Она вошла в зал встречи выпускников всё той же «Анечкой» — с наивными глазами и улыбкой, за которую ей прощали всё. Но когда бокалы наполнились, прозвучало имя, которое двенадцать лет никто не смел вспоминать. И тихий октябрьский вечер превратился в суд, где даже самая чистая сказка дала трещину
Тихий октябрьский вечер окрашивал небо в густые сиреневые тона, когда в банкетном зале ресторана «Старая пристань» постепенно собирались бывшие однокурсники. В этом году отмечалась не просто круглая дата со дня окончания университета — минуло ровно двенадцать лет с того самого момента, как они, взволнованные и счастливые, разлетелись из альма-матер кто куда.
За большим столом, составленным из нескольких квадратных, уже накрытых белоснежными скатертями, царила та особенная атмосфера неловкости, которая всегда предшествует первым тостам и первым откровениям. Кто-то заметно раздался в плечах, кто-то, напротив, обзавелся благородной сединой на висках, а кто-то почти не изменился, словно и не было этих двенадцати лет.
— А помните, как мы сдавали этот дурацкий сопромат профессору Львову? — гудел басом Константин Румянцев, владелец небольшой, но весьма успешной строительной фирмы. Он единственный из всех позволил себе дорогой костюм, отчего чувствовал себя одновременно и уверенно, и чуточку неуместно. — Я до сих пор вздрагиваю, когда вижу фермы и балки.
— Костя, брось, ты же теперь сам такие дома строишь, — улыбнулась ему Вероника Соболева, сохранившая девичью стройность и работающая архитектором в крупном бюро. — Ты теперь для нас всех — работодатель мечты.
— Мечты, говоришь, — хмыкнул её муж, Дмитрий Соколовский, который так и не пошел по специальности, а преуспел в логистике. — Мечты у всех разные. Кто-то о вилле в Испании грезит, а кто-то просто хочет выспаться.
Разговор тек вяло, сбиваясь на профессиональные шутки, понятные только узкому кругу, и воспоминания о преподавателях. Ожидание чего-то главного, какого-то катализатора, висело в воздухе вместе с сигаретным дымом из зоны для курения.
И вот тогда она и вошла.
Тоненькая фигурка в легком бежевом плаще поверх простого ситцевого платья в мелкий цветочек показалась бы статисткой из фильма о семидесятых, если бы не абсолютная естественность, с которой эта девушка (а именно так хотелось её назвать) держалась. Русые волосы были собраны в небрежный, чуть растрепанный пучок на макушке, из которого выбивались легкие пряди. На ногах — удобные кеды, за спиной — холщовый рюкзачок с нашивкой в виде веточки сакуры. Она словно только что вышла из университетской библиотеки, где просидела над курсовой, а не прожила полноценную взрослую жизнь. Но самое главное — глаза. Огромные, василькового оттенка, они смотрели на мир с таким доверчивым, наивным любопытством, что у каждого, кто на них смотрел, невольно теплело внутри. Это была Анечка. Анна Валерьевна Смирнова, которую все, абсолютно все, от профессоров до вахтеров, называли исключительно Анечкой.
— Ничего себе, — одними губами прошептала Вероника, толкая локтем подругу.
— А вот это сюрприз, — процедила сквозь зубы Екатерина Ветрова, которая всегда считала себя главной законодательницей мод на курсе, а теперь сидела в платье, стоившем, вероятно, половину месячной зарплаты обычного менеджера, и чувствовала, как это платье вдруг перестало что-либо значить.
— Анечка! Солнце! Родная! — первая не выдержала Жанна Ковальчук, полная, жизнерадостная женщина, организовывавшая эту встречу. Она вскочила и, раскинув руки, бросилась к вошедшей. — Девочка моя, ты все такая же! Я тебя сразу узнала! Ну как ты? Где ты?
Анечка мягко высвободилась из объятий, чмокнула Жанну в щеку и, чуть склонив голову набок, произнесла тем самым неповторимым мелодичным голосом, который когда-то усыплял бдительность самых строгих экзаменаторов:
— Привеееет всем. Женечка, спасибо, что позвала. Я так рада вас всех видеть.
За столом словно лампочку включили. Те, кто минутой ранее вяло ковырял салат оливье, вдруг оживились, заулыбались. Сергей Градов, когда-то капитан студенческой команды КВН, а ныне владелец сети кофеен, забыл про свою чашку американо и смотрел на Анечку с откровенным восхищением. Даже всегда невозмутимый Игорь Дорофеев, кандидат наук, доцент и автор десятка научных статей, поправил очки и отложил в сторону меню, которое изучал с видом глубокой задумчивости.
Анечка скромно присела с краю, рядом с Жанной, положив рюкзачок себе на колени. Она не стремилась в центр, не ловила на себе взгляды, но все взгляды сами находили её.
— Ну что, коллеги, — попытался взять инициативу в свои руки Константин, — раз все в сборе, может, шампанского?
— Погоди, Кость, — остановила его Екатерина, и её голос прозвучал чуть резче, чем ей бы хотелось. — Давайте не будем как на банкете. Давайте сначала по-человечески. Анечка, ты нас прям интригуешь. Рассказывай, как живешь? Мы тут все уже почти всё друг про друга знаем. Кто в бизнесе, кто в науке, кто в декрете. А ты — тёмная лошадка. Помнится, ты сразу после диплома куда-то исчезла. Кажется, в Европу?
— Да, в Германию, — мягко подтвердила Анечка, и её глаза мечтательно сощурились. — По гранту.
— По гранту? — оживился Игорь Дорофеев. — Это тот самый конкурс, который проводил наш приглашенный профессор, Алекс Ковальски? Я помню, это была сенсация. Такой отбор! Там же гениальный Даниил Сокол участвовал, наш «химический мозг». И вы с ним однофамильцы, кажется, были?
— Однофамильцы, — кивнула Анечка, и легкая тень пробежала по её лицу, но тут же исчезла, сменившись привычной безмятежностью. — Да, Даня. Талантливый был очень.
— Был? — насторожилась Жанна. — А что с ним сейчас? Я, честно говоря, потеряла его из виду.
— Ну, я точно не знаю, — Анечка пожала плечами, и этот жест получился удивительно детским. — Судьба, наверное, у всех разная. Я вот в Германии и осталась. Вышла замуж. За профессора, между прочим, за Вернера. У нас двойняшки, мальчики. Живу в маленьком городке под Гейдельбергом, занимаюсь наукой, детишками.
— Замужем за немцем? — присвистнул Сергей Градов. — Анечка, ну ты даешь! А как же твоя мечта выучить французский?
— А я его выучила, — рассмеялась она звонко, как колокольчик. — В Германии тоже с этим неплохо.
— Счастливая, — вздохнула Вероника. — Прямо сказка.
— Сказка, — эхом отозвалась Анечка, и в этом эхе почудилось что-то неуловимо грустное, но никто не придал этому значения.
— А помните, Анечка, как вы с Даниилом Соколом в первый день учебы встретились? — вдруг оживилась Жанна, обожавшая ностальгические байки. — На вручении студенческих! Декан вызывает: «Соколова Анна!» — а встает Даня, здоровый такой парень! Мы все просто полегли от смеха!
— Ой, да, — мягко улыбнулась Анечка. — Он тогда покраснел до корней волос. Хороший был парень. Помогал мне очень часто. Лабораторные работы за меня делал, курсовые… Я ведь, если честно, не гений, как он. Я просто… старательная.
— Скромничает наша Анечка, — заметил Константин. — Не такая уж ты и простая, раз грант выиграла у самого Дани Сокола.
— Об этом, кстати, до сих пор легенды ходят, — вставила свои пять копеек Екатерина. — Все же были уверены, что победит Даниил. Его же весь факультет боготворил. А тут — Анечка. Как так вышло?
Анечка опустила глаза, поглаживая лямку рюкзака. В этом жесте было столько беззащитности, что многие тут же мысленно одернули Екатерину за бестактность.
— Воля случая, Катюша, — тихо сказала Анечка. — И судьбы.
И снова повисла тишина, но уже не от неловкости, а от какого-то щемящего чувства, что время действительно неумолимо и что даже самая светлая сказка таит в себе то, о чем не говорят вслух.
Чтобы понять природу этого всеобщего обожания и этой странной, почти мистической власти Анечки над умами, нужно было вернуться на двенадцать лет назад, в шумные и пыльные коридоры Политехнического университета.
С первого же сентября, с той самой минуты, когда она, споткнувшись на ровном месте, влетела в аудиторию, рассыпав тетради, и подняла на профессора свои бездонные глаза, за ней закрепилась репутация существа не от мира сего. Неглупая, но и не блещущая знаниями, усидчивая, но без искры, она обладала уникальным даром — вызывать у окружающих непреодолимое желание её опекать.
Даниил Соколов был полной её противоположностью. Высокий, нескладный, вечно взлохмаченный, он говорил только об органической химии и спал и видел, как попадет в лучшую лабораторию Европы. В свои двадцать он знал о катализаторах и ферментах больше, чем иные доценты. В Анечку он влюбился, как влюбляются в видение, в прекрасный, недосягаемый образ. Она принимала его помощь — решение задач, написание рефератов, консультации перед экзаменами — с той же безмятежной благодарностью, с какой принимала шоколадки от других поклонников. Даниил, поглощенный своей страстью и наукой, не замечал, что для Анечки он всего лишь удобный инструмент. Или не хотел замечать.
Другим ярким персонажем был Илья Морозов, будущий доцент. Он не обладал гениальностью Даниила, но был усидчив и амбициозен. Ему тоже нравилась Анечка, но по-своему. Она была для него эталоном, тем идеалом женственности, к которому нужно стремиться. Он дарил ей цветы, писал стихи (довольно корявые, но от души) и ревновал к Даниилу, хотя вида не подавал.
Появление профессора Ковальски, молодого, обаятельного немца с русскими корнями, взбудоражило весь факультет. Алекс (он просил называть его именно так) приехал с программой годичной стажировки для одного-единственного студента. Условия были сказочные: лучшая лаборатория, жилье, стипендия. Претендентов отсеивали в несколько этапов, и к весне их осталось трое: гениальный Даниил, педантичный Илья и… Анечка.
Никто, включая саму Анечку, не понимал, как она добралась до финала. Её работы были старательными, но не более. Однако на промежуточных защитах она смотрела на комиссию такими глазами, так искренне волновалась, так мило краснела и запиналась, что суровые профессора невольно ставили ей баллы чуть выше, чем следовало. К тому же, Алекс Ковальски, кажется, находил её обаяние неотразимым.
Финальное задание было простым и сложным одновременно. Каждый из трёх финалистов должен был разработать состав питательного раствора, обработать им семена пшеницы в своем контейнере и через две недели представить комиссии результат — процент всхожести. Контейнеры и колбы с растворами, подписанные именами, стояли в закрытой теплице, куда доступ участникам был запрещен до финала.
Даниил, одержимый идеей создать идеальную формулу, почти не спал. Он ночевал в лаборатории, смешивал реактивы, проверял и перепроверял дозировки. Он мечтал о стажировке как о единственном шансе вырваться из нищеты, в которой жила его семья, и заниматься настоящей большой наукой. Илья Морозов, как всегда, следовал учебникам, боясь отступить от канона. Анечка же… Анечка делала вид, что работает. Она приходила в лабораторию, ставила пробирки, записывала что-то в тетрадь, но её мысли были далеко. Она тоже хотела уехать. Не ради науки, а ради другой жизни, ради красивой сказки, в которой она будет принцессой, а не просто «милой Анечкой».
За день до финала, когда Алекс и члены комиссии уже опечатали теплицу, произошло то, о чем никто не узнал, но что позже станет предметом догадок. Анечка, пользуясь своим даром убеждения и своей невинной внешностью, попросила вахтера пустить её в корпус вечером. «Я забыла заколку в аудитории, очень дорогую, память о маме», — сказала она, и вахтер, конечно, пропустил её. Она не пошла в аудиторию. Она пошла к служебному входу в теплицу, ключ от которого, как она случайно узнала, лежал под ковриком у завхоза. Она не собиралась ничего менять. Она просто хотела посмотреть. Но увидев три контейнера с табличками «Соколов», «Морозов», «Смирнова», она вдруг ясно осознала: если Даниил победит — а он победит, это очевидно, — её сказка не состоится. Она останется здесь, в этой пыльной общаге, выйдет замуж за Илью или за другого такого же «перспективного», и будет жить обычной, серой жизнью.
Дрожащей рукой она переставила таблички на контейнерах. Всего две. Раствор Даниила, гениальный, уникальный, должен был взойти под именем Смирновой. А её посредственный, скучный раствор — под именем Соколова. Сердце её колотилось где-то в горле, когда она выскользнула обратно.
А на следующий день случился «обморок». Когда комиссия подошла к контейнерам, Анечка, стоявшая позади всех, вдруг покачнулась и, издав слабый стон, начала оседать на пол. Её подхватили, поднялась суматоха, кто-то побежал за водой, кто-то — за нашатырем. В этой суете никто не обратил внимания на Даниила. Он стоял, вцепившись в край стола, и смотрел на два контейнера. На том, что был подписан его именем, торчали жалкие, редкие ростки. На том, что носил имя Смирновой, буйствовала зеленая щетина.
В его голове, помутненной недосыпом, отчаянием и любовью к этой падающей в обморок девушке, что-то щелкнуло. Он всё понял. Он увидел, как она, приходя в себя, бросила быстрый, полный ужаса взгляд на контейнеры. Он понял, что она сделала. Но вместо гнева в его сердце поднялась волна какой-то безнадежной, жертвенной нежности. Он мог всё рассказать. Он должен был. Но он посмотрел на её перепуганное лицо, на её дрожащие губы и… промолчал.
— Результат очевиден, — торжественно объявил Алекс, когда Анечку привели в чувство. — Лучшая всхожесть у Анны Смирновой. Поздравляю нашу талантливую студентку!
Аплодисменты. Улыбки. Анечка, вспыхнувшая румянцем, лепечет слова благодарности. И только Даниил Соколов, гений химии, смотрит в одну точку невидящим взглядом человека, только что похоронившего свою мечту.
Это воспоминание тяжелым камнем лежало на душе у Анечки все двенадцать лет. Она никогда не жалела о содеянном — в Германии её жизнь действительно стала сказкой. Ласковый муж Вернер, профессор философии, обожавший её за ту же наивность и беззащитность, что когда-то покорила Даниила. Уютный дом с видом на старый замок. Двойняшки, Ганс и Петер, её маленькие принцы. Она ездила на конференции, публиковала статьи (которые за неё фактически писали аспиранты Вернера), её любили, её обожали, ей всё прощали. Но образ Даниила, с его пустыми глазами, иногда вставал перед ней в предрассветные часы.
— А я всегда подозревала, что это нечисто, — голос Екатерины Ветровой разрезал тишину банкетного зала, как нож. Все вздрогнули, словно очнувшись от коллективного сна.
— Что ты имеешь в виду, Катя? — Жанна Ковальчук нахмурилась.
— А то, — Екатерина прищурилась, глядя прямо на Анечку, которая побледнела так, что даже её губы стали белыми. — Я в студенчестве дружила с Людмилой, секретаршей деканата. Она мне по секрету рассказала, что вход в теплицу никто не опечатывал. Просто замок сменили. А старый ключ лежал у завхоза под ковриком. Многие об этом знали. И знаешь, Анечка, я всегда думала — ты ведь у нас девочка тихая, скромная. Как ты, такая белая и пушистая, могла гениальную формулу создать? А Даня Соколов… он же после твоего отъезда словно с ума сошел. Из института его выгнали через год. Пил горькую. Потом вообще пропал.
— Катя, прекрати! — возмутился Сергей Градов. — Что за бред? Анечка в обморок упала, она даже к ящикам не подходила! Это комиссия всё видела!
— Комиссия видела, что она в обмороке лежит, а Даня рядом стоит как каменный, — парировала Екатерина. — Слишком удобный обморок, не находите? И слишком странное поведение у Дани. Я потом, уже много лет спустя, нашла его в одном городе… Он не погиб, как некоторые болтают. Он жив. Живет в деревне, сторожем на кладбище работает. Спился в ноль. Гениальный химик, который мог бы Нобелевку получить, теперь бутылки собирает. И когда я его спросила, что случилось, он мне только одно сказал: «Я сам виноват. Я её любил. А она просто поменяла таблички. А я промолчал».
За столом воцарилась мёртвая тишина. Все смотрели то на Екатерину, то на Анечку. Анечка сидела неподвижно, вцепившись в свой рюкзачок. Лицо её было белее скатерти.
— Это ложь, — выдохнула она наконец, и голос её дрогнул, лишившись привычной мелодичности. — Катя, зачем ты такое говоришь? Ты просто завидуешь, что я уехала, что у меня семья, успех…
— Завидую? — усмехнулась Екатерина. — Анечка, милая, у меня свой бизнес, муж-олигарх и дом в Подмосковье. Чему мне завидовать? Просто совесть есть у меня, в отличие от некоторых. Ты на костях человека свою сказку построила. И сейчас сидишь тут, такая невинная, глазками хлопаешь. А Даня на кладбище могилки копает.
— Этого не может быть, — прошептала Вероника, прижимая руки к груди. — Анечка, скажи, что это неправда.
Анечка молчала. Она опустила голову, и вдруг все заметили, что её плечи вздрагивают. Она плакала. Беззвучно, некрасиво, размазывая слезы по щекам.
— Я… я не хотела, — прошептала она еле слышно. — Я просто испугалась. Я так хотела уехать… Мне казалось, что он всё равно пробьется, что он гений, что у него будет сто возможностей… А я… я бы без этого шанса пропала. Я не такая талантливая, как он. Я ничего не умею, только нравиться людям. Это единственное, что я умею. И я этим воспользовалась… Но я не думала, что он так сопьется. Я не думала, что так выйдет…
Она закрыла лицо руками. Кто-то из женщин тихо ахнул. Мужчины отводили глаза. Екатерина отвернулась к окну, и в её глазах тоже блестели слезы — то ли от жалости, то ли от злости.
— Поехали отсюда, — сказал Константин Румянцев, резко вставая. — Встреча удалась, блин.
Один за другим бывшие однокурсники начали подниматься из-за стола. Кто-то молча, кто-то бормоча слова прощания. Анечка осталась сидеть одна. Жанна Ковальчук, сама не своя от пережитого шока, подошла к ней, хотела что-то сказать, но лишь махнула рукой и ушла.
Анечка осталась одна в пустеющем зале.
Через полчаса она вышла на набережную. Город уже погрузился в вечерние сумерки, фонари зажигались один за другим, отражаясь в темной воде канала. Анечка шла, не разбирая дороги, пока не наткнулась на скамейку. Она опустилась на неё, не чувствуя холода от влажного дерева.
Воспоминания накрыли её с головой. Даниил. Его нескладная фигура, его восторженные глаза, когда он объяснял ей химию. Как он носил её тяжелый рюкзак. Как покупал ей апельсины в голодные студенческие годы. Как он, заикаясь, признался ей в любви на пятом курсе, а она лишь улыбнулась и сказала: «Ты такой милый, Даня». Она не была с ним жестока. Она просто принимала его любовь как должное, как воздух, как солнечный свет. А когда настал момент выбора, она не выбрала его. Она выбрала себя.
И вот теперь она сидит на скамейке в городе своего детства, а её сказка рассыпается в прах. Но самое страшное было не в разоблачении. Самое страшное было в том, что она вдруг поняла: она никого никогда не любила по-настоящему. Ни Даню, ни Вернера, ни даже детей. Она любила только себя в этом мире, только своё отражение в чужих восторженных глазах.
Она просидела так, пока не замерзла до костей. Мимо проходили редкие прохожие, никто не обращал на неё внимания. Обычная женщина в легком плаще, сидит, смотрит на воду. Думает о чем-то своем.
Анечка вдруг резко встала. Нет, она не позволит этому случиться. Она поедет в эту деревню, найдет Даниила. Она не знала, что скажет ему, но она должна была это сделать. Это единственное, что она могла сейчас сделать правильно. Впервые в жизни.
Она достала телефон, набрала в поиске название деревни, которую упомянула Екатерина. Она найдет его. Она попросит прощения. А там будь что будет.
Она зашагала к остановке такси быстрым, решительным шагом. И впервые за многие годы её глаза не были наивными и беззащитными. В них горела жесткая, отчаянная решимость.
Через три дня самолет в Германию улетит без неё. Она не знала, что скажет мужу. Она не знала, как объяснит детям. Но одно она знала точно: сказка закончилась. Началась настоящая жизнь, где за каждый поступок приходится платить, а за каждую разбитую судьбу — отвечать.
Осенний ветер гнал по набережной сухие листья. Анечка, запахнув плащ, садилась в такси, чтобы ехать на вокзал. Куда приведёт её этот путь — неизвестно. Но, может быть, именно в этом и заключается единственный шанс на искупление. Не в том, чтобы быть любимой всеми, а в том, чтобы самой научиться любить по-настоящему. Даже ценой собственной разрушенной сказки.
