Соседи звали её «Рябиной» и крутили пальцем у виска из-за её немыслимых сапожков с кисточками. Но когда их украли, женщина перестала улыбаться, а коровы на ферме — давать молоко. Кто и зачем вернул пропажу глубокой ночью, и почему весь поселок теперь носит ей цветы
— Ну и куда это ты собралась, мать, в таком оперении? — Степан отложил газету и поверх очков наблюдал за сборами жены.
— А что, не нравится? — Клавдия замерла перед зеркалом, поправляя кружевной воротник блузки.
— Отчего же не нравится? Нравится. Даже слишком. Все вороны в округе сейчас слетятся на твою красоту любоваться.
— Степан!
— Ладно, ладно, шучу. Иди уже, а то опоздаешь.
Клавдия ещё раз окинула себя взглядом. Из зеркала на неё смотрела женщина с пышной копной русых волос, уложенных в замысловатую причёску. Блузка нежно-сиреневого цвета с жабо, поверх — тёмно-синий сарафан в мелкий цветочек. В ушах покачивались крупные серьги-кольца, купленные ещё в позапрошлом году на ярмарке в райцентре. Клавдия считала, что выглядит сногсшибательно. Ей было сорок семь, но внутри всё ещё жила та девчонка, которая в восемнадцать лет впервые надела мамины бусы и крутилась перед зеркалом до полуночи.
Степан усмехнулся в усы и уткнулся в газету. Он любил свою Клавдию любой: и в этом её немыслимом наряде, и в старом халате, когда она возилась с цыплятами. Привык. Тридцать лет брака приучают ко всему, но главное — они научили его видеть за внешней мишурой то золотое сердце, которое билось в груди его жены.
Клавдия собрала сумку: сменная обувь, бутерброды, термос с чаем, записная книжка. Подошла к вешалке, где на крючке висели её гордость и радость — сапожки цвета спелой рябины, с наборным каблучком и смешными кисточками сбоку. Она купила их три года назад у заезжего торговца и с тех пор не расставалась. В них она ходила на работу, в них же щеголяла по выходным в магазин. Сельчане, видавшие виды, при виде этих сапожек только головой качали. Прозвище «Рябина» приклеилось к Клавдии мгновенно, но, как и в случае с её нарядами, до самой Клавдии оно не долетало. В глаза её никто не обижал — больно уж душевная была женщина.
— Ты бы хоть сапоги резиновые надела, на улице слякоть, — бросил Степан вдогонку.
— Что ты! Они же новые! — Клавдия чмокнула мужа в макушку и выпорхнула за дверь.
Рябиновые сапожки весело зацокали по мокрому асфальту. До фермы было рукой подать — через дорогу, мимо старого клуба с облупившейся краской, вдоль длинного забора. Клавдия шла и улыбалась своим мыслям. Сегодня у неё важный день — приезжает комиссия из района, будут проверять условия содержания скота. Она готовилась: все документы в порядке, прививки сделаны вовремя, коровки чистые, сытые. Она любила свою работу. Не просто любила — жила ею.
На ферме её встретил привычный запах сена, молока и тёплого навоза. Для кого-то этот запах казался невыносимым, для Клавдии — родным. Она прошла в свой кабинетик, переобулась в старые разношенные туфли, спрятав рябиновые сапожки под вешалку, надела белый халат и отправилась в коровник.
— Доброе утро, красавицы мои, — проворковала она, входя в царство мычания и вздыхания. — Как спалось? Как настроение?
Коровы поворачивали к ней свои большеглазые морды, некоторые тянулись, чтобы лизнуть руку. Клавдия знала каждую по имени, помнила родословную, особенности характера. Вот Зорька — капризная, любит, чтобы чесали за ухом. Вот Ночка — спокойная, флегматичная. А вот Белянка — та ещё проказница, вечно норовит сунуть нос, куда не надо.
— Ну-ка, ну-ка, покажись, — Клавдия подошла к стойлу, где стояла молодая тёлка, купленная прошлой осенью. — Что-то ты сегодня притихла, милая.
Она осмотрела животное, проверила пульс, заглянула в рот. Всё было в порядке. Просто задумалась, наверное, как и любая девушка в её возрасте.
К обеду подъехала комиссия. Трое мужчин в строгих костюмах и одна женщина в очках с толстой оправой. Заведующий фермой, Николай Иванович, метался между ними, стараясь угодить. Клавдия держалась спокойно и уверенно.
— Это наш ветврач, Клавдия Петровна, — представил её заведующий. — Тридцать лет у нас работает. Лучший специалист в районе.
— Очень приятно, — женщина в очках окинула Клавдию цепким взглядом. — Покажете документацию?
В кабинете Клавдия разложила на столе журналы учёта, ветеринарные справки, планы прививок. Комиссия изучала бумаги, задавала вопросы. Клавдия отвечала чётко, по существу.
— Всё в порядке, — наконец резюмировала женщина. — Грамотно ведёте учёт. А теперь хотелось бы посмотреть животных.
Они снова пошли в коровник. Клавдия показывала, рассказывала. Остановились у стойла, где лежала корова по кличке Мальвина. Она должна была растелиться со дня на день.
— Этой особое внимание, — пояснила Клавдия. — Первый отёл, всякое может случиться. Я тут ночевать буду, когда начнётся.
— Самоотверженность, — хмыкнул один из мужчин.
— Не самоотверженность, — мягко поправила Клавдия. — Ответственность. Она доверилась мне, я не могу её подвести.
Комиссия уехала, оставив заключение: «Работает удовлетворительно». Для Клавдии это была похвала. Она вернулась в кабинет, сняла халат и полезла за своими рябиновыми сапожками. Рука нащупала пустоту. Клавдия замерла, потом встала на колени и заглянула под вешалку. Сапожек не было. Она обшарила весь кабинет, выглянула в коридор, расспросила уборщицу тётю Зину.
— Не видела я твоих сапог, Клава. Может, сама куда задевала?
— Да как же задевала? Я их всегда сюда ставлю, — голос Клавдии дрогнул.
Она вышла на крыльцо. Уличная обувь, которую оставляли работники, стояла в ряд. Чьи-то кирзовые сапоги, чьи-то ботинки, калоши. Рябиновых сапожек не было. Клавдия почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Глупость, конечно, плакать из-за обуви, но это были не просто сапоги. Это была её маленькая радость, её причуда, её индивидуальность.
— Клавдия Петровна, вас в овчарню зовут, — крикнула пробегавшая мимо доярка Нина. — Там у одной матки что-то не так.
Клавдия вытерла глаза, натянула старые разношенные туфли и пошлёпала по грязи в овчарню. Ноги промокли сразу. Туфли противно хлюпали. В овчарне она провозилась часа два: у овцы начались преждевременные роды, ягнёнок шёл неправильно. Пришлось вытирать руки о халат, потому что носового платка не было, и всё время думать о пропаже.
К вечеру Клавдия осунулась. Домой она плелась в мокрых туфлях, не замечая луж. Дома её встретил взволнованный Степан.
— Клава? Что случилось? Ты на себя не похожа.
— Сапожки мои пропали, Стёпа. Рябиновые, — выдохнула она и разрыдалась.
Степан обнял её, прижал к груди. Она пахла овчарней и дождём, но для него это был самый родной запах.
— Не плачь, мать. Куплю я тебе новые. В город съезжу, найду такие же, хоть из-под земли достану.
— Не надо, Стёпа. Не в сапожках дело, — всхлипнула Клавдия. — А в том, что кто-то мог так поступить. Зачем? Я же никому зла не делаю.
— Люди разные бывают, — вздохнул Степан. — Давай чай пить. И завтра новый день.
Новый день наступил хмурый и серый. Клавдия оделась скромно: тёмные брюки, серая кофта, волосы стянула в пучок. Губы не накрасила. В рябиновых сапожках было дело не только в цвете — они придавали ей уверенность, делали её собой. Без них она словно потускнела, стёрлась.
На ферме её проводили удивлёнными взглядами.
— Клавдия Петровна, а где ваш… ну, этот… — нерешительно начала молоденькая доярка Марина.
— Пропали, — коротко ответила Клавдия и прошла в кабинет.
Весть о пропаже разлетелась быстро. Женщины судачили в коровнике, мужчины переглядывались. Только Глаша, грузная молчаливая телятница, подошла к Клавдии и сунула ей в руку тёплый ещё пирожок.
— Держи. С капустой. Не убивайся.
— Спасибо, Глаш, — Клавдия улыбнулась сквозь слёзы.
Дни тянулись серой чередой. Клавдия работала, но без огонька. Она даже к коровам обращалась тише, чем обычно. Зорька, чувствуя перемену, тыкалась носом в её руку и жалобно мычала.
— Всё, всё, милая, — гладила её Клавдия. — Всё хорошо.
Но хорошо не было. Степан привёз из города новые сапоги — чёрные, на толстой подошве, удобные и практичные. Клавдия поблагодарила, надела, но они были чужими. Она даже не пшикалась больше своими любимыми духами «Белая сирень» — зачем, если идти некуда и радовать некого?
В один из вечеров, возвращаясь домой, Клавдия заметила на обочине дороги что-то яркое. Сердце ёкнуло. Она подошла ближе — это был окурок сигаретной пачки, красно-белый, мокрый от дождя. Клавдия выпрямилась и пошла дальше. Надежда таяла.
Приближалось восьмое марта. В клубе готовили концерт, в магазине завезли больше продуктов, мужики озабоченно прятали от жён свёртки. Клавдия о празднике не думала. Ей казалось, что вместе с сапожками из неё вынули что-то важное, стержень, который держал её прямо.
Степан с утра пораньше накрыл на стол, купил цветы — мимозу, пахучую и пушистую, и коробку конфет. Дочки позвонили из города, поздравили, пообещали приехать на майские.
— Клава, может, нарядишься сегодня? — осторожно предложил Степан. — Платье своё сиреневое надень. Ты в нём такая красивая.
— Не хочу, Стёпа. Прости.
И тут Степан понял: без её сапожек не будет праздника. Он надел куртку и пошёл на ферму. Прошёлся по коровникам, поговорил с мужиками, заглянул в овчарню. Остановился около телятницы Глаши.
— Слышь, Глафира. Ты баба умная, всё видишь, всё знаешь. Кто Клавкины сапоги спёр?
Глаша подняла на него тяжёлый взгляд.
— А тебе зачем?
— Затем, что сохнет она. Прямо на глазах тает. А завтра праздник, а у меня жена не жена. Верни, если знаешь.
Глаша помолчала, потом тяжело вздохнула.
— Не я брала. Но знаю, кто. Только просила меня не выдавать. Сама, говорит, сознается.
— Когда?
— А вот как совесть заговорит. Может, уже заговорила.
Восьмого марта Клавдия пришла на работу затемно. Ей надо было проверить стельных коров. В кабинете она зажгла свет и ахнула. На стуле, аккуратно поставленные рядышком, стояли её рябиновые сапожки. Чистые, вымытые, блестящие. Рядом лежала записка, вырванная из тетрадки в клеточку, неровным почерком: «Простите, Клавдия Петровна. Дура была. С праздником».
Клавдия схватила сапожки, прижала к груди. В дверях кабинета стояла Глаша с ведром.
— Нашлись? — как ни в чём не бывало спросила она.
— Глаша… Ты знаешь, чья работа?
— Моя, — раздался голос из коридора. В кабинет вошла Зинаида, молоденькая доярка, та самая, что когда-то спрашивала про сапожки. Щёки её горели огнём, глаза были на мокром месте. — Это я взяла. Спрятала за досками в пристройке. Хотела пошутить, а потом испугалась сознаться. Думала, вы забудете, новые купите. А вы… вы как неживая ходили. И мне так плохо стало. Я ночью сегодня пошла, достала, вымыла. Простите меня, Христом Богом прошу.
Зинаида всхлипнула и закрыла лицо руками. Клавдия смотрела на неё и чувствовала, как внутри отпускает та боль, что сидела там все эти недели.
— Зина, — тихо сказала она. — Иди сюда.
Зинаида подошла, не смея поднять глаз. Клавдия обняла её.
— Глупая ты. Разве ж за это прощают? За это просто так не прощают. За это… за это благодарят.
— За что? — подняла мокрые глаза Зинаида.
— За то, что вернула. За то, что совесть в тебе есть. Значит, человек ты. Иди работай. И больше так не делай.
Зинаида выскочила из кабинета. Глаша крякнула, подхватила ведро и пошла за ней.
Клавдия осталась одна. Медленно, с наслаждением, она сняла чёрные скучные сапоги и надела свои рябиновые. Встала, прошлась по кабинету. Каблучки зацокали по полу, и этот звук показался ей самой прекрасной музыкой на свете. Она достала из ящика стола маленькое зеркальце, подкрасила губы, поправила волосы. В дверь постучали.
— Да, войдите.
Вошел заведующий, Николай Иванович.
— Клавдия Петровна, с праздником вас. Там у четырнадцатого номера что-то не так, подойдите, гляньте.
— Иду, Николай Иванович.
Она накинула халат поверх своего скромного свитера, но халат распахнулся, и заведующий увидел рябиновые сапожки. Он улыбнулся в усы.
— О, вернулись беглянки?
— Вернулись, — улыбнулась Клавдия. — Домой вернулись.
В коровнике её встречали работницы. Кто-то прятал глаза, кто-то откровенно улыбался. Зинаида стояла в дальнем углу и теребила фартук.
— Девочки, — громко сказала Клавдия. — Спасибо вам за всё. С праздником.
Она подошла к четырнадцатому номеру — корове по кличке Весна. Та беспокойно перебирала ногами, мычала.
— Ну-ка, ну-ка, что у тебя, красавица?
Клавдия осмотрела животное. Всё поняла сразу.
— Николай Иванович, она растелится сегодня. Часа через два-три. Надо готовить родильное отделение.
Засуетились. Клавдия отдавала распоряжения чётко и спокойно, словно и не было этих недель тоски. В рябиновых сапожках она расхаживала по коровнику, и всё вокруг снова обретало смысл.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, на свет появился телёнок. Мокрый, смешной, на тоненьких ножках. Клавдия принимала его, приговаривая ласковые слова. Когда телёнок встал и ткнулся в мать, она выпрямилась и улыбнулась.
— Живи, маленький. Живи.
Домой она шла в рябиновых сапожках, неся в руках букет мимозы, который кто-то из работниц сунул ей прямо в коровнике. В небе зажигались первые звёзды. Где-то лаяли собаки, пахло дымом и весной. Клавдия шла и думала о том, что жизнь продолжается. Что обиды проходят, а добро остаётся. Что важно не то, что на тебе надето, а то, что внутри. Но если внутри всё хорошо, то и рябиновые сапожки имеют право на жизнь. Имеют право радовать глаз и греть душу.
Дома ждал Степан. Накрытый стол, цветы, конфеты. На плите шкварчала картошка с грибами.
— Вернулась? — он окинул её взглядом и улыбнулся. — Я смотрю, беглянки дома.
— Дома, Стёпа. Все дома.
Она подошла к нему, обняла, уткнулась носом в плечо.
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что ждёшь. За то, что любишь меня такую, дуру нарядную.
— А ты у меня не дура, — сказал Степан, гладя её по голове. — Ты у меня чудо. Самое настоящее. В рябиновых сапожках.
Они сели ужинать. За окном темнело, в доме было тепло и уютно. Клавдия смотрела на мужа, на его руки, натруженные, добрые, на его усталые глаза, и думала о том, что счастье — это когда есть кого любить и когда есть, кто любит тебя. А всё остальное — рябиновые сапожки, духи, наряды — это просто яркие краски на этом полотне. Без них скучно, но главное — холст. Главное — основа.
Она улыбнулась своим мыслям и пододвинула к Степану вазочку с вареньем.
— На, ешь. Твоё любимое, вишнёвое.
— Спасибо, Клава. С праздником тебя.
— И тебя, Стёпа. Спасибо, что ты у меня есть.
За окном начиналась весна. В рябиновых сапожках, стоящих у порога, отражался свет настольной лампы. А в коровнике, под бдительным оком старой Зорьки, спал новорождённый телёнок, которому ещё только предстояло узнать, что мир — это не только тепло материнского бока, но и запах сена, и добрые руки женщины в смешных ярких сапогах, которая умеет лечить и прощать.
Прошёл месяц. Клавдия снова щеголяла на работе в рябиновых сапожках, правда, теперь она протирала их тряпочкой после каждого рабочего дня. С Зинаидой они подружились. Девчонка оказалась толковой, работящей, просто погорячилась тогда, захотела внимания. Клавдия взяла её в помощницы, учила премудростям ветеринарного дела.
В день, когда пришла настоящая весна и зацвели сады, на ферме случилось событие. Приехали журналисты из областной газеты — писать очерк о передовом хозяйстве. Увидели Клавдию, её яркие сапожки, её улыбку, её коров, которые тянулись к ней, как к матери.
— А можно вас сфотографировать? — спросил молодой фотограф.
— Можно, — засмеялась Клавдия. — Только чтоб сапожки в кадр попали. Они у меня знаменитые.
Фотограф щёлкнул затвором. А через неделю в район пришла газета. На первой полосе — Клавдия Петровна в рябиновых сапожках, склонившаяся над телёнком. Заголовок: «Врач в рябиновых сапогах. История одной любви к своему делу».
Клавдия читала и не верила своим глазам. Она, простая деревенская женщина, — и на первой полосе! Степан ходил гордый, показывал соседям.
— Вот она, моя-то! Красавица!
Вечером того дня Клавдия сидела на крыльце, смотрела на закат. Рябиновые сапожки стояли рядом, начищенные до блеска. Она гладила их рукой, как старых друзей.
— Ну что, милые, — прошептала она. — Поживём ещё?
Где-то вдалеке замычала корова, ей ответила другая. И в этом мычании Клавдии слышалась музыка жизни — простой, сложной, но такой прекрасной.
Она встала, надела сапожки и пошла в дом. Там ждал ужин, ждал муж, ждала жизнь. А рябиновые сапожки цокали по ступенькам, отсчитывая мгновения счастья, которые, если присмотреться, рассыпаны вокруг нас щедрой рукой — стоит только захотеть их увидеть.
