МИСТИКА. Вдовье сердце оттаяло впервые за три года, когда на пороге появился ОН — сильный, ласковый, готовый горы свернуть ради неё. Но цена этого счастья оказалась чудовищной
Год сорок шестой выдался на редкость лютым. Морозы ударили ранние, ещё в ноябре, и держались так цепко, словно сама зима решила взять реванш за все те пожары и кровь, что опалили эту землю минувшей весной. Ветер гулял по полям, завывал в почерневших трубах, заметал сугробами братские могилы, что без крестов остались на околицах.
В деревне Глинка бабы говорили: «Война кончилась, а жизнь никак не начнётся». Мужиков почти не осталось. Кто сгинул подо Ржевом, кто вернулся калекой безруким, а кто и вовсе пропал без вести, растворился в дыму, оставив после себя лишь похоронки да горькие вдовьи слёзы.
Марфа жила на самом краю, у старого погоста. Была она девкой ядрёной, кровь с молоком, как говорила её покойная мать. Двадцать три года, а жизнь уже прожита наполовину. Муж её, Егор, ушёл на фронт через месяц после свадьбы. Пришло от него три треугольника, а четвёртый принесла почтальонка — казённый лист, где было сказано: «Пропал без вести». Ни тела, ни могилы, ни даже вдовьей определённости. Так и жила Марфа в подвешенном состоянии — не жена, не вдова, не девка.
Мать её, Аграфена, не перенесла последней военной зимы. Сгорела от чахотки за два месяца до Победы. Так и осталась Марфа одна в старой избе, где каждая половица скрипела на свой лад, а по углам, казалось, до сих пор витал дух материнских трав — сушёной мяты, зверобоя и полыни.
Зима в тот год выдалась не просто холодная — лютая, злая. Дрова отсырели, печь дымила, норовя угореть, а сил таскать воду из колодца с каждым днём оставалось всё меньше. Марфа исхудала, скулы заострились, руки огрубели от колки дров, но колоть их она так и не научилась как следует — топор всё норовит вывернуться из ослабевших пальцев, а полено норовило упасть под ноги, а не расколоться.
В тот вечер метель разыгралась не на шутку. Белая мгла стояла стеной — не то что соседнего дома, своего плетня за три шага не видать. Марфа вышла в сени, накинув кожух, прижала к груди колун и побрела к поленнице, что стояла под навесом. Ветер тут же вцепился в подол, залепил глаза колючей крупой.
Она ударила раз, другой. Третий удар пришёлся мимо — топор скользнул по мёрзлому дереву и вырвался из рук, упав в сугроб. Марфа охнула, попыталась его нашарить, но руки онемели, пальцы не слушались. Она выпрямилась, прижала ледяные ладони к груди и, сама не заметив как, опустилась на чурбак, что служил ей подставкой для колки.
Силы кончились. Совсем. Не было больше ни злости, ни отчаяния — одна лишь пустота и гулкая тишина в голове, которую прорезал лишь вой ветра. Слёзы навернулись сами собой, но тут же застывали на ресницах ледяными крошками.
— Господи, — прошептала она в белое марево. — За что мне это? Хоть бы кто помог. Хоть бы кто…
И в этот миг, сквозь пелену снега, она увидела движение. Сначала ей показалось, что это просто игра теней — так иногда мерещится, когда долго смотришь на падающий снег. Но тень обретала очертания. Кто-то шёл прямо по дороге, со стороны леса, оттуда, где кончалась деревня и начиналось занесённое снегом поле.
Сердце Марфы дрогнуло. Кто пойдёт в такую погоду? Зверь? Но звери в такую пургу сидят по норам. Человек? Но человек давно бы сбился с пути и замёрз.
Фигура приближалась. Высокая, широкая в плечах, в долгополом тулупе, с капюшоном, надвинутым так низко, что лица не было видно. Поравнявшись с её калиткой, путник остановился. Помедлил мгновение и, словно почувствовав её взгляд, повернул голову.
Марфа вскочила с чурбака, но не убежала. Страх сковал её не сильнее, чем любопытство. А может, это было то самое отчаяние, когда уже всё равно, кто там — человек, зверь или леший.
— Хозяйка! — Голос у путника оказался молодым, звонким, не тронутым ни хрипотой, ни усталостью. — Позволь обогреться. Заблудился я. Дай угол на ночь, а я за это дров нарублю да печь истоплю.
Он откинул капюшон, и Марфа увидела лицо. Молодое, чистое, с правильными чертами. Глаза светлые, глубокие, в них и пляшут отблески несуществующего огня. Улыбка открытая, располагающая. И что-то ещё, что заставило сердце Марфы пропустить удар. Что-то родное, давно забытое, словно она знала его всю жизнь. Словно это был Егор, но не Егор. Словно война и разлука просто приснились.
— Заходи, — выдохнула Марфа, не успев подумать. Слова сами сорвались с губ, будто их кто-то шепнул за неё. — Заходи. Печь истопишь — ужином накормлю.
Назвался путник Григорием. Рассказ его был прост и горек: родом из-под Смоленска, деревню его сожгли, семья погибла при бомбёжке, сам воевал, дошёл до Берлина, а домой возвращаться некуда. Идёт куда глаза глядят, ищет место, где можно начать всё сначала. В город не хочет — городская жизнь не по нему.
Вечер пролетел как один миг. Григорий и вправду оказался мастером на все руки: печь загудела ровно и жарко, дверцу поправил, чтоб не дребезжала, дымоход прочистил, а дров наколол столько, что Марфе на неделю хватило бы. Говорили они долго, почти до полуночи. Григорий расспрашивал о деревне, о соседях, о жизни. Слушал внимательно, не перебивал, а когда Марфа начинала плакаться на своё одиночество, утешал так ласково, что боль отступала.
И была в нём одна странность, которую Марфа заметила, но прогнала от себя. Он ни разу не подошёл к окну. Ни разу не взглянул на улицу, хотя метель завывала, заставляя стены дрожать. Он сидел спиной к окну, поближе к печи, и в отсветах пламени лицо его казалось не просто красивым, а каким-то… светящимся изнутри.
Укладывая его спать на лавке в горнице, Марфа вдруг поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы он уходил. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда.
Утром она проснулась от запаха свежего хлеба. Григорий уже хлопотал у печи — нашёл где-то в закромах муку, замесил тесто и испёк каравай. Марфа смотрела на него и не верила своим глазам. А он лишь улыбнулся:
— Не смотри так, хозяйка. Солдаты много чего умеют. И печь, и варить, и раны лечить.
Остался Григорий у Марфы. Сначала на денёк, потом на неделю, а там и месяц пролетел незаметно. Ожила изба Марфина. Перестали скрипеть половицы, запела заново проржавевшая задвижка на двери, забелели стёкла, вымытые до блеска. Григорий и крышу подлатал, и забор починил, и даже баньку старую растопил, которую Марфа и не надеялась уже использовать.
Вся деревня судачила. Бабы завидовали, мужики (те, что остались) хмурились, но спорить не лезли — Григорий был высок, силён и спокоен, но взгляд имел такой, что любой спор угасал сам собой.
Одна странность была в нём, но Марфа её списывала на фронтовые контузии. Григорий никогда не выходил на улицу днём. Спал он крепко, до самого заката, а как солнце садилось за лес, просыпался, будто по будильнику, бодрый и весёлый. Хозяйством занимался по ночам, при луне, и работа спорилась в его руках так, словно для него не существовало ни темноты, ни холода.
— На фронте глаз повредило, — отшучивался он, когда Марфа пыталась его расспросить. — Свет дневной глаза режет. А ночью — благодать.
Марфа верила. Не могла не верить. Слишком хорошо ей было с ним. Впервые за долгие годы она чувствовала себя женщиной — желанной, любимой, нужной. Ночи их были жаркими, словно в печи, и Марфа молилась всем известным ей богам, чтобы поскорее забеременеть. Ребёнок — вот что удержит Григория, вот что сделает его своим навеки.
Но время шло, а живот оставался плоским. Прошёл месяц, другой. Уже и весна начала робко напоминать о себе — днём капель звенела, сосульки плакали, но ночами всё ещё трещал мороз. Марфа места себе не находила. Что, если Григорий устанет ждать? Что, если уйдёт, как пришёл — в метель, в никуда?
Отчаявшись, решилась она на крайний шаг. В соседней деревне, в Лыково, жила старуха, которую звали Меланья. Поговаривали, что она ведунья, что к ней даже из города приезжали, что силу она имеет от самого Господа (или от другого, кто потемнее), но людям помогает. Времена советские наступили, власть на знахарок косилась, но в деревнях их чтили и боялись.
Выбрав день, когда Григорий залёг спать после обеда, Марфа накинула платок и побежала в Лыково напрямик, через замёрзшее болото. Дорога была дальней, но страх потерять Григория гнал её быстрее ветра.
Меланья жила на отшибе, в покосившейся избушке, утопающей в сугробах. Внутри пахло сушёными грибами, воском и ещё чем-то горьковатым, дурманящим. Сама старуха оказалась маленькой, сухой, с глазами-бусинками, которые, казалось, видели Марфу насквозь.
— Знаю, зачем пришла, — прошамкала Меланья, не дав Марфе и рта раскрыть. — Не одна ты такая. Многие нынче с этим ходят. Да только не от того ты, девка, бесплодна, от чего другие бабы маются.
Марфа похолодела.
— А от чего же?
— Род твой тебя бережёт, — Меланья покачала головой. — Предки твои, что на погосте лежат, стеной встали. Не хотят они, чтоб ты плод понесла от того, кто в доме твоём живёт.
— Как это — не хотят? — ахнула Марфа. — Григорий — мужик хороший, работящий, ласковый. Чем он им не угодил?
— А ты сама подумай, — старуха приблизилась, и Марфа увидела, что глаза у Меланьи не чёрные, а жёлтые, как у совы. — Откуда он взялся? В метель, в пургу? Где это видано, чтоб человек в такую погоду шёл, да не замёрз, да не сбился с пути? И почему он днём спит, а ночью бодрствует, словно… словно нечисть лесная?
Марфа отшатнулась, но Меланья схватила её за руку цепкими пальцами.
— Не бойся, говорю. А думай. Может, оно и не зло вовсе. Может, тоска его сюда привела. Может, и сам он не рад своей природе. Но только род твой чует подмену. Потому и не даёт тебе понести. Нельзя кровь вашу мешать.
— Что же мне делать? — прошептала Марфа. — Я люблю его. Я без него не могу.
— Любишь — значит, узнай правду. Испытай его.
Меланья достала с полки пузырёк из тёмного стекла. Внутри плескалась маслянистая жидкость, от которой исходил запах полыни и тлеющих углей.
— В баню его пошли. Истопи жарко. А в воду, которой он окатываться будет, это зелье влей. Сама в баню не ходи, скажись хворой. Коли он человек — выйдет румяным да весёлым. Коли нет — увидишь его истинный лик. И тогда поймёшь, с кем делишь постель.
Марфа протянула руку, но пальцы дрожали.
— А если… если он не человек? Что тогда?
— Тогда будет тебе спасение. — Меланья протянула ей холщовый мешочек. — Соль. Соль землю нашу от всякой скверны очищает. Когда он в баню пойдёт, ты в избе сядь и обведи себя кругом соли. В семь рядов. И не выходи из круга, что бы ни случилось, что бы ни увидела и ни услышала. Соль нечисть не пропустит. А там… там утро вечера мудренее.
Марфа взяла мешочек и пузырёк, сунула за пазуху и, не помня себя, побрела обратно. Всю дорогу её трясло. Она то молилась, то проклинала Меланью, то снова молилась.
Вернулась затемно. Григорий уже проснулся и ходил по двору, проверял, как забита скотина. При виде Марфы улыбнулся, шагнул навстречу, но она отшатнулась, сама не заметив как.
— Ты чего? — удивился он. — Хворая? Бледная вся.
— Так… устала, — пробормотала Марфа. — К знахарке ходила. Снадобье взяла… чтобы дитя понести.
Лицо Григория осветилось радостью, такой искренней, такой тёплой, что у Марфы сердце разрывалось от сомнений.
— Вот и славно, — сказал он, обнимая её. — Вот и хорошо. Я так жду, Марфуша. Так жду.
Ночью она не спала. Лежала, притворяясь спящей, и слушала. Григорий, как обычно, возился по хозяйству. Марфа различала его шаги — сперва в валенках, мягкие, почти бесшумные. Потом он вышел во двор, и когда вернулся, шаги стали другими. Тяжёлыми. Гулкими. Такими, словно он обул не валенки, а подковы.
Тук. Тук. Тук.
Марфа закусила губу до крови. Кровь была солёной, настоящей, живой. Это успокаивало.
Под утро Григорий лёг рядом, обнял её, прижался к спине и тут же засопел ровно, по-человечески. Марфа пролежала до рассвета, боясь пошевелиться, а когда первые лучи тронули заиндевевшее окно, решилась. Тихонько откинула одеяло, взглянула на его ноги.
Обычные. Человеческие. Пальцы, пятки, щиколотки. Никаких копыт.
Марфа выдохнула. Наваждение, что ли? Померещилось со страху?
День тянулся бесконечно. Солнце светило, но Марфе было зябко. Она смотрела на спящего Григория и не могла решить — то ли разбудить, то ли всё отменить. Но пузырёк жёг грудь, а слова Меланьи свербели в мозгу.
Вечером она истопила баню. Сама сходила первой, недолго, пока не жарко, сославшись на слабость. А когда вышла, вылила зелье в кадку с водой, которую Григорий всегда использовал, чтобы окатываться после пару.
— Гриша, баня готова, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Иду, — отозвался он, допивая чай.
Как только за ним закрылась дверь, Марфа заметалась. Вытащила мешок с солью, высыпала горку на пол, села в центр и начала водить пальцем, очерчивая круг. Раз. Второй. Третий…
И тут это началось.
Крик. Нет, даже не крик — рёв. Такой, от которого, казалось, стены избы пошли трещинами. Марфа взвизгнула, прижала руки к ушам, но звук проникал сквозь ладони, разрывал барабанные перепонки.
А потом шаги. Тяжёлые, дробные, быстрые. Не человеческие — конские. Копыта молотили по мёрзлой земле, приближаясь к избе.
Дверь распахнулась с такой силой, что слетела с петель.
На пороге стоял Григорий. Но это был уже не Григорий.
Огромный, под два метра ростом, покрытый чёрной, лоснящейся шерстью. Лицо его сохраняло человеческие черты, но искажённые яростью, с горящими красным огнём глазами, с раздувающимися ноздрями, из которых валил пар. На голове вились крутые бараньи рога, а ноги — от колена и ниже — заканчивались тяжёлыми, расколотыми копытами.
— Дура! — взревело чудовище голосом Григория, но усиленным в сто крат. — Зачем? Зачем ты это сделала?
Он рванул вперёд, и тут же наткнулся на невидимую преграду. Соль вспыхнула ослепительным серебряным светом, отшвырнув тварь обратно к стене. Та ударилась, зарычала, вскочила и кинулась снова.
Марфа сидела в центре круга, сжимаясь в комок. Слёзы текли по щекам, но она не могла даже зажмуриться — глаза были прикованы к этому кошмару, мечущемуся вокруг неё.
— Я к тебе с добром! — ревела тварь, бросаясь на соляную стену. — Я полюбил тебя! Я хотел, как лучше! Думаешь, легко быть тем, кто я есть? Думаешь, я не мечтал о простом человеческом счастье?
Круг темнел. Первый ряд соли почернел и рассыпался в пепел. Тварь кинулась снова — второй ряд вспыхнул и погас.
— У меня никого нет! — голос её вдруг стал человеческим, жалобным, и Марфа на миг увидела сквозь шерсть и рога прежнего Григория. — Ни кола, ни двора, ни роду. Я пришёл к тебе, как к родной. Я думал, ты примешь…
— Ты не человек! — выкрикнула Марфа, сама не узнавая своего голоса. — Ты обманул меня!
— Обманул? — тварь расхохоталась, но смех перешёл в рыдание. — Я тебе душу открыл. Я тебя от голода спас, от холода, от тоски. Я тебя любил! А ты… ты солью меня травишь, как пса бешеного!
Третий круг почернел. Четвёртый начал тускнеть.
Марфа смотрела на него и вдруг поняла: а ведь он прав. Что плохого он ей сделал? Разве обидел? Разве ударил? Разве обманул в чём-то, кроме своей природы? Но природа… природа ли это? Кто он? И почему Меланья сказала, что он не зло, а может, просто… другой?
— Кто ты? — спросила она, пересилив ужас.
Тварь остановилась. Глаза её, горящие, смотрели прямо на Марфу, и в них не было злобы — была тоска. Бесконечная, древняя тоска существа, которому нет места среди живых.
— Я тот, кто рождается из боли, — тихо сказал он. — Война породила меня. Столько горя, столько слёз, столько одиноких бабьих сердец — я не мог не прийти. Я пришёл не губить, я пришёл утешать. Я давал им то, чего у них отняли. Я давал любовь. А они… они всегда боялись. Всегда гнали. Только ты… ты не испугалась в первую ночь. Ты приняла.
Пятый круг начал темнеть.
— Я не могу остаться человеком, — продолжал он. — Это не моя суть. Но с тобой… с тобой я почти им стал. Я почти поверил, что смогу.
— Уходи, — прошептала Марфа. — Уходи, пока я не разлюбила тебя. Уходи, пока я помню, кем ты был.
Тварь посмотрела на неё долгим взглядом. А потом, в последний раз, человеческим голосом, тихо и грустно, произнесла:
— Прощай, Марфа. Живи долго. И знай: я любил тебя по-настоящему.
Он развернулся, и тяжёлые копыта застучали по половицам. У порога он обернулся в последний раз, и Марфа увидела в его глазах отражение своего собственного лица — бледного, в снежной пыли, с поседевшей прядью у виска.
Дверной проём опустел. Метнулась тень, и стих перестук копыт. Только ветер выл в трубе, оплакивая то, чему не суждено было сбыться.
Марфа сидела в круге до утра. Обессиленная, опустошённая, но живая. Шестой и седьмой круги остались нетронутыми — он даже не пытался прорваться до конца. Он мог бы, но не стал. Пожалел? Или понял, что силой счастья не построишь?
Наутро её нашли соседи. Изба стояла с распахнутой дверью, а Марфа сидела на полу, окружённая кольцами почерневшей соли. Волосы её у виска были совершенно седыми. Она не плакала, не кричала. Просто сидела и смотрела в одну точку.
Меланья, которую привезли к вечеру, осмотрела избу, прочла какие-то слова, окурила углы можжевельником.
— Не вернётся, — сказала она коротко. — Не потому, что не сможет. Потому что сам не захочет. Любил, видать, и вправду. Бабья тоска — она силу таким даёт. А любовь настоящая — она и чудовище может человеком сделать. Хоть на миг.
Марфа долго не могла прийти в себя. Боялась темноты, вздрагивала от каждого стука. Переехала к соседке, а в свою избу вернулась только летом, когда ночи стали короткими и светлыми.
А через год, на Покров, сошлась она с фронтовиком, который вернулся без ноги, но с добрым сердцем. Звали его Матвей. И пошли у них дети — один за другим, трое. И жили они хоть и трудно, но ладно. Матвей по хозяйству управлялся, сидя на скамейке, а Марфа ему помогала, и бегали ребятишки по двору, и смеялись.
Только иногда, в зимние вечера, когда за окнами завывала метель, Марфа зажигала лампаду, садилась у окна и смотрела в белую мглу. И казалось ей порой, что там, за пеленой снега, стоит высокая фигура и смотрит на огонёк в её окне. Стоит, не приближаясь. Ждёт? Помнит?
А потом ветер менял направление, и фигура исчезала.
Седая прядь так и осталась у Марфы до самой смерти. Дети спрашивали, откуда она. Марфа улыбалась и отвечала:
— Это, милые, метель поцеловала. Давно, ещё до вас. В самую лютую зиму.
И никто не знал, что в том поцелуе была любовь сильнее страха, и боль сильнее счастья, и тайна, которую она унесёт с собой в сырую землю.
Только иногда, когда в Глинке начиналась метель, бабы замечали, что ветер вокруг дома Марфы стихает, будто щадя его. И снег ложится ровно, не заметая калитку, словно кто-то невидимый отгребает его прочь, оберегая покой той, что когда-то не побоялась пустить его на порог.
А утром на подоконнике, снаружи, иногда находили странные вещи: то ветку можжевельника, то заячий след на чистом снегу, то просто горстку семян, рассыпанную для птиц. И птицы слетались к этому окну, как ни к какому другому, и щебетали, и грелись в отблесках утренней зари, словно чувствуя — здесь их не обидят. Здесь их любят. Здесь их помнят.
И Марфа, просыпаясь, смотрела на птичью возню за стеклом, гладила седую прядь и улыбалась чему-то своему, далёкому, что живёт в сердце, даже когда ему не велят.
— Живи, — шептала она ветру. — Живи и ты.
Ветер стихал. И наступало утро.
Конец.
