Она прятала шрам под платком, а душу — в вышивке рябины. Сестра называла её «негожей» и решила судьбу чужими руками: подложила фотографию в альбом, присушила к мужчине, которого та боялась
1960 год, город Горький
Анна Михайловна сидела за ножной швейной машинкой «Зингер», мерно покачивая ногой в стоптанном домашнем тапке. Механизм тихо поскрипывал, игла деловито втыкалась в плотный батист. В комнате пахло нагревшимся металлом, маслом и свежим ситцем. Сегодня она заканчивала работу над платком — не просто платком, а настоящим произведением искусства. По краю уже легла затейливая тесьма кремового цвета, которую она выменяла на рынке у приезжей торговки на полкило домашнего масла. Оставалась самая малость — вышить в углу веточку рябины. Анна взяла иголку, вдела тонкую нить и замерла, глядя на блики солнца на стене. Рябина — горькая ягода, но птицы её любят. Как и её, Анну, кажется, никто не любит, кроме племянника, который сейчас сладко посапывал в соседней комнате.
Она отложила шитье и подошла к треснутому зеркалу в прихожей. Платок она пока не надела — проверяла, как ляжет вышивка. В зеркале отражались удивительные глаза — большие, серые, с поволокой, и тонкие, будто нарисованные углем, брови. Но ниже… Анна провела пальцем по шраму. В три года, в лихом 42-м, старшая сестра, оставшись с ней нянчиться, на минуту отвлеклась на кипящее белье, а маленькая Аня потянулась за игрушкой и упала лицом на чугунную ножку кровати. Удар рассек нижнюю губу и подбородок. Врач в районной больнице тогда лишь равнодушно бросил: «Срастется, не до красоты сейчас». Срослось. Но губа так и осталась с заметным рубцом, который тянулся вниз, делая улыбку Анны немного кривой, а шрам на подбородке напоминал белую нитку.
— Кому я такая нужна? — шепнула она своему отражению и быстро замотала лицо новым платком, спрятав концы под воротник кофты.
Услышав, как хлопнула входная дверь, Анна вздрогнула. В коридор влетела сестра, Екатерина, раскрасневшаяся с мороза. Она с грохотом поставила сумку на пол, даже не взглянув на чисто вымытые половицы.
— Ань, ну когда там вашу библиотеку откроют? Я заходила — там всё еще забором огорожено. — Катя стянула с ног резиновые сапоги и, оставив их посреди прихожей, прошла на кухню.
Анна вздохнула, подобрала сапоги сестры, поставила их на газету у печки и только потом ответила:
— Через две недели обещали. А что случилось?
— Да понимаешь… — Катя заговорщицки понизила голос, хотя в квартире, кроме них и спящего малыша, никого не было. — У нас с Миколой отпуск выгорит. Хотим к его родне в Литву съездить, в Каунас. На целых десять дней! Представляешь? Ты как на это смотришь?
Анна пожала плечами, принимаясь собирать со стола посуду.
— Я? Да никак. Мне на работу скоро.
— Ах, брось! — Катя всплеснула руками. — Ну какая работа? Подумаешь, ремонт в библиотеке! Ты поедешь с нами. Присмотришь за Егоркой, а мы с Миколой хоть немного отдохнем, по гостям походим. Ну пожалуйста, Анечка! Я же знаю, ты безотказная.
— Кать, я там никого не знаю, язык чужой…
— Так мы все по-русски говорим! — перебила сестра. — И потом, это же возможность! Ты в своем Горьком кроме как на работу да в лавку ни ногой. А там Европа, старый город! Сходишь в костел, на базар… Развеешься!
Уговаривала Катя долго, и Анна, как всегда, сдалась. Она чувствовала себя обязанной сестре. Катя вырастила её после смерти матери, вытащила из детдома, куда их определили, когда отец-фронтовик, вернувшийся с войны зверем, просто собрал вещи и исчез. Кате тогда было пятнадцать, она добилась опекунства, работала день и ночь. Анна была ей благодарна, но груз этой благодарности с годами становился всё тяжелее. Она была не просто сестрой, а приживалкой, нянькой, вечной должницей.
Дорога в Каунас заняла больше суток. Поезд мерно стучал колесами, Егорка капризничал, а Катя без умолку рассказывала о семье мужа. Особенно о его старшем брате.
— Станислав, — говорила Катя, поправляя подушку. — Он старше Миколы на десять лет, а старше тебя, выходит, лет на пятнадцать. Военный, инженер, человек серьезный. Был женат, да не сложилось, развелся. Детей нет. И такой, знаешь, основательный, при деньгах, с жильем. Мужик что надо!
Анна насторожилась. Она посмотрела на сестру поверх платка, закрывавшего пол-лица.
— Катя, ты к чему это клонишь?
— А ни к чему! — Катя сделала невинные глаза. — Просто рассказываю. Подумала я, Аня… Ты уже не девочка, двадцать второй год пошел. Всё одна да одна. А Станислав… Он мужик взрослый, ему не красота нужна, а хозяйка, мать его будущим детям. Он, если что, всё знает. Я Миколе про тебя рассказала, а он брату написал. Нормально он отреагировал.
— Ты… ты что удумала?! — Анна вскочила с полки, больно ударившись головой о багажную полку. — Ты меня замуж собралась сплавить, как мебель ненужную? Я тебе балласт, да? Решила отделаться?
— Тише ты! Ребенка разбудишь! — зашипела Катя. — Какая ты неблагодарная! Я о тебе забочусь! Кто тебя такую замуж возьмет? Сама подумай. Сидишь в своих платках, как монашка, от людей прячешься. А Станислав — это шанс! Ему не модель нужна. Одумайся!
— Такая? — Анна сорвала с головы платок, трясущейся рукой откинула его на сиденье. — Такая, как я? Ты посмотри! Кому я нужна с этим? И ты мне это говоришь? Сестра?
Катя поджала губы, но в ее глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодная решимость.
— Не ори. Он всё знает, я же сказала. И потом, не тебе выбирать. Поживем — увидим. Может, он тебе сам понравится.
Анна села в угол, натянула платок обратно и отвернулась к окну. За стеклом проплывали серые поля, редкие деревеньки, и на душе было так же пусто и холодно. «Негожая» — это слово теперь звучало в ее голове голосом сестры.
Каунас встретил их мокрым снегом и готическими шпилями, уходящими в низкое небо. Семья Миколы жила в старом районе, в квартире с высокими потолками и изразцовой печью. Свекровь, полька по происхождению, пани Ядвига, встретила гостей настороженно, но с достоинством. Высокая, сухая старуха с седыми волосами, уложенными в тугой пучок, она окинула Анну цепким взглядом, задержалась на платке и едва заметно хмыкнула.
Станислав пришел к ужину. Анна, помогавшая накрывать на стол, услышала тяжелые шаги в коридоре и низкий, властный голос. Когда она вошла в столовую, он уже стоял у окна, высокий, широкоплечий, в кителе без погон. У него было жесткое, словно высеченное из камня лицо с тяжелой челюстью и глубоко посаженными глазами. Взгляд упал на Анну, и она почувствовала, как краска заливает щеки под платком. Она опустила глаза и быстро поставила тарелку на стол.
— А это наша Анечка, — пропела Катя. — Скромница у нас, рукодельница. Всё по дому умеет.
— Здравствуй, Анна, — голос у Станислава был низкий, с легким акцентом. — Садись, не стой.
Весь ужин Анна просидела как на иголках. Катя и Микола оживленно болтали, пани Ядвига степенно кивала, а Станислав изредка бросал на Анну взгляды. Он не пялился, не косился на шрам, она это чувствовала. Но от этого было только страшнее. Что он там себе думает?
— У нас завтра выходной, — неожиданно сказал он, когда подали чай. — Анна, я могу показать вам город. Старый город, музей чертей, костел Витовта Великого. Есть у нас что посмотреть.
Анна подняла на него глаза, полные ужаса.
— Я… я не знаю. Мне с Егоркой надо…
— Егорка с нами побудет, — тут же вклинилась Катя. — Иди, погуляй. Что ты всё в четырех стенах?
Прогулка не состоялась. Анна сослалась на головную боль и закрылась в маленькой комнатке, которую им выделили. Она злилась на себя, на сестру, на этого чужого властного мужчину. Две недели в Каунасе превратились в пытку. Станислав был вежлив, предупредителен, один раз принес ей букет сухих осенних листьев, завернутых в промасленную бумагу. Но Анна шарахалась от него, как дикая кошка. Она специально повязывала платок так, чтобы он не сползал, но заметила, что Станислав смотрит ей в глаза, а не на подбородок.
Перед отъездом он остановил её в прихожей.
— Анна, я знаю, что ты дичишься. Не надо. Я хочу, чтобы ты приехала еще. Весной, например. У нас тут сады цветут — красиво.
Она молчала, комкая в руках кончик платка.
— Я подумаю, — еле выдавила она.
Катя, провожая их, шепнула что-то пани Ядвиге, а та лишь многозначительно кивнула.
Вернувшись в Горький, Анна ожидала, что забудет эту поездку как страшный сон. Но вышло иначе. Через неделю она поймала себя на том, что рассматривает фотографию, где все снялись в гостиной у Ядвиги. Станислав стоял у стены, чуть в стороне, серьезный, с чуть заметной морщинкой на переносице.
Она стала часто вспоминать его голос, его спокойные манеры. Он не пытался залезть ей в душу, не делал комплиментов её глазам (что было бы ложью, прикрывающей правду о шраме), он просто был рядом. И этот образ, который в Литве пугал её, теперь манил какой-то неведомой силой.
Анна заметалась. Она ругала себя последними словами, называла дурой. Ну как можно скучать по человеку, которого боялась? Но чувство росло, как снежный ком. Она выходила в парк и представляла, что видит его фигуру среди деревьев.
И однажды это случилось наяву.
Январь выдался морозным. Анна, возвращаясь со смены в библиотеке, решила сократить путь через парк. Было тихо, снег скрипел под ногами, ветки гнулись под шапками снега. Она подняла глаза и замерла. Навстречу, тяжело ступая по хрустящей тропе, шел он. В тяжелой шинели, в шапке-ушанке, из-под которой виднелись седые виски.
— Станислав? — выдохнула она, и пар облачком вырвался изо рта.
— Здравствуй, Анна. — Он подошел ближе, и она заметила, как блестят его глаза. — Я телеграмму Катерине дал. Она сказала, ты в парке гуляешь. Вот я и пошел тебя искать.
— Зачем? — только и смогла спросить она.
— Просто захотел тебя увидеть. — Он говорил просто, без пафоса. — Можно я возьму твою сумку?
Она отдала сумку, не чувствуя рук. Они пошли рядом. Он рассказывал, что взял отпуск за свой счет, что хотел посмотреть город, но на самом деле — он смотрел на неё. И впервые Анна не чувствовала страха. Только удивление и робкую радость.
Они гуляли три дня. Были на ярмарке, в кино, в краеведческом музее. Он был внимателен, но ненавязчив. В последний вечер, когда они стояли у её подъезда, он взял её за руку. Ладонь у него была большая, шершавая, но теплая.
— Аня, я не умею цветисто говорить. Скажу прямо: поедешь со мной в Литву? Насовсем. Женой моей будешь.
У неё перехватило дыхание. В голове билась мысль: «Это безумие, ты его не знаешь». Но сердце кричало: «Соглашайся!» Она посмотрела на него, на его твердый подбородок, на серьёзные глаза, и кивнула.
— Да.
Первые годы в Литве были похожи на сон. Сладкий, немного тревожный, но манящий. Станислав оказался мужем строгим, но справедливым. Он много работал, часто ездил в командировки. Анна занималась домом, а через два года родила первенца — Паулиса. Еще через два — второго сына, Андрюса. Свекровь, пани Ядвига, сначала держалась холодно, но, увидев, как Анна управляется с детьми и по дому, сменила гнев на милость. Платки Анна носить не перестала, но дома, в кругу семьи, уже могла ходить с открытым лицом. Пани Ядвига как-то сказала: «Ерунда это всё, дочка. Умная женщина может и не такое украшением сделать». Но Анна всё равно стеснялась выходить в город без платка.
Казалось, жизнь наладилась. Но внутри Анны росло глухое раздражение. Оно приходило волнами. Когда Станислав был в отъезде, она места себе не находила, ждала его, готовила его любимые блюда. Но проходило два-три дня после его возвращения, и её начинало душить чувство, будто стены сдвигаются. Его привычка громко стучать сапогами, его манера командным тоном просить подать ужин, его равнодушие к её вышивкам — всё начинало бесить. Она ловила себя на мысли, что хочет сбежать. Но стоило ему уехать снова, как тоска возвращалась, и она снова ждала его как манну небесную. Эти американские горки выматывали душу.
Однажды вечером, через десять лет такой жизни, Анна сидела за столом и смотрела, как Станислав доедает уху.
— Стась, — позвала она. — Я хочу к Кате съездить. С детьми. Проведать её.
Он даже не поднял головы.
— Не выдумывай. Летом обещали сами приехать. Ты мне тут нужна. У меня завтра банкет по случаю награждения, приведи в порядок мундир.
— Можно я с тобой пойду? — спросила она тихо, хотя знала ответ.
— Зачем? Там все дамы при параде будут. А ты… — он бросил взгляд на ее платок, который она неизменно повязывала при выходе из дома. — Ты опять замотаешься, как партизанка. Я устал от шушуканья за спиной. У тебя что, дел дома нет?
— Дел? — Анна почувствовала, как внутри закипает давно сдерживаемая злость. — Стирка, готовка, уборка, дети. А ты? Ты меня за домработницу взял или за жену? Мы когда в последний раз в кино ходили? Гуляли? Ты со мной разговариваешь, только когда жрать просишь или форму подать!
Станислав медленно поднял на неё глаза. В них не было злости, было ледяное спокойствие.
— Язык придержи. Я тебя из грязи вытащил. Из нищенки в Горьком в офицерскую жену превратил. Сиди и не рыпайся. Кому ты нужна, кроме меня? На лицо своё посмотри. Негожая ты. И не забывай об этом.
Анна осеклась. Это слово — «негожая» — ударило её под дых. Оно стерло десять лет её жизни, превратив обратно в ту испуганную девушку в платке. С того дня он начал поднимать на неё руку. Редко, но больно. И каждый раз приговаривал: «Негожая, а туда же — характер показывать».
В одно из воскресений, когда Станислав был в очередной командировке, Анна полезла на антресоль, чтобы достать зимние вещи детей. Перебирая старый хлам, она наткнулась на свой альбом с фотографиями, который привезла из Горького. Давно она его не открывала. Села на пол, положила альбом на колени и начала листать.
Вот они с Катей на набережной, она в своем неизменном платке. Вот Микола с братом жарят шашлыки в лесу. Вдруг её взгляд упал на уголок другой фотографии, торчащей из-под плотного картонного листа. Она аккуратно подцепила его ногтями и вытащила глянцевый квадрат. У неё перехватило дыхание. Это было её фото, сделанное ещё в Горьком, на день рождения, когда Катя уговорила её снять платок «для истории». Анна тогда отдала единственный экземпляр сестре, наказав никому не показывать. Как эта фотография оказалась здесь, в Литве, в её альбоме? Она никогда её сюда не вкладывала.
В голове что-то щелкнуло. Она вспомнила слова старой бабки в их горьковском дворе, которая шептала про привороты: «Фотку чужую в альбом положи, да наговор прочти — и прикипит человек, сам не поймет зачем». Вспомнила Катину настойчивость перед поездкой, её странный шепот со свекровью. Вспомнила свои скачки настроения — от дикой любви до ненависти. И вспомнила тот момент, когда Станислав в парке… тогда, десять лет назад, она пошла за ним как завороженная, сама не понимая почему.
Руки у неё задрожали. Она скомкала фотографию, потом нашла спички и старую пепельницу. Поднесла спичку — уголок снимка почернел, вспыхнул, и лицо её, молодое, без платка, с этим шрамом, исказилось в огне и превратилось в черный пепел. Анна смотрела на пламя, и ей казалось, что вместе с фотографией сгорает тяжелая цепь, которую она носила на сердце десять лет. Стало легко. Пусто и легко.
Она убрала пепел в блюдце, но выбросить забыла.
В тот же вечер неожиданно вернулся Станислав — командировку сократили. Он прошел на кухню и сразу заметил блюдце с пеплом и недогоревшим глянцевым уголком. Взял его в руки, повертел. Глаза его сузились.
— Это что? Письма жжешь? Любовника завела, пока меня нет?
— Нет, — Анна удивилась своему спокойствию. — Это я фотографию свою жгла.
— Какую фотографию?
— Ту, что ты сюда привез, — она кивнула на альбом. — Ту, которую Катя тебе или твоей матери дала для приворота. Я всё поняла, Стась. Я знаю.
Блюдце выпало из его рук и разбилось о пол. Он побледнел так, что даже губы стали белыми. Смотрел на неё долго, тяжело, а потом молча вышел из кухни. В ту ночь он не тронул её, просто лег на краю кровати и ворочался до утра.
Утром Анна приняла решение. Она пошла на почту и отправила письмо давней подруге в Горький — Таисии, с которой изредка переписывалась все эти годы.
«Тая, здравствуй. Положение моё отчаянное. Я решила уйти от мужа, но он не отпустит просто так. Ты писала, что ищешь сиделку для своей тётки в деревне, в Вологодской области. Если предложение ещё в силе, я согласна. Мне некуда больше идти. Твоя Аня».
Ответ пришел через месяц. Таисия согласна. Дождавшись очередной командировки мужа, Анна быстро собрала вещи. Сыновьям — Паулису было уже девять, а Андрюсу семь — она сказала, что они едут в гости к тете в Россию, на Родину мамы. Свекрови отнесла ключи, соврав про внезапную смерть дальней родственницы. Заперла дверь, ключ оставила соседке и, схватив детей за руки, уехала на вокзал.
Деревня Ключевка встретила их сугробами по пояс, тишиной и запахом дыма из печных труб. Дом тетки Таисии, бабы Нюры, стоял на краю села. Сама баба Нюра оказалась шустрой старухой лет семидесяти с живыми глазами и острым языком.
— Проходите, гости дорогие! — засуетилась она. — Тая писала про вас. Живите, места хватит. Мне помощница позарез нужна. А ребятишки вон какие славные! В школу местную определим, не волнуйся.
В первую же ночь, уложив детей, баба Нюра достала пузатую бутылку с мутной жидкостью.
— Ну, Аня, за новую жизнь! — она чокнулась граненым стаканом с Анной. — Рассказывай, что за напасть с тобой приключилась.
Анна, сама не ожидая от себя, выложила всё: про приворот, про фотографию, про жизнь в клетке, про слово «негожая», которое её преследовало.
Баба Нюра слушала, качала головой, прихлебывала настойку. Когда Анна закончила, старуха стукнула ладонью по столу.
— Так и есть! Приворот — он и есть. Я таких делов навидалась. Мою Таюшку тоже один хмырь привораживал, но она девка ученая, вовремя спохватилась, к бабке одной сходила. Сняли. А ты вона как долго мучилась. А когда фотку сожгла — весь морок и спал. Чистое дело — магия. Сгниет теперь твой Станислав. За такие дела расплата всегда приходит.
— Не хочу я ему зла, — тихо сказала Анна.
— А зло уже не ты делаешь, оно само себя делает. Ты о себе думай. И о детях.
Жизнь в Ключевке покатилась по новым рельсам. Анна устроилась в школу учительницей русского и литературы — как раз было место. Мальчики сначала скучали по отцу, по городу, но быстро втянулись. Простая деревенская жизнь, рыбалка, сенокос — им даже нравилось. Анна по-прежнему носила платок, но как-то незаметно для себя стала спускать его ниже, а потом и вовсе сняла. Местные мужики косились, бабы судачили, но Анна вдруг поняла, что ей всё равно. Она работала в школе, её уважали, дети её любили. А учитель математики, Сергей Петрович, молодой еще мужик, тридцати двух лет, всё чаще заглядывался на неё. Он носил ей дрова, чинил прохудившуюся крышу у бабы Нюры, приносил то ведро картошки, то банку меда.
— Слышь, Аня, — как-то сказала баба Нюра. — А че ты на Сергея-то не глядишь? Мужик золотой, непьющий, с руками. С лица воду не пить, а шрам твой… дак он и не замечает его вроде. Душа у тебя красивая, а он это чует.
Анна отмахивалась. «Не до того», «замужем еще официально», «кому я с двумя детьми нужна» — находила она отговорки.
Прошло пять лет. Старший, Паулис, поехал поступать в педагогический в Вологду. Анна ездила с ним, помогала устроиться в общежитии. Всё прошло спокойно, никто её не искал. Но через год, когда она снова приехала навестить сына, на вокзале она нос к носу столкнулась с Миколой, своим бывшим зятем. Он шел по перрону, увидел её, остановился.
— Аня? — Он выглядел постаревшим, осунувшимся. — Ты? Жива?
— Жива, Микола, как видишь. — Она говорила спокойно, глядя ему прямо в глаза без платка. — Что тебе надо?
— Как что? Стась тебя ищет. Мы все ищем. Ты понимаешь, что ты наделала? Он с ума сходит, мать его плачет. Дети где?
— Дети со мной. И они не твоего брата дети, а мои, — отрезала Анна. — И Станиславу передай, что я знаю про фотографию. И про приворот. Всё знаю. И прощения мне от него не надо, нам нечего делить. Свободны.
— Приворот? — Микола попятился. — Ты что несешь? Какая фотография?
— Та, которую твоя мать от Кати получила. Не делай из меня дуру. И Катьке моей привет передай, если увидишь. Скажи, что я ей не сестра больше.
Она развернулась и ушла, оставив Миколу стоять на перроне с открытым ртом.
Через месяц после той встречи в дверь бабы Нюры постучали. Анна глянула в окно и обмерла: во двор заходил худой, сгорбленный человек, опираясь на палку. Это был Станислав. Но не тот властный военный, а согнутый болезнью старик, с желтым лицом и трясущимися руками.
Она вышла на крыльцо.
— Зачем приехал?
— Посмотреть на тебя, — голос его был сиплым. — И на сыновей. Я умираю, Аня. Врачи не знают, что со мной. Теряю вес, силы уходят. Понял я… про фотографию ту. Мать перед смертью повинилась. Сказала, что ведьма ей сказала — за чужую судьбу, которую перекроил, жизнью заплатишь. Вот я и плачу.
Анна смотрела на него и не чувствовала ни жалости, ни злости. Только пустоту.
— Сыновья в школе. Вечером придут, увидишь. В дом заходи.
Он вошел, сел на табурет. Баба Нюра подала ему чаю, глядя на него как на экспонат в кунсткамере.
— Я дам тебе развод, — неожиданно сказал Станислав. — Бумаги я привез. И детям не препятствую. Пусть живут с тобой. Видать, не я их отец, а тот, кто по сердцу тебе.
— Есть тут один человек, — тихо сказала Анна. — Сергей. Он за мной ухаживает.
— Знаю. Я его у калитки видел, когда шел. Молодой, здоровый. И на тебя смотрит… как на икону. В общем, решай свои дела. А мне пора. Дай только на ребят взглянуть.
Он дождался Паулиса и Андрюса. Те вошли, остолбенели при виде отца. Разговор был коротким и неловким. Станислав посидел с ними полчаса, погладил по головам, встал и ушел. Через полгода Анна получила письмо от Миколы: «Стась умер. Похоронили на кладбище под Каунасом».
Свадьбу сыграли скромно, в деревенском клубе. Анна была в простом ситцевом платье, которое сшила сама, и без платка. Сергей Петрович, счастливый до невозможности, не отходил от неё ни на шаг. Он был моложе её на пять лет, но глядел на неё такими глазами, будто она была самым ценным сокровищем в мире.
— Ну что, негожая, — шепнула она себе в зеркало, глядя на отражение, и усмехнулась. — Видишь, как бывает. Негожая, да кому-то и нужная.
Через год у них родилась дочь. Назвали Катериной — в честь сестры, с которой Анна всё ещё не разговаривала. Но когда пришло письмо от Кати, полное слез и раскаяния, Анна решилась на встречу. Катя приехала в Ключевку сама, похудевшая, поседевшая, уже немолодая женщина.
Они сидели на крыльце, пили чай из самовара, и Катя, глотая слезы, говорила:
— Прости меня, Аня. Дура я была. Завидовала тебе, что ты чистая душой, что ты не такая, как я, продажная. Я думала, приворот — это во благо. А оказалось — на горе всем. И Стась сгорел, и моя жизнь не задалась. Микола меня бросил, как узнал про всё. Сказал, что с ведьмой жить не хочет.
— А ты и есть ведьма, Катя, — вздохнула Анна. — Только не та, что с зельем, а та, что сестру родную не пожалела.
— Прости… — только и могла вымолвить Катя.
Анна долго молчала, глядя на закат, который золотил верхушки берез. Рядом в палисаднике возился Сергей, поправляя забор. Из дома слышались голоса сыновей и плач маленькой Кати.
— Черт с тобой, — сказала наконец Анна. — Живи. Приезжай иногда, на внучку посмотришь. Но чтобы духу твоего ведьмовского тут не было. Я себе новую жизнь выстроила, без приворотов и обмана.
Катя уехала наутро, а Анна долго стояла на крыльце, смотрела ей вслед и думала о том, как причудливо тасуется колода. Если бы не зло сестры, не было бы этого побега, не было бы этой деревни, не было бы Сергея и маленькой Кати. Не было бы этого заката, этого покоя в душе. И, может быть, не было бы её самой — настоящей, освободившейся от морока, от стыда, от проклятого слова «негожая».
Она улыбнулась, поправила выбившуюся прядь волос, поцеловала шрам на подбородке — теперь он не казался ей уродливым, он был частью её истории — и пошла в дом, к семье. К настоящей жизни.
