галочки, а по-настоящему
Вера Зайцева поправила прядь волос, упавшую на глаза, и снова уставилась в окно. За стеклом, во дворе, Пашка Свиридов гонял мяч с пацанами, но каждые две минуты бросал взгляд на их подъезд. На Веру. На самую красивую девочку в параллели, а может и во всей школе. В этом Вера не сомневалась. У неё была тонкая талия, длинные ноги и глаза такого глубокого синего цвета, что учителя иногда сбивались на уроках, глядя в них.
— Чего лыбишься? — раздался скрипучий голос из кухни. — Опять этот Свиридов под окнами скачет? Слышь, Вера, ты бы шла лучше картошку почистила, чем красоту свою намыливать. Ею сыт не будешь.
Вера поморщилась, не оборачиваясь. Голос принадлежал матери, Татьяне Петровне, женщине, которую Вера привыкла считать своим главным жизненным «анти-примером».
— Мам, ну что ты начинаешь? — лениво протянула Вера.
— Я начинаю? — Мать вышла из кухни, вытирая руки о застиранный халат. Лицо её было бледным, с синевой под глазами — следствие бесконечных смен на сортировочной станции и вечерних посиделок с дешевым вином. — Я тебе правду говорю. Подумаешь, королева. Я вон, посмотри, — она ткнула пальцем в старенький сервант, где стоял потертый фотоальбом. — Тоже красавица была. И что?
Вера нехотя взяла альбом. Сквозь папиросную бумагу проступали снимки: девушка с льняными косами, улыбающаяся, тонкая, как березка. Та самая «красавица», на которой сейчас лица нет. Вера перевела взгляд с фотографии на мать. Разница была колоссальной. Словно время и жизнь высосали из той девушки все соки, оставив эту уставшую, обрюзгшую женщину.
— И что с тобой стало? — вырвалось у Веры.
— А то и стало, — мать вдруг села на табурет, и голос её потерял привычную язвительность. — Думала, красота — это пропуск в рай. Ан нет, это билет в один конец, и часто — не туда. От красивых все чего-то хотят, а сами ничего не дают. Я, глупая, думала, что жизнь — это праздник, который мне за красивые глаза устроят. А жизнь — это базар, дочка. И тут надо торговаться уметь, а не глазками хлопать.
— Я не буду, как ты, — отрезала Вера, захлопывая альбом. — Слышишь? Ни за что.
— И не надо, — неожиданно спокойно ответила мать. — Кто ж тебя заставляет. Только имей в виду: если бы мне тогда, в твои годы, к моей мордашке приложить хоть немного ума… Эх, да что теперь…
Впервые Вера посмотрела на мать не как на надоедливый придаток к квартире, а как на живого человека. Человека, которому, оказывается, тоже было больно.
— Мам… — Вера присела на корточки рядом с ней. — А почему ты… ну… пьешь-то?
— А ты как думаешь? — мать горько усмехнулась. — Чтобы забыть. Чтобы не выть по ночам от того, какую жизнь сама себе выбрала. Я ведь, Вера, детдомовская. И никому я на фиг не сдалась со своим горем. Только тебе.
Вера знала эту историю, слышала её сто раз, но сейчас она звучала иначе. Мать никогда не рассказывала её так подробно, так надрывно.
— Меня в шестнадцать выпнули из детдома, как цыпленка из инкубатора, — начала Татьяна. — Клюй — не хочу, а где зерно искать — не объяснили. Поступила в техникум, на бухгалтера. Учиться я любила, легко мне давалось. Но вокруг-то — жизнь! Дискотеки, мальчики, девочки-подружки, которые только и знали, что шушукаться о нарядах. Я быстро вписалась. Кукла Таня, звали меня. Думала, если со мной дружат и парни сохнут — значит, я счастливая.
Она замолчала, глядя в одну точку. В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь стуком мяча за окном.
— А знаешь, как я в детдоме оказалась? Не потому, что родители алкаши были, как я тебе врала. Врала, чтобы легче было. Чтобы ты не копалась. А правда хуже.
Татьяна глубоко вздохнула, собираясь с силами, словно перед прыжком в ледяную воду.
— Родители мои, твои бабка с дедом, молодые совсем были. Сами дети. Мать моя, Нина, забеременела в семнадцать, отца моего, Леонида, в восемнадцать расписали. Скандал был, но поженили. Сначала жили у её родителей, потом у его. Квартиру даже купили, кооперативную, помогли все. А потом… Лёня мой гулять начал. Загулял по-черному. Нина с дитем мыкается, устала, сил нет. Оставила меня ему как-то вечером, а сама к подружке пошла, проветриться. А он, папаша, вместо того чтобы с дочкой посидеть, отнес меня к её родителям. Мол, забирайте, ваша дочь дитё бросила и гуляет. Те продержали ночь, утром на работу — и к нам домой. Никого нет. Они меня — к его матери. А у той — медовый месяц, она замуж только выскочила, не до внуков. Она меня обратно, к Нининым родителям, и послала их куда подальше.
Вера слушала, затаив дыхание. Это была не та скупая история про «лишили прав», которую она знала.
— Нина потом вернулась. На пару месяцев все устаканилось. Потом снова. А потом… Лёня любовь нашел. Настоящую. У матери моей мать умерла, отец быстро женился, и стало им не до дочери с внучкой. Лёня вообще от меня открестился. И Нина… она сломалась, Вера. Ей восемнадцать было. Она осталась одна, в пустой квартире, с ребенком на руках, без денег, без помощи, и с чувством, что она — хуже некуда, раз от неё все отказались. Она думала, если отдаст меня, то сможет начать заново. Сначала временно, потом и навсегда. И подписала отказную. Легко вздохнула и упорхнула.
Мать замолчала, сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки.
— Я нашла её потом. Всю жизнь мечтала. Выследила, подошла. А она на меня смотрит пустыми глазами и говорит: «Девушка, вы ошиблись. Моя дочь умерла». И ушла. А рядом девчонка бежала, на пару лет меня младше, спросила, кто это. Она ответила: «Никто, просто человеку плохо стало». Понимаешь? Я для неё — никто. Мертвый ребенок, который воскрес и явился портить ей новую, счастливую жизнь без обузы.
По щекам Веры потекли слезы. Она смотрела на мать и видела не алкашку в засаленном халате, а ту самую девушку с фотографии, которую предали все, кому она должна была быть дорога. Мать, которую никто никогда не любил просто так. Просто за то, что она есть.
— А мой отец? — еле слышно спросила Вера.
Татьяна криво усмехнулась, вытирая глаза уголком халата.
— А это, дочка, классика жанра. Сынок богатеньких. Приехал в общагу к другу, увидел меня, юную, глупую, красивую. Закружил голову. Наобещал с три короба. А как я сказала про беременность, так сразу мамочка его прикатила на черной «Волге». Вся общага из окон повысовывалась. Деньгами передо мной трясла, кричала, что я охотница за приданым, что я совратила её мальчика. Сказала, что у него невеста, и чтоб я исчезла. А я и не сопротивлялась даже. Сил не было. И гордости. Куда уж мне, детдомовской, против них?
Вера поднялась с колен. В голове у неё что-то переключилось, щелкнуло. Весь её мир, где она была центром вселенной, где Пашка Свиридов и его ухаживания казались верхом достижений, вдруг показался мелким и никчемным. Рядом стояла женщина, которая вынесла столько, сколько Вере и не снилось. И эта женщина была её мамой. Единственным родным человеком.
— Мам, — Вера шагнула к ней и обняла, крепко-крепко, как в детстве. — Прости меня. Я дура.
— Ты чего? — опешила Татьяна, застыв с поднятыми руками. — Ты чего, Вер? Случилось что?
— Случилось, — Вера зарылась лицом в материнское плечо, пахнущее больницей и дешевым мылом. — Я поняла, какая ты у меня сильная. Я поняла, как я тебя люблю. И я никогда, слышишь, никогда тебя не брошу. Мы со всем справимся. Только не пей больше. Пожалуйста. Я тебя очень прошу.
Татьяна Петровна стояла, боясь пошевелиться. К ней никто и никогда не приходил с покаянием. К ней всегда приходили с претензиями. А тут её восемнадцатилетняя дочь, её красивая, гордая, колючая дочь, стояла и плакала у неё на плече.
— Верунчик… — прошептала мать, и голос её сорвался. — Доченька… я… я попробую. Ради тебя.
В тот вечер они проговорили до полуночи. Обо всем. О страхах, о надеждах, о том, как Вера боялась, что мать умрет, а Татьяна боялась, что дочь повторит её судьбу. Когда Вера наконец уснула, Татьяна вышла на кухню, открыла заветный буфет, достала початую бутылку, долго смотрела на неё, а потом решительно вылила содержимое в раковину. Стекло звякнуло о стекло, когда она ставила пустую бутылку обратно.
Два года пролетели как один миг, наполненный работой, учебой и тихой, непривычной семейной гармонией. Татьяна сменила работу. Ушла с сортировочной станции, устроилась в локомотивное депо помощником машиниста. Платят не намного больше, но чище и спокойнее. А главное — там не пили. Там нужно было держать голову холодной.
Вера училась в выпускном классе, и училась хорошо. Пашка Свиридов, который, как выяснилось, вовсе не был простым парнем с района, а сыном преподавателей университета, тоже готовился к поступлению. Они встречались, и Вера честно сказала ему: «Никаких глупостей. У меня планы. Я маме помогаю, мы сами всего добиваемся». Пашка только кивал и соглашался. Ему нравилась её новая серьезность, её целеустремленность.
Однажды весной, за пару месяцев до выпускного, Вера возвращалась из библиотеки и увидела маму… улыбающейся. Татьяна стояла у подъезда и разговаривала с мужчиной. Высоким, подтянутым, в очках, с сединой на висках. Он что-то рассказывал, а мама смеялась — легко, звонко, совсем не так, как она смеялась дома.
— Мам, привет, — Вера подошла ближе.
— А, Вер, знакомься, это Глеб, — мама слегка смутилась. — Мы… вместе работаем. В депо.
— Очень приятно, Вера, — мужчина протянул руку. — Глеб Аркадьевич. Много о вас слышал. Ваша мама вами очень гордится.
Вера внимательно посмотрела на него, потом на маму. Мама разрумянилась, глаза блестели. Она выглядела лет на десять моложе.
— Глеб Аркадьевич, а проводите маму до дома? А я тут в магазин зайду, — быстро сказала Вера и нырнула в дверь продуктового, оставив их вдвоем.
Вечером она застала маму на кухне задумчивой.
— Ну? — с порога спросила Вера.
— Что «ну»? — сделала вид, что не понимает, Татьяна.
— Рассказывай давай.
— Да рассказывать нечего, Вер. Мы с ним в одной школе учились. Он на два класса старше. Он тогда… нравился мне очень. А потом я с твоим отцом встретилась, дура была, все испортила. Он потом женился, детей вырастил, развелся. И вот встретились… Случайно.
— Случайно, — хмыкнула Вера. — Мам, ты посмотри на себя. Ты же расцвела. Иди к нему. Не упускай свой шанс. Ты заслужила счастье больше всех, кого я знаю.
— Да что ты, Вер, — отмахнулась Татьяна, но по глазам было видно, как ей важны эти слова.
Выпускной был особенным. Вера кружилась в вальсе с Пашкой в школьном зале, а в стороне стояла её мама — в красивом синем платье, с легкой укладкой, и разговаривала с Глебом Аркадьевичем. Классная руководительница, Марья Ивановна, подошла к Татьяне:
— Татьяна Петровна, это вы? Не узнала совсем. Вы просто светитесь! А где же Вера?
— Вера вон, танцует, — с гордостью кивнула Татьяна.
В тот вечер случилось то, чего Вера ждала и о чем догадывалась. Глеб Аркадьевич сделал маме предложение. Без кольца, без лишнего пафоса, просто взял её за руку и сказал: «Таня, хватит нам поодиночке. Давай попробуем вместе».
Через полгода они пожались тихо, расписались в загсе и посидели узким кругом: Вера с Пашкой, его родители, да двое взрослых сыновей Глеба, которые приехали из другого города и сразу приняли Татьяну, увидев, как она смотрит на их отца.
Прошло восемь лет.
Вере тридцать. Она сидит в уютном кресле в своей квартире, на руках у неё спит трехлетняя дочка, Аленка. Пашка, её муж, профессор, как и его отец, возится на кухне с ужином.
В дверь звонят. Вера открывает — на пороге стоит мама. Татьяне пятьдесят пять, но выглядит она лет на сорок пять. Подтянутая, с легкой улыбкой, в модном пальто. С ней Глеб, который несет огромный торт.
— Бабуля! — Аленка просыпается и спрыгивает с рук, бежит к Татьяне.
— Солнышко мое! — Татьяна подхватывает внучку на руки, кружит.
Вечером, когда девочка засыпает, женщины сидят на кухне вдвоем. Пьют чай с тем самым тортом.
— Мам, — говорит Вера, глядя в окно на вечерний город, — я так счастлива. И за себя, и за тебя. Ты даже не представляешь.
— Представляю, дочка, — Татьяна гладит её по руке. — Это ты меня сделала счастливой. Ты тогда, помнишь, подошла, обняла, сказала, что не бросишь. Я ведь тогда впервые в жизни почувствовала, что я кому-то нужна. Не за что-то, а просто так.
— Мам, а расскажи Аленке? Когда она подрастет? Расскажи ей свою историю. Про детдом, про бабушку Нину, про то, как ты смогла все пережить и стать той, кто ты есть. Она должна знать, какая у неё сильная бабушка.
Татьяна задумчиво смотрит на чайную ложку.
— Страшно, Вер. Не хочется её пугать.
— Не пугать, а вдохновлять. Чтобы она знала: если бабушка смогла из такой ямы выбраться и стать счастливой, то и у неё всё получится. Чтобы она никогда не думала, что красота — это главное. Чтобы знала цену настоящей любви. Той, что не предает.
Татьяна молчит долго. Потом поднимает глаза, и в них стоят слезы, но это слезы не боли, а светлой грусти и благодарности.
— Хорошо, дочка. Расскажу. Пусть знает. Пусть помнит.
Они обнимаются, две женщины, прошедшие через бури и нашедшие свой тихий, счастливый берег. А за окном тихо падает снег, укрывая город белым, чистым покрывалом, обещая новое утро, новую жизнь и новые истории, в которых обязательно будет счастье.
В спальне тихо посапывает Аленка, которой завтра предстоит узнать удивительную историю её бабушки — историю о том, как важно вовремя понять, что самое главное богатство в жизни — это не внешность, не деньги, а тот самый человек, который всегда рядом и который любит тебя просто так.
А Пашка, закончив с посудой, заходит в комнату, обнимает Веру и шепчет:
— О чем задумалась?
— О том, что мы с мамой написали нашу жизнь заново, — улыбается Вера. — И получилось очень красиво.
