1943 год. Спала с кем попало от горя когда муж был в окопах, вся деревня тыкала пальцем в её разгульную жизнь, но именно эта грешница совершила самое святое чудо войны, заставив врагов замолчать от стыда
Лето 1941 года в деревне Глинище выдалось на славу. Травы налились соками, рожь стояла стеной, а по утрам над речкой Серебрянкой стелился такой густой туман, что казалось, будто можно войти в него и не вернуться. Впрочем, многие и не вернулись.
Дед Макар вышел во двор еще затемно. Ступни привычно нащупали шершавые доски крыльца, а руки сами потянулись к кисету. Он сел на лавку, врытую в землю еще его покойным отцом, и долго смотрел на штабель свежеструганых досок у сарая. Лиственница. Крепкая, смолистая. Сам выбирал в лесу, сам валил, сам таскал на горбу. Думал, на ремонт пойдет, на новые сени для скотины. А вышло вон как — пригодились раньше срока. На себя.
— Пора, что ли? — прошептал он в седые усы, и голос его скрипнул, как несмазанная дверь. — Али погожу еще маленько?
Ответа не было. Только где-то в овраге заливисто засвистел соловей, словно смеялся над стариковскими думами.
Пожить бы надо. Ох, надо бы. Не себя жалко — икота, восемь десятков за плечами, пожил довольно. Внучку жалко, Агату. Опора у нее одна — он, дед Макар. А какая от него опора? Тень одна, а не опора.
Агата спала в горнице, раскинув руки, и даже во сне хмурила светлые брови. Девятнадцать лет — возраст вольный, а судьба уже петлю накинула.
Два года назад, в самом начале сенокосной страды, когда от травы шел такой дурманный запах, что голова кружилась, согрешила она с Ефимом, кузнецовым сыном. Дело молодое, нехитрое. Может, и сладилось бы у них все по-людски: Ефим парень работящий, не гулящий, семья у них крепкая. Но 22 июня гром грянул не с неба, а из репродуктора, что висел на столбе у правления колхоза.
Ефим бедовым был, горячим. Как услышал про войну, так сразу в нем все и закипело. Парней по осени призывать будут, а он уже через три дня в военкомат бегал, просился добровольцем. Мать его, Клавдия, выла так, что на другом конце деревни слышно было. Агата тоже ревела, в голос, уткнувшись Ефиму в гимнастерку. Он гладил ее по голове, целовал мокрые глаза и шептал:
— Глупая, не плачь. Разобьем гада — и вернусь. К Покрову управятся наши. Вот увидишь. А там и свадьбу сыграем. Я тебе колечко из гильзы выточу, серебряное. Жди, Агата.
И ушел. Легкий, молодой, красивый.
А через месяц во двор Кузнецовых пришла похоронка. Крик Клавдии услышала вся деревня. Он был таким страшным, что люди крестились и прятали глаза. Агата стояла посреди своего огорода, держась за еще зеленый, невызревший подсолнух, и чувствовала, как подкашиваются ноги. Она опустила ладонь на еще плоский живот, где уже билась крошечная жизнь, и прошептала в пустоту:
— Сиротинушка ты моя… безотцовщина…
Отец Агаты, Степан, мужик суровый и молчаливый, узнав о случившемся, только потемнел лицом. Он долго смотрел на дочь, потом на тестя, потом снова на дочь. Рука его потянулась к вожжам, висевшим на гвозде у входа в хлев. Но дед Макар, который, казалось, дремал на завалинке, вдруг открыл глаза и встал между зятем и дверью.
— Степан, — голос у деда был тихий, но твердый, как та самая лиственница. — Не смей. Руку поднимешь — себя проклянешь. Дочку свою схоронил, жену свою. Я, старый, до сих пор слезами умываюсь, как вспомню Полину. А тут — жизнь. Новая жизнь. Наша кровь. Ефима нет, а веточка от него осталась. Она корни пустит, листья даст. Не губи.
Степан постоял, сжимая и разжимая кулаки, потом глухо выругался, швырнул вожжи в пыль и ушел в кузницу. До самой ночи оттуда доносился лязг металла.
Глава 1. Зимний ветер
Зима 1942 года выдалась лютой. Морозы сковывали землю так, что она трескалась, а метели мели по три дня кряду, заметая избы по самые окна. В январе Степан позвал родных к столу. Щи пустые, картошка в мундире да соленые рыжики — вот и вся еда. Степан сидел во главе стола, хмурый, небритый, и смотрел куда-то в угол, где теплился огонек лампады перед иконой.
— Завтра ухожу, — сказал он глухо.
Агата, с трудом устроившая огромный живот на лавке, вздрогнула. Ложка выпала из рук.
— Куда, тятя?
— Туда, — Степан кивнул куда-то в сторону запада, откуда доносило далекий гул канонады. — Где мужики кровь проливают. Где Ефим ваш… полег. А я что? Я свое пожил. Бабы нет, радости нет. Дом — не дом, изба — не изба.
— А внук? — дед Макар прищурился, глядя на зятя в упор. — Али не родня?
Степан поднял тяжелый взгляд на тестя, потом перевел его на дочь, на ее круглый живот. Что-то дрогнуло в его лице.
— Ради него и иду, — сказал он тихо. — Чтоб не пришлось ему… под немцем ходить. Не плачьте. Ждите. Может, к весне и управлюсь.
— Тять, — Агата всхлипнула, размазывая слезы по щекам. — Ефим тоже… до осени обещался.
— Эх, дочка, — Степан встал, подошел к ней, впервые за много месяцев коснулся рукой ее волос. — Люди — не хозяева сроков. Один Господь знает. А ты… дите береги. Пусть мой внук или внучка никогда не увидят врага на пороге нашего дома.
Утром, когда морозный туман еще висел над Глинищем, Степан ушел. Дед Макар проводил его до околицы, они молча покурили, глядя на заснеженное поле.
— Ты, Макар, не дай им пропасть, — сказал Степан на прощание.
— Не дам, — пообещал дед. — Ступай. Бог в помощь.
Февраль ударил такими буранами, каких старожилы не припомнили. Дороги перемело так, что даже на санях не проехать. В избах сидели по трое суток, откапываясь от сугробов, что по самые крыши доходили.
В одну из таких ночей у Агаты начались схватки. Дед Макар заметался по избе, натягивая полушубок.
— Ох ты, Господи, не вовремя, — бормотал он дрожащими руками зажигая коптилку. — Ты держись, Агатушка, я сейчас. Я живо.
— Деда, не ходи! — крикнула Агата, сквозь боль. — Пропадешь! Ветер-то какой!
— А ну цыц! — прикрикнул на нее дед, хотя в голосе его не было злости, одна только мольба. — Лежи и не смей тужиться без меня! Я мигом.
Он вывалился в белую кипящую мглу. Ветер сбивал с ног, леденил лицо, забивал рот и нос колючей крупой. Дед Макар, пригибаясь к земле, побрел к дому Клавдии, матери Ефима.
Дверь ему открыли не сразу. Клавдия, худая, почерневшая от горя, впустила его в тепло.
— Макар? Что стряслось?
— Дуня, — выдохнул дед, хватаясь за косяк. — Агата рожает. Беги, принимай. А я до Ксении-повитухи попробую добраться. Она в Михайловке, может, успею, пока не замело совсем.
— Господи Иисусе! — Клавдия мигом накинула тулуп. — Бегу, Макар, бегу. Ты только сам-то смотри, не сгинь!
Пока Клавдия пробивалась к дому Макара, цепляясь за плетни и заборы, дед боролся со стихией на пути в соседнюю деревню. Он упал трижды, один раз провалился в овраг по пояс, но поднялся и шел, шепча молитвы и проклиная свою старость.
Клавдия ворвалась в избу, вся белая от снега, с сосульками на платке. Она быстро скинула шубейку и подошла к Агате.
— Ну, милая, дыши. Дыши, как я говорю. Сейчас воду греть будем.
Когда, спустя два бесконечных часа, в дверь постучали, Клавдия уже принимала послед. Дед Макар ввалился в избу вместе с Ксенией, оба похожие на снежных баб. Ксения, охая и кряхтя, оттерев руки, быстро подхватилась помогать.
А на рассвете, когда метель наконец утихла и зимнее солнце робко выглянуло из-за туч, в доме деда Макара закричал ребенок. Мальчик. Белобрысый, как и его отец.
Клавдия, принимавшая его, плакала навзрыд, прижимая внука к груди.
— Ефимушка… Ефим… вылитый он. Такой же чубастый родился. И носик, носик-то!
Дед Макар, сидевший на лавке от пережитого ужаса, только рукой махнул. Бабы — они такие: в сморщенном красном комочке уже и нос, и очи разглядели.
— Степаном назову, — тихо сказала Агата, глядя на сына. — В честь деда. Пусть тятя, когда вернется, порадуется.
— Пишет он? — спросила Клавдия, вытирая слезы.
— Писал с месяц назад. Жив пока. Бьют фашистов.
— Ты, Агата, отдыхай, — Клавдия укрыла ее тулупом. — А я позже приду. У тебя теперь две бабки, внученька. Дед Макар, глянь, аж помолодел. Глаза-то горят!
Дед Макар и правда сиял. Он подошел к люльке, подвешенной к потолку, долго смотрел на спящего младенца и прошептал:
— Ну, здравствуй, Степан Степаныч. Расти большой. Древо наше продолжается.
Глава 2. Черный год
Степан-младший не прожил и года. Весной 1943-го, когда солнце пригрело землю и потянуло первой травой, мальчик вдруг захворал. Поднялась температура, он горел, метался в люльке, не брал грудь. Агата не находила себе места. Звали фельдшера, поили травками, даже к знахарке в соседнее село дед Макар ездил. Ничего не помогло. Через три дня лихорадки маленький Степан умер.
В деревне говорили, что то была «злая горячка». Может, простуда, может, хворь какая. А для Агаты это был конец света.
Она не кричала на похоронах. Она молчала, глядя, как маленький гробик опускают в мерзлую землю. Клавдия выла так, что ее на руках уводили, а Агата стояла столбом, и только ветер трепал ее платок.
После поминок она ушла в себя. Дед Макар не знал, как к ней подступиться. Она сидела целыми днями у окна, глядя в одну точку, и молчала. Потом начала уходить. Сначала на кладбище, к двум холмикам — Ефима (символическому) и маленького Степана. Сидела там часами, шевелила губами. Потом стала уходить к реке. Сядет на обрыве, смотрит на воду и камни кидает вниз, будто считает что-то.
— Горе у нее черное, — вздыхала Клавдия, заходя к ним. — Душу выело. Как бы с ума не сошла.
А в середине лета Агату будто подменили. В деревне объявилась Варька — девка бойкая, вертлявая, из эвакуированных. Жила она у тетки, мужа у нее убили в самом начале войны, детей не было, и Варька решила, что жизнь надо брать сейчас, потому что завтра может быть поздно. Она ходила в цветастых платках, громко хохотала и быстро сдружилась с Агатой.
И завертелось. Вечерами, когда спадала жара, Варька тащила Агату на гулянки. Собирались на выгоне у старого сада, с гармонью. Парней в деревне осталось мало — кто раненый, кто бронь имел, кто малолетка. Но они были. И Агата, еще недавно похожая на тень, вдруг начала оживать. Слишком шумно, слишком отчаянно.
Дед Макар слышал издалека пьяные выкрики, визгливый смех Варьки и звонкие, неестественные нотки в смехе внучки. Сердце его сжималось.
— Что ж ты делаешь, девонька? — бормотал он, ворочаясь на печи. — Что ж ты себя не бережешь?
Глава 3. Материнский инстинкт
В один из таких вечеров, когда гармонь заливалась у сада, дед Макар сидел на лавке, глядя на закат. Рядом, тяжело вздыхая, присела Клавдия.
— Макар, — начала она осторожно. — Ты не спишь?
— Какой сон, Дуня. Слышишь, голосят?
— Слышу. И сердце кровью обливается. Про нашу Агату дурное говорят. Будто с Варькой этой… того… И с парнями.
— Молчи, — глухо сказал дед. — Не могу я это слышать.
— А что делать надо, — не унималась Клавдия. — Я вот что думаю. У меня сестра в городе, в Саратове, живет. Она в двадцатом году, в голод, ребенка потеряла. Тоже умом тронулась. А потом взяла из детдома мальчонку, Гришку. И знаешь, оттаяла. Матерью стала. Сейчас уж парень взрослый, работает, ее почитает. Может, и нашей Агате… сиротку пригреть? Будет о ком заботиться, глядишь, и дурь из головы выветрится.
Дед Макар долго молчал, глядя в одну точку.
— Где ж его взять, сиротку-то? Не котенок, с улицы не подберешь.
— А ты сходи к председателю, Макар. Слышала я, Верка Игнатова, племянница моя, отказалась сироту брать. У сестры ее, Татьяны, дочка пяти лет осталась. Татьяна от рака померла. Девчонка у чужих людей пока. А Верка своих восемь душ имеет, да муж без ноги вернулся, куда ей лишний рот?
Наутро дед Макар, кряхтя, побрел в правление. Председатель, Федор Михеич, мужик бывалый, выслушал его, покрутил головой.
— Ты, Макар, с ума спятил? Какое тебе дите? Сам на ладан дышишь, доски себе на гроб загодя приготовил. А ну как помрешь? Куда девчонка денется? К Агате? А она сейчас… сама не своя.
— Агата одумается, — упрямо сказал дед. — Мне недолго осталось, а ей жить. Пусть учится матерью быть. Ты бумагу справь, Михеич. Мол, дед Макар Степанов, житель деревни Глинище, здоровьем не обижен, изба крепкая, просит разрешения взять на воспитание сироту.
— Здоровьем он не обижен, — хмыкнул председатель, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ладно. Есть одна. Зовут Зоей. Завтра поедешь с Веркой, оформим как надо.
На следующий день дед Макар и Вера Игнатова поехали на подводе в соседнее село. Девчонку, худющую, большоглазую, в застиранном платьице, вывела соседка.
— Забирайте, — сказала она сухо. — Татьянина дочка. Зоя.
По дороге обратно дед Макар высадил Веру у ее покосившегося дома и повез Зою к себе. Девочка сидела тихо, как мышка, и только изредка поглядывала на старика огромными серыми глазами.
— Деда, а куда мы едем? — спросила она шепотом.
— Домой, милая. К нам домой.
Агата, вернувшаяся с поля, увидела девочку на крыльце и застыла.
— Это что за чудо? — спросила она, снимая платок.
— Зоя. Жить у нас будет, — твердо сказал дед. — Сирота она. Мамка померла. Тетка брать отказалась.
— Ты что, дед, рехнулся? — Агата всплеснула руками. — Ты меня спросил?
— А где тебя спрашивать? — прищурился дед. — Ты когда домой придешь? Затемно, навеселе. Небось, Варька твоя ждет. Иди, иди. Я сам дите воспитаю. Не впервой.
Агата вспыхнула, топнула ногой и убежала в избу, хлопнув дверью.
Но продержалась она недолго. Вечером следующего дня, придя домой пораньше (Варька куда-то уехала в райцентр), она застала такую картину: Зоя сидела на полу в углу, вся перепачканная, в грязном платье, и тихонько плакала. Дед Макар спал на лавке, свесив руку, и похрапывал. Видно, уморился до смерти, пока возился с девчонкой.
Агата постояла, глядя на это, и что-то перевернулось у нее внутри. Она молча подошла к Зое, взяла ее за руку.
— Пойдем, маленькая. Умоемся.
Она налила в таз теплой воды, вымыла девочку, достала из сундука чистое платье (свое, перешитое), накормила остатками вчерашних щей. Зоя ела жадно, но аккуратно, и все время смотрела на Агату с такой благодарностью, что у той сердце защемило.
— Ты стихи знаешь? — спросила вдруг Зоя, когда Агата села штопать ее старую одежку.
— Стихи? — удивилась Агата. — Какие стихи?
— Мама меня учила. — Зоя выпрямилась и начала нараспев:
— Белая береза под моим окном
Принакрылась снегом, точно серебром…
— Красиво, — тихо сказала Агата, и на глазах у нее выступили слезы. — А меня никто не учил стихам.
— Хочешь, я тебя научу? — серьезно спросила Зоя.
В тот вечер Агата никуда не пошла. Она сшила Зое из старых лоскутов тряпичную куклу, нашила на нее пуговицы вместо глаз, а волосы сделала из пакли. Зоя вертела куклу в руках, прижимала к груди и не могла нарадоваться.
— Спасибо, тетя Агата, — сказала она, засыпая.
Агата поправила ей одеяло и долго сидела рядом, глядя на спящую девочку. А потом подняла глаза на деда, который притворялся спящим, и покачала головой:
— Все ты, старый, продумал…
Дед Макар улыбнулся в усы и наконец-то уснул спокойно.
Глава 4. Весточка с того света
1944 год пролетел как один долгий, трудный день. Агата с головой ушла в заботы о Зое. Она вставала затемно, топила печь, стирала, штопала, ходила на работу в поле. Вечером они с Зоей учили стихи, шили кукол, разговаривали. Агата рассказывала девочке о Ефиме, о маленьком Степане, показывала их фотографии. Зоя слушала, прижавшись к ней, и гладила ее по руке.
Варька сначала заходила, звала гулять, но Агата отказывалась. А потом Варька и вовсе уехала из деревни — говорят, пристроилась к какому-то проезжему офицеру.
Дед Макар слабел с каждым днем. Он почти не вставал с печи, только изредка выползал на крыльцо посидеть на солнышке. Он ждал одного — возвращения зятя, Степана.
— Вот вернется Степан, — хрипел он Агате. — Тогда и мне можно. А пока я нужен. Приглядывать за вами.
— Деда, ты еще меня замуж отведешь, — улыбалась Агата, пряча слезы.
— Кто ж тебя возьмет-то, такую норовистую? — слабо усмехался дед.
В конце августа, когда по утрам уже пахло осенью, во дворе раздался крик. Это Клавдия, забыв про свою степенность, бежала к ним, размахивая над головой сложенным вчетверо листком.
— Макар! Агата! — голос ее срывался. — Письмо! Письмо от Ефима!
Агата побелела, схватилась за сердце. Дед Макар перекрестился дрожащей рукой.
— Ты чего, Клавдия, с ума сошла? — строго спросил он. — Ефим же… похоронка была.
— Похоронка, похоронка! — Клавдия, рыдая и смеясь, влетела в избу. — А он жив! Жив, Макар! В плену он был, в лагере под Вязьмой. Два года в аду продержался. А потом, когда в Германию гнали, бежал. К партизанам пробился, потом в свою часть вернули. Его там проверяли, допрашивали, а командир его, который тоже выжил, за него поручился. И он снова воюет! Пишет, что скоро, может, домой отпустят, по ранению.
Агата медленно осела на лавку. Она не могла вымолвить ни слова. Зоя, испуганная, прижалась к ней.
— Мама? — тихо спросила девочка. — Ты чего?
Агата обняла ее, прижала к себе и разрыдалась — впервые за долгое время. Это были слезы облегчения, надежды и счастья.
Потом она встала, подошла к иконе Божьей Матери в углу, опустилась на колени и долго молилась, шепча слова благодарности.
Дед Макар смотрел на нее с печи и улыбался. Казалось, даже морщины на его лице разгладились.
Эпилог. Яблоневый цвет
Май 1945 года встретил деревню Глинище буйным цветом яблонь. Воздух стоял сладкий, пьянящий, и даже в запахе свежей земли уже не чувствовалось горечи войны.
Степан вернулся одним из первых. Худой, седой на висках, с глубоким шрамом на щеке, но живой. Он вошел во двор, остановился, глядя на дочь и на маленькую девочку, которая держала ее за руку. Агата кинулась к нему, повисла на шее, и они долго стояли обнявшись, прямо посреди двора, под цветущей яблоней.
А через месяц, в июне, пришел Ефим.
Агата увидела его издалека, когда шла с поля. Он шел по пыльной деревенской улице, прихрамывая, с вещмешком за плечами, в выцветшей гимнастерке. И остановился, увидев ее.
Они бежали друг к другу, не разбирая дороги, и встретились посреди улицы, под недоуменными взглядами деревенских баб. Ефим схватил Агату в охапку, целовал ее лицо, волосы, руки, шептал что-то бессвязное. Она плакала и смеялась одновременно.
— Я знала, — твердила она. — Я знала, что ты живой. Я чувствовала.
— А это кто? — Ефим кивнул на Зою, которая стояла в стороне, теребя подол.
— Это Зоя, — Агата подозвала девочку. — Наша дочка.
Ефим присел на корточки, всмотрелся в серьезное личико.
— Здравствуй, дочка, — сказал он просто. И Зоя, помедлив, улыбнулась ему в ответ.
Свадьбу сыграли тихо, в конце июня. Сидели за длинным столом, сколоченным из тех самых дедовых досок, что лежали у сарая. На доски эти теперь постелили скатерть, и они служили новой жизни, а не последнему пристанищу.
Дед Макар сидел во главе стола, рядом со Степаном. Он почти ничего не ел, только пил чай из блюдца и смотрел на всех с тихой, умудренной радостью.
— Дождался, — шептал он. — Дождался, Господи. Спасибо.
В середине сентября, когда яблоки уже налились соком и тяжело висели на ветках, дед Макар не проснулся. Он ушел тихо, во сне. Агата, войдя утром в горницу, увидела его спокойное, умиротворенное лицо и поняла, что старый садовник сделал свое дело. Он вырастил сад, привил новые ветки, дождался цветения и плодов. Теперь ему можно было и на покой.
Хоронили деда Макара всей деревней. На поминках Клавдия, вытирая слезы, сказала:
— Царствие ему Небесное. Он ведь как тот листочек был. Держался, держался на ветке, а как плоды созрели — так и улетел.
После похорон жизнь вошла в свое русло. Степан, вернувшийся с войны, оказался хорошим дедом. Он нянчился с Зоей, учил ее плотничать, рассказывал сказки. Агата и Ефим работали в колхозе от зари до зари.
В 1946 году у них родилась двойня — девочки, которых назвали Валей и Шурой. А через два года, в 1948-м, на свет появился долгожданный сын. Когда акушерка показала Агате мальчика, та, обессиленная, но счастливая, прошептала:
— Василием назовем. В честь деда.
В тот же вечер, когда все в доме уснули, Агата вышла на крыльцо. Летняя ночь дышала теплом и покоем. Высоко в небе мерцали звезды. Она посмотрела на старую яблоню, усыпанную мелкими, еще зелеными плодами, и положила руку на перила крыльца, которые помнил прикосновения дедовых ладоней.
Ей вдруг показалось, что она слышит его голос, такой же тихий и чуть насмешливый, как тогда, в ее самые горькие дни.
— Видишь, внучка? Древо-то наше растет. И листья шумят, и ветки плодоносят. Я же говорил: жизнь — она сильнее смерти. Она всегда продолжается. В детях. Во внуках. В памяти. А мне пора. Я свое отшумел.
Агата улыбнулась, глядя в звездное небо. По щеке скатилась слеза, но она тут же смахнула ее.
В доме заплакал маленький Вася. Агата вздохнула, поправила платок и пошла к нему — кормить, укачивать, растить. Потому что жизнь, несмотря ни на что, шла дальше. И ее главная работа — работа матери и хранительницы этого древа — только начиналась.
