СССР. У него не хватает двух пальцев на руке, и в столовой над ним смеются. Она кормила его двумя котлетами, а он молча сидел в углу с покалеченной рукой и видел её насквозь. Когда пьяный жених устроил драку прямо в столовой, она вдруг поняла
Осеннее солнце, уже не жаркое, но еще щедрое, золотистыми бликами играло на гранях граненых стаканов, выстроившихся ровными шеренгами на стойке раздачи. Воздух в столовой завода «Металлист» был густ и многослоен: здесь смешивались терпкий запах перекипевшего борща со сметаной, легкий пар от только что снятой с плиты картошки, маслянистый дух жареных котлет и едва уловимый, но стойкий аромат машинного масла, который приносили на своей одежде рабочие из цехов. Зал гудел, как встревоженный улей. Очередь к раздаточному окну извивалась длинной, нетерпеливой змеей, и в этой толчее, словно два челнока в бурном потоке, сновали две женщины в белых накрахмаленных косынках и фартуках.
Высокая, статная Варвара, с копной густых каштановых волос, выбивающихся из-под косынки, ловко орудовала половником, умудряясь одновременно следить за кассой и бросать быстрые, цепкие взгляды в зал. Рядом с ней, чуть наклонив голову, суетилась невысокая, круглолицая Клавдия. Движения ее были неторопливыми, но точными: она размеренно накладывала гарниры, стараясь, чтобы порция выглядела и аппетитно, и щедро.
— Господи Иисусе, ну и напасть! — Варвара, всплеснув рукой с зажатым в ней черпаком, обернулась к напарнице. Голос ее, звонкий и чуть насмешливый, перекрывал столовый гомон. — Клава, ты только погляди! Мужиков-то, мужиков! Словно баб их всех разом в отпуск отправили или на курорт какой. Глаза разбегаются, не знаешь, на ком и остановиться!
Клавдия, сосредоточенно вылавливающая из суповой кастрюли лавровый лист, подняла на подругу свои светлые, чуть навыкате глаза, в которых всегда таилось спокойное, созерцательное выражение.
— А я и не гляжу, Варь, — тихо проговорила она, опуская лист в специальную миску. — Мне бы с посудой управиться, да чтоб никого не обделить. Вон, у Петровича из третьего цеха сегодня рука побаливает, так ему надо ложку поглубже положить, чтоб не наклонялся сильно.
Варвара лишь покачала головой, но промолчала. Она высматривала в толпе Егора. Уже полгода, как он, токарь-универсал с золотыми руками, провожал ее после смены. Провожал до самого дома, до старого тополя во дворе, под которым они могли замереть на час, а то и дольше, шепчась и целуясь, пока в окне на третьем этаже не загорался свет и не появлялась сутулая фигура Варвариного деда, Платона Кузьмича. Старик сердито тарабанил по стеклу, а если это не помогало, распахивал створки и грозил во тьму сухим, костлявым пальцем. И плевать ему было, что внучке уже двадцать второй год пошел, что она работает, самостоятельная. Для деда она все оставалась той маленькой девчонкой, которую они с бабушкой привезли из города после той страшной аварии.
— Это мы еще поглядим, какой он там работник хороший! — ворчал Платон Кузьмич по вечерам, накручивая себя. — Ты, Варька, дурная еще, как пробка. Он ко мне приходил? Руки твоей просил? О приданом спрашивал? Нынче все норовят на всем готовом, а как старость да немощь — так и след простыл! Я вас, молодых, насквозь вижу!
— Деда, какое приданое? — Варвара закатывала глаза, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже закипало раздражение. — Мы сами все заработаем. Мы любим друг друга!
— Любовь… — старик с сомнением косился на портрет покойной жены Анфисы, что висел в горнице в скромной деревянной рамке. — Ты слышишь, Фиса? Любовь у них! А я, выходит, старый дурак, копил, по сберкнижкам откладывал, для нее старался? Ненужный я стал? Ну, спасибо, удружила, внучка…
Дальше он, как правило, с шумом сворачивал газету, в которую до этого углубленно смотрел, и, запахнув на впалой груди старенькую байковую жилетку, мелко, обиженно семеня, удалялся в свою комнату, где тут же включал старенький ламповый приемник «Искра» на полную громкость, чтобы заглушить голос обиды и одиночества.
— Деда! Деда, постой! — Варвара бросалась следом, обнимала его за острые, напряженные плечи, прижималась щекой к шершавой ткани жилетки. — Ну куда я от тебя денусь? Мы же вместе, ты да я. И Егор… он тоже хороший, ты просто не знаешь его.
Платон Кузьмич замирал, чувствуя тепло внучкиных рук. Потом резко разворачивался, хватал ее за плечи и впивался в лицо своими выцветшими, но все еще колючими глазами, похожими на два кусочка голубоватого, тронутого временем фарфора.
— А чего ж он тогда не идет? Чего ждет, пащенок? — голос старика срывался на фальцет. — Или ему чужие девки нужны, погулять? Ты гляди у меня, Варвара! Голову не теряй! Себя блюди! А этот… гони его в шею, коли не зовет. Знаем мы таких, поцелуют да и бросят. А ты у меня одна, кровиночка…
Варвара, потупив взор, лишь виновато кивала. Не могла она признаться деду, что Егор хоть и ухаживает, хоть и клянется в любви, но разговоры о свадьбе ловко переводит на другое. То на премию надеется, то квартиру обещают от завода, то просто: «Варюша, ну успеем еще, нам и так хорошо». Хорошо ли? Она уже и сама не знала…
…Воспоминания о доме нахлынули на Варвару внезапно, смешавшись с запахами столовой. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и снова вгляделась в зал. Егора за столиком у окна не было. Место пустовало, хотя время уже перевалило за полдень, и основная масса рабочих отобедала.
— Клав, прикрой меня минут на десять, — Варвара ловко стянула с головы косынку, тряхнула волосами, которые в тусклом свете ламп отливали медью. — Воздухом подышу, а то скоро голова лопнет от этого гама.
Сняв фартук, она толкнула тяжелую дверь и вышла на крыльцо. Осенний воздух, влажный и терпкий, пахнул прелыми листьями и близким дождем. Варвара достала из кармана юбки помятую папиросу, чиркнула спичкой. Спичка сломалась. Вторая, чиркнув о коробок, лишь зашипела и погасла, не зажегшись. Сырость, пропитавшая все вокруг, добралась и до спичек.
— Вам бы, девушка, бросить это дело, — раздалось за спиной.
Варвара вздрогнула и резко обернулась. На крыльце, облокотившись о перила, стоял незнакомый мужчина. Короткий ежик седеющих волос, выцветшая, но чистая тельняшка, видавшие виды брюки. Лицо простое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз. Он смотрел на нее спокойно и чуть насмешливо, но без тени наглости.
— Велика беда, — Варвара пожала плечами, чувствуя, как под его взглядом щеки начинают заливать краской смущения. — Все курят. А у меня вот спички отсырели, — добавила она будто бы с виноватой ноткой.
Незнакомец, не говоря ни слова, протянул ей свой коробок. Варвара чиркнула, на этот раз спичка вспыхнула ровным, уверенным огоньком. Она прикурила, и на секунду ее взгляд задержался на руке мужчины, державшей коробок. Рука была странная: на правой кисти не хватало двух пальцев, вместо них темнели аккуратные, давно зажившие шрамы, и весь тыл ладони пересекал грубый рубец. Варвара поспешно отвела глаза, жадно затянулась, выпуская дым тонкой, трепещущей на ветру струйкой.
— К ночи дождь будет, — негромко заметил мужчина, кивнув на низкое, плотное небо.
— Ну и пусть, — буркнула Варвара, чувствуя себя неуютно. Ей одновременно хотелось, чтобы он ушел, и в то же время было любопытно. — Вы в столовую? Идите, обед еще есть. Клавдия покормит.
— Спасибо на добром слове.
Мужчина легко, по-молодому, перешагнул через порог и скрылся за дверью, оставив после себя лишь легкий запах табака и машинного масла, который, впрочем, тут же смешался с уличной сыростью.
Варвара докурила, растерла окурок подошвой туфель и вернулась в зал. Клавдия встретила ее вопросительным взглядом.
— Ну как? Идет?
— Кто?
— Да Егор твой! Я ему там котлетку про запас положила, знаю же, что ты ему всегда две норовишь подсунуть.
За столиком у самого окна, как раз напротив раздачи, сидел тот самый незнакомец в тельняшке. Он неторопливо хлебал суп, стараясь не греметь ложкой, но Варвара заметила, как он прислушивается к их разговору. Ей вдруг стало неловко перед ним за этот их девичий треп, и она, сама не понимая зачем, ответила громко, почти вызывающе:
— Брось ты, Клава. Какие две котлеты? Померещилось тебе. Нет его, и ладно. Не больно-то и нужно. У меня работы по горло.
Сказала — и словно плюнула в душу самой себе. Предала своего Егорку, пусть и на словах, пусть и перед чужим человеком. Но слово не воробей…
— Варвара, — неожиданно подал голос незнакомец, поднимая голову от тарелки. — А вы, я вижу, тут все ходы-выходы знаете. Не подскажете, где здесь поблизости работа есть? Хочу устроиться, да чтоб столовая ваша рядом была. Приглянулась она мне, — и он, чуть заметно улыбнувшись, перевел взгляд на Клавдию.
— Ой, да вы хитрец! — Клавдия вспыхнула, как маков цвет, зарделась, поправила косынку. — У государства вы обедаете, а не у меня. У меня — это дома, на моей кухне. А туда просто так не попасть.
— А если с гостинцем? — с той же легкой усмешкой поинтересовался мужчина.
— Хватит, Клава, — Варвара легонько толкнула подругу локтем. Ей почему-то было неприятно, что эта странная троица (она про себя уже окрестила незнакомца Беспалым) так легко находит общий язык с Клавдией. Ведь это она, Варвара, пригласила его в столовую. — Иди лучше посуду собирай, вон народу поубавилось.
Из кухни, вытирая руки о фартук, вышла повариха, тучная, но удивительно подвижная Алевтина Степановна.
— Девоньки, схлынула волна-то? — устало спросила она.
— Да, теть Аля, передых, — кивнула Клавдия.
— Ну, я тогда тоже выйду, проветрюсь. Что-то запарилась я сегодня с этими харчами.
Повариха скрылась в подсобке, а Беспалый тем временем быстро доел обед, поставил грязную тарелку на край раздачи, поблагодарил коротким кивком и, не сказав больше ни слова, вышел.
Клавдия разочарованно хмыкнула, сгребая с прилавка оставленную им мелочь, а Варвара вышла в зал, будто бы протереть его столик. Провела тряпкой по клеенке, поправила салфетницу и сама не заметила, как улыбнулась каким-то своим мыслям.
Она разглядела его, пока он ел. Незаметно, украдкой. И поймала себя на том, что сравнивает. С Егором. Сколько вокруг мужиков, а зацепил взгляд именно этот, с изуродованной рукой. «Убогий, — одернула она себя. — Убогие всегда привлекают внимание». Но мысль эта не успокоила, а лишь запутала еще больше.
Дома в тот вечер Варвара была сама не своя. Сидела на кухне, за столом, покрытым старой клеенкой в коричневый ромбик, и бесцельно водила пальцем по узору. Чай в кружке давно остыл, заварка потемнела. Из дедовой комнаты глухо доносились позывные «Маяка», и ветер за окном гудел в водосточной трубе, предвещая тот самый дождь, о котором говорил Беспалый.
Платон Кузьмич, промаявшись в одиночестве, не выдержал. Выглянул в коридор, прислушался. Тишина. Вышел на кухню, накинув жилетку поверх рубахи.
— Ты чего это, Варька? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал строго, но в нем сквозила тревога. — Сидишь, как сыч на завалинке. Просквозит тебя тут, завтра не разогнешься. И чай не пьешь. Заболела, что ли?
Он подошел, по-стариковски суетливо коснулся ладонью ее лба, потрогал щеки. Раньше, когда Варвара была маленькой и температурила, ее щеки всегда горели ярким румянцем. Сегодня они тоже горели, но жар был другой, внутренний, непонятный старику.
— Ну, чего молчишь-то? — не выдержал он. — Говори, не томи душу! Анфиса моя, царство ей небесное, всегда говорила: «Ты, Платон, как сыч: все в себе носишь, оттого и болеешь». Ты уж лучше выкладывай, чем так маяться.
Варвара подняла на деда глаза, и в них он увидел такую смесь тоски, нежности и какой-то новой, незнакомой ему женской мудрости, что сердце его дрогнуло.
— А скажу я тебе, деда, что спать пора, — улыбнулась она вдруг той самой своей хитрой, кошачьей улыбкой. Встала, вылила остывший чай в раковину и, поцеловав деда в щеку, ушла к себе.
Платон Кузьмич еще долго стоял посреди кухни, пожимая плечами и глядя на дверь, за которой скрылась внучка. Потом почесал в затылке и поплелся в комнату — выключать радио, которое орало впустую.
Егор объявился только через три дня. Варвара заметила его еще на подходе к столовой, сердце ее радостно ёкнуло, и она, высунувшись в окошко, поймала его взгляд и улыбнулась. Парень кивнул в ответ, но улыбка его была какой-то натянутой. Получив от Варвары щедрую порцию наваристого борща, дымящихся макарон по-флотски и два компота, он направился к своему обычному месту у окна. Но место было занято. За тем самым столиком, где в прошлый раз сидел Беспалый, сейчас снова восседал он. В той же тельняшке, с той же спокойной, чуть отрешенной манерой поглощать пищу.
Варвара вспыхнула, заметалась, но было уже поздно. Егор, нагруженный подносом, подошел к столику и, не здороваясь, буркнул:
— Эй, мужик. Подвинься. Это мое место.
Беспалый медленно, с достоинством, положил ложку, прожевал кусок хлеба и поднял глаза на говорившего.
— Где оно записано-то? — спокойно спросил он. — Вон сколько свободных стульев кругом. Садись, не жалко.
Егор, который сегодня был явно не в духе, а может, и «под шафе», потому что от него за версту несло перегаром, вспылил. Оглянулся на Варвару, ища у нее поддержки или восхищения, и, набычившись, процедил сквозь зубы несколько крепких выражений, смысл которых сводился к требованию освободить помещение.
Беспалый усмехнулся, коротко глянул на Варвару, чуть качнул головой — мол, не связывайся, ерунда — и молча пересел за соседний столик.
— То-то же! — довольно хмыкнул Егор, плюхаясь на освободившееся место. — А ты откуда такой смелый взялся? — продолжил он уже миролюбивее, чувствуя себя победителем.
В столовой стоял привычный шум: гремели ложками, переговаривались, кто-то даже смеялся. Варвара, не слыша ответа, не выдержала и, схватив тарелку с хлебом, вышла из-за стойки и поставила ее на Егоров стол.
— Вот, забыли, — сказала она, ни на кого не глядя.
— Это кому? Мне? — Егор удивился. — Я за лишний хлеб платить не буду! Ты что, Маринка, с дуба рухнула? — Он хохотнул, но смех его вышел каким-то нервным. Щеки его покрылись сизыми прожилками, глаза блестели нехорошо.
Вот где он пропадал эти дни… Пил с дружками. То проводы, то встречи, то просто «жизнь тяжелая».
— Варюша, заботушка моя! — Егор вдруг полез к ней с объятиями, попытался обнять за талию. — Налей-ка мне еще супчику, а? А вечером… вечером, слышь, к нам пойдем, я гитару возьму, спою тебе. Лады?
Варвара, залившаяся краской от его бесцеремонности и от взглядов, которые устремились на них со всех сторон, вырвалась и отступила на шаг.
— Перестань, Егор, при всех-то… — прошептала она умоляюще.
— Гитару возьмет, споет, — тихо, словно про себя, поправил Беспалый, не оборачиваясь.
— Чего?! — Егор аж подскочил. — Это кто тут у меня под руку говорить будет? Я, может, любимой женщине предложение сейчас делать собрался, гитару играть, а ты тут сидишь, слова мои поправляешь!
Вскочив, он с размаху попытался выбить ложку из руки соседа. Но Беспалый, даже не оборачиваясь, с неожиданной ловкостью перехватил летящий кулак своей покалеченной рукой и сжал его так, что Егор скривился от боли.
Увидев вблизи изуродованную кисть, Егор на мгновение побледнел — с детства не выносил никаких телесных дефектов. Но тут же, осклабившись, прошипел, кивая на руку:
— А-а-а, вон оно что! Понятно теперь, откуда ты такой смелый. Там, значит, был? — он кивнул куда-то в сторону. — Знаем мы таких. Место ваше не здесь, а в богадельне. Шел бы ты, пока цел.
— Егор, прекрати! — Варвара метнулась к нему, пытаясь оттащить, но он грубо оттолкнул ее руку. — Да что с тобой? На вот, компот выпей, остынь!
— Да иди ты со своим компотом! — рявкнул Егор, и стакан, который Варвара поставила на стол, опрокинулся, облив Беспалого липкой вишневой жидкостью.
В зале повисла звенящая тишина. Даже ученики из ПТУ перестали жевать и уставились на эту сцену. Алевтина Степановна, выглянув из кухни, всплеснула руками.
— Ой, батюшки! Варвара, что ж это деется?!
— Я сейчас, я сейчас! — запричитала Варвара, хватаясь за салфетки. — Вы простите, ради Бога, я сейчас все уберу, я…
— Оставьте, Варвара Петровна, — Беспалый поднялся, мягко, но решительно отстраняя ее руку. — Ерунда. В спецовке, высохнет. Пустяки.
Он спокойно, не глядя на торжествующего Егора, направился к выходу. В спину ему полетел пьяный, неуверенный смех.
— Трус! Во, мужики, трус! Испугался! А я его… — бахвалился Егор, оглядываясь, ища поддержки, но никто не смеялся вместе с ним. Мужики за соседними столами хмуро отворачивались, качали головами.
Варвара смотрела на удаляющуюся прямую спину Беспалого, и ей казалось, что сердце ее сейчас разорвется от стыда и жалости. Жалости не к нему, а к себе. К тому, как гадко, мелочно и пусто все это выглядело.
Она еле дождалась конца смены. Схватив пальто, вылетела на улицу и почти бегом направилась к проходной завода. Если она перехватит его сейчас, может, удастся отговорить от драки, которая, она чуяла, носилась в воздухе.
— Егор! Егор, постой! — крикнула она, увидев его выходящим из ворот.
Он обернулся. Лицо его было серым, злым.
— Чего тебе? Не видишь, дождь хлещет? Иди отсюда! Отвяжись!
Он грубо оттолкнул ее руки и, на ходу кивнув каким-то своим приятелям, зашагал прочь. Варвара, ошеломленная, осталась стоять под дождем.
— Эй, девушка, а ваш-то? — вахтер, пожилой мужчина с усталыми глазами, вышел из будки. — Уволили вашего Егора-то.
— Как уволили? За что? — Варвара непонимающе уставилась на него.
— А за что увольняют? За пьянку, конечно. На работе вчера в стельку. А у нас, милая, производство, тут не до гулянок.
Он еще что-то говорил, но Варвара его уже не слушала. Она смотрела вслед удаляющейся фигуре Егора и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Жалко? Наверное. Но почему-то вспомнились слова того строгого мужчины из администрации, к которому она потом зашла, пытаясь заступиться за парня.
— Чем он хорош-то? — спросил тот тогда, устало глядя на нее. — Нечем сказать? То-то же. А из-за таких, как он, люди руки теряют.
Словно молния ударила. Руки теряют. Она вспомнила руку Беспалого. И ей вдруг стало безумно стыдно за себя, за Егора, за всю эту дурацкую, бессмысленную историю.
Домой она плелась, не замечая дождя, который уже вовсю хлестал по лужам, взрывая их пузырями. Городок тонул в сумерках, фонари зажглись, отражаясь в мокром асфальте дрожащими пятнами. Где-то в окнах зажигался свет, за шторами угадывалась чужая, уютная жизнь. А Варвара чувствовала себя вымокшей до нитки не столько под дождем, сколько от всей этой истории.
Дома ее встретил встревоженный Платон Кузьмич. Увидев внучку, он заметался по прихожей, помогая снять мокрое пальто, причитая и охая.
— Варюша, да на тебе лица нет! Случилось что? Говори, не томи! Аль обидел кто?
— Все нормально, деда, — Варвара попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Устала просто.
В этот момент входная дверь распахнулась, и в коридор влетела запыхавшаяся, мокрая Клавдия.
— Варя! Варя, беда! — затараторила она, хватая подругу за руку. — Там Егор твой… того мужика, Беспалого, бьет! Прямо у проходной! Драка страшная!
— Цыц! — рявкнул вдруг Платон Кузьмич так, что Клавдия присела. — Нечего девке по дракам ходить! Не женское это дело — на кулаки чужие глядеть. Пошли чай пить! — он повелительно кивнул Варваре в сторону кухни.
— Да как же, деда! Ведь там…
Варвара посмотрела на деда, на его испуганное, но решительное лицо, и вдруг поняла, что не может ему перечить. Что-то внутри нее сломалось. Вместо того чтобы бежать, она вдруг всхлипнула и, закрыв лицо руками, ушла в свою комнату.
Клавдия, постояв в нерешительности, пробормотала что-то про Варварино «положение» и, хлопнув дверью, умчалась.
Платон Кузьмич замер. Потом медленно повернулся к двери внучкиной комнаты. «Положение?» — эхом отдалось в его голове. Он схватился за сердце, охнул, присел на банкетку в прихожей. Мысли заметались в голове, словно осенние листья в воздухе.
— Господи… Не уберег… Анфиса, прости, не доглядел! — зашептал он трясущимися губами. — Это ж дитя… Это ж внук у нас будет! Ой, батюшки… А этому… этому козлу… Жениться теперь, обязательно жениться! Хоть и пьяница, а куда деваться? Дитя не виновато. Отдам им свою комнату, на кухне пока перебьюсь, мне много не надо. Кроватку купим, пеленок насобираем… Мальчик родится, обязательно мальчик, я чувствую…
Уверенность, что родится именно мальчик, странным образом успокоила его. Это как-то примиряло с неизбежным, даже делало его почти желанным. Он прошел в комнату, остановился перед фотографией жены и, виновато переминаясь с ноги на ногу, тихо, словно она могла его услышать, поведал ей о том, что Варвара в положении, что придется выдавать замуж, что он, Платон, старый дурак, проглядел, не уберег девчонку.
Получив молчаливое благословение от строгого лица Анфисы, он вышел в коридор и осторожно приоткрыл дверь в комнату внучки. Там было темно. Варвара лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, плечи ее вздрагивали.
Платон Кузьмич постоял, давая глазам привыкнуть к темноте, потом подошел и сел на краешек кровати. Погладил внучку по голове.
— Ну, будет, будет, Варюша… — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно. — Не убивайся так. Я все обдумал. Мальчонку вырастим, не пропадем. Вон я еще ого-го, нянчить буду.
Варвара затихла, прислушиваясь.
— Только пожениться вам надо, это святое. Обязательно пожениться, дитя без отца не дело. Ты не бойся, я все устрою. Бабушка твоя, Анфиса, благословила, я с ней говорил. Она согласная.
Варвара приподнялась на локте.
— Деда… — голос ее был хриплым от слез. — Ты о чем?
— О дитятке, Варюша, о дитятке! Клавдия сказала про твое положение, а я, старый, сразу и не понял, чего ты такая задумчивая ходишь. Ты прости меня! Но ничего, все образуется.
Варвара села на кровати и рывком включила свет. На лице ее, мокром от слез, застыло изумление.
— Деда! Да какое дитя?! У меня нет никакого дитяти! Ты что, с ума сошел?
Платон Кузьмич захлопал глазами, непонимающе глядя на внучку.
— Как это нет? А Клавдия… она сказала… про твое положение…
— Сказала! — Варвара вдруг истерически рассмеялась. Смех ее, сначала нервный, становился все громче, звонче, чище. — Ой, деда, не могу! Она сказала, что я в неудобном положении! Что Егор дерется, а мне его жалко, и я не знаю, что делать! Вот и все положение!
Платон Кузьмич медленно, словно мешок с картошкой, осел на стул. Лицо его выражало сложнейшую гамму чувств: от невыразимого облегчения до легкой досады на собственную поспешность.
— Старый дурак, — выдохнул он, вытирая платком вспотевший лоб. — Ох, старый дурак! Ну, Клавдия… ну, язык без костей! А я уж и кроватку… и пеленки… фу-ты, ну-ты!
Он хотел рассердиться, но вместо этого тоже неожиданно фыркнул. Потом засмеялся. И они сидели вдвоем, в свете яркой лампочки, и смеялись уже вместе, облегченно и радостно, смывая этим смехом всю нелепость и тревогу прошедшего вечера.
Отсмеявшись, Варвара взяла деда за руки.
— Деда, — сказала она серьезно. — А я вот что решила. Не нужен мне никто. Ни Егор, ни кто другой. Ты прав был. Рано мне. Я учиться пойду. На инженера выучусь. А замуж… замуж успеется. Ты только не бойся, что я тебя брошу. Я с тобой.
Платон Кузьмич смотрел на нее долгим, внимательным взглядом. Перед ним сидела не девчонка, а взрослая, красивая, мудрая женщина.
— Умница ты моя… — прошептал он, и на глазах его выступили слезы. — Ладно, дочка. Живи, как знаешь. Учись. А там видно будет. Только не торопись. Своего человека ищи. Чтобы с ним — и в огонь, и в воду. А Егор этот… не наш он человек, видно. Не наш.
Варвара кивнула. И промолчала. Она уже знала, что, кажется, нашла своего человека. Но говорить об этом деду пока не стала. Всему свое время.
Утро следующего дня встретило город промытым, ярким солнцем. Дождь кончился, оставив после себя лужи-зеркала и свежесть, разлитую в воздухе. Варвара шла на работу с легким сердцем. И когда она, уже переодевшись, вышла в зал, то невольно улыбнулась.
В очереди, плечом к плечу, стояли двое. Егор с огромным фиолетовым фингалом под глазом и распухшей губой, и Беспалый, у которого левая скула была украшена ссадиной, а под глазом тоже наливался синяк. Они стояли и старательно делали вид, что не замечают друг друга, да и всех вокруг.
— Ой, Варь, ты глянь! — Клавдия хихикнула, прикрывая рот ладошкой. — Два кота драных пожаловали. Прямо близнецы-братья! Во, наваляли друг другу!
Варвара посмотрела на них, и ей вдруг стало смешно. Смешно и легко. Она вспомнила вчерашние страхи, дедову панику, свои слезы — и все это показалось таким далеким и нелепым.
— А ну их, Клава, — махнула она рукой. — Пусть стоят. Ты мне лучше скажи, зачем ты деду моему про «положение» сказала? Он ночью едва инфаркт не схватил!
— Я? — Клавдия вытаращила глаза. — Да я сказала, что ты в неудобном положении перед этими двумя! Что тебе и того жалко, и этого, а что делать — непонятно. А он уж сам додумал! Ой, Варька, прости Христа ради!
И они обе прыснули со смеху, спрятавшись за кассовым аппаратом. А Егор и Беспалый, получив свои порции, молча, стараясь не встречаться взглядами, уселись за разные столики. Егор — на свое место у окна, которое сегодня было свободно, а Беспалый — в углу, у входа.
Варвара, вздернув подбородок, работала спокойно и уверенно. Она чувствовала на себе их взгляды, но это ее больше не смущало. В ее душе поселилась тихая, спокойная радость. Она знала, что делает правильное дело. Что скоро начнет учиться, что у нее есть любящий дед, а все остальное… остальное придет. Обязательно придет.
Время — удивительный мастер. Оно точит камни, затягивает раны, стирает старые рисунки и наносит новые, более тонкие и красивые. Оно же и расставляет все по своим местам.
Егор после той истории еще некоторое время маячил на горизонте, но вскоре собрал вещи и уехал на заработки — то ли в столицу, то ли на север. Говорили, что женился там, что дети пошли. Для Варвары он стал лишь смутным воспоминанием, первой, неуклюжей главой в книге ее жизни, которую она перелистнула, не пожалев.
А Николай — так, как выяснилось, звали Беспалого — остался. Устроился слесарем в тот же заводской цех, что и был рядом со столовой. Обедать ходил теперь всегда к ним. Садился за свой столик в углу, неторопливо ел и лишь изредка поднимал глаза на раздачу, встречаясь взглядом с Варварой. Взгляд этот был спокойным, теплым и каким-то обещающим.
Историю своей руки он рассказал не сразу. Как-то зимой, провожая Варвару после работы (а провожать он начал вскоре после той драки, тихо и ненавязчиво), он обмолвился, что в юности помогал отцу в деревне, плотничали. Топор сорвался. Было дело. Сказал об этом просто, без надрыва, как о чем-то давно прошедшем и не главном. И Варвара поняла, что для нее эта рука давно не имеет значения. Что за эти месяцы она привыкла к ней, как привыкают к родному, любимому лицу, не замечая отдельных черт, а видя лишь целое.
Платон Кузьмич поначалу косился на нового ухажера. Присматривался, принюхивался, как старый, опытный пес. Но потом, видимо, что-то разглядел. Пригласил как-то Николая к ним на воскресный обед, достал из сундука свои старые фронтовые ордена, разложил на скатерти. И они проговорили тогда допоздна — о войне, о жизни, о людях. Оказалось, что отец Николая тоже воевал, тоже был на Курской дуге. Нашли общих знакомых, общую память. И Платон Кузьмич, закрывая дверь за гостем, довольно крякнул и сказал Варваре:
— А ничего мужик. Стержень есть. И рука тут ни при чем. Рука — это дело наживное. А вот душа… душа у него правильная. Ты, Варька, не прозевай свое счастье.
Она и не прозевала. Через год, когда Варвара уже заканчивала первый курс вечернего отделения института, они с Николаем тихо расписались. Свадьба была скромная, в кругу самых близких: Клавдия с мужем, Алевтина Степановна, пара друзей Николая с завода и, конечно, сияющий, помолодевший Платон Кузьмич, который чувствовал себя на этом празднике главным распорядителем.
Прошло еще несколько лет. Варвара получила диплом инженера, работала теперь в конструкторском бюро того же завода. Николай по-прежнему трудился слесарем, но вечерами они часто сидели вместе за одним столом — она за чертежами, он за книгой или с починкой какой-нибудь домашней мелочи. Платон Кузьмич, как и обещал, нянчился с внуком — шустрым мальчишкой с Варвариными ямочками на щеках и спокойным, вдумчивым взглядом Николая.
Их столовая на заводе давно стала другой. Сделали ремонт, поставили новые пластиковые столы, но старый дух, тот самый, с запахом борща и машинного масла, казалось, въелся в стены навсегда. Клавдия все так же стояла на раздаче, только теперь уже не робела, а уверенно командовала молодыми поварятами.
Иногда, в минуты затишья, Варвара заходила сюда. Садилась за столик в углу, тот самый, за которым когда-то впервые увидела его. Смотрела, как солнце играет на гранях уже новых стаканов, и вспоминала тот дождливый день, дурацкую драку, свои слезы и дедову панику. И улыбалась.
Жизнь, как тот осенний дождь, смыла все лишнее, наносное, оставив лишь чистое и настоящее. Она текла дальше, вбирая в себя новые запахи, новые звуки, новую любовь. И в этом потоке, таком же бесконечном и мудром, как время, Варвара чувствовала себя не щепкой, которую несет по воле волн, а уверенным кораблем, у которого есть надежный капитан, верная команда и самый теплый, самый уютный порт, куда всегда хочется возвращаться. Порт, где на столе дымится чай, пахнет медом от старого приятеля деда, а в окна стучится ветер, принося с собой то ли дождь, то ли новое, светлое утро.
