Мне сватали зэка и косого, потому что я чучело. Её считали некрасивой и пытались выдать за первого встречного, лишь бы «пристроить». Но она сбежала. Через пять лет она — успешная и уверенная женщина, а те, кто её травил, теперь сами просят о помощи, когда судьба преподносит им жестокий урок
Лучезарное осеннее утро струилось через высокие окна крохотной кухни, золотя пылинки, танцующие в воздухе. Лидия Андреевна, женщина с усталыми, но добрыми глазами, стояла у раковины, медленно вытирая фарфоровую чашку. Взгляд её скользнул за спину дочери, которая, сгорбившись, натягивала на себя просторный свитер из грубой шерсти.
— Эмилия, милая, — голос матери прозвучал тихо, словно опасаясь разбить хрупкое стекло тишины. — Стан у тебя — лебединый, грациозный. Вся в мою молодость. Но эти черты… эти решительные, чеканные линии… Они от твоего отца, от Николая. Будто художник-модернист высекал тебя из мрамора, не считаясь с условностями. Порой мне кажется, что в ином веке ты бы скакала на коне в доспехах, а не примеряла платья.
Эмилии исполнилось семнадцать, и каждое подобное слово медленно кристаллизовалось в душе, обрастая слоями горького перламутра. Они звучали не только здесь, на этой тесной кухне, пахнущей корицей и прошлым, но и на шумных семейных сборищах, под аккомпанемент звонкого бокалов и неторопливых воспоминаний о былых временах.
— Перестань, Лида, — донёсся из гостиной спокойный, низкий голос отца. — Зачем бередишь душу ребёнку? Характер у неё светлый, ум острый. А внешность… Внешность — это всего лишь обложка для глубокой книги.
— Книгу-то не всякий возьмёт в руки, если обложка не по вкусу, — вздохнула Лидия Андреевна, поворачиваясь к плите, где тихонько шипел самовар. — Мир сейчас глазастый, поверхностный. Ищут блистательное, сиюминутное.
В прихожей грянул колокольчик, и в квартиру ворвалось бодрящее дыхание поздней осени, смешанное с терпким ароматом дорогих духов. Тётя Ирма, сестра Николая, появилась на пороге как внезапный вихрь, сметающий привычное течение дня. Она была облачена в бархатное платье цвета бургундского вина, от которого веяло театральным шиком и лёгкой стариной.
— А, наша умница дома! — Ирма окинула Эмилию оценивающим, проницательным взглядом, будто разглядывала необычную антикварную вещицу. — Вечно в этих своих холщовых брюках и свитере, будто собралась в геологическую экспедицию. Хоть бы серёжки какие, брошь… Женственности добавить.
— Здравствуйте, тётя Ирма, — пробормотала Эмилия, делая шаг в сторону своей комнаты — убежища, заваленного книгами и эскизами.
— Постой, дорогая, не спеши! — Тётя ловко перехватила её, и её пальцы в перстнях мягко, но настойчиво обхватили запястье племянницы. — Я к тебе с прекрасной новостью. В нашем культурном центре появился новый заведующий хозяйственной частью, Глеб Сергеевич. Мужчина солидный, лет пятидесяти, вдовец. Немного суховат, немного погружён в себя, но зато крайне основательный, домовитый. Квартира у него просторная, в центре, с видом на старый парк.
Внутри Эмилии что-то сжалось, превратившись в маленький, холодный и очень твёрдый камушек.
— Тётя, я планирую готовиться к поступлению в архитектурный. Мне сейчас не до…
— Архитектурный? — Ирма приподняла изящно вычерченные брови, и в её глазах мелькнула искорка снисходительного сожаления. — Детка, мир строится не только на чертежах. Он строится на союзах, на надёжных тылах. Твоя натура, твой склад… они требуют крепкой опоры, защиты. А Глеб Сергеевич — это как раз та самая каменная стена, за которой можно укрыться от всех житейских ветров. С твоей-то яркой, нестандартной внешностью найти понимающего человека в юношеской среде будет… сложновато.
— Ирма, пожалуйста, — Лидия Андреевна вышла из кухни, и в её интонации сквозила не столько защита, сколько смутная тревога. — Девочке ещё учиться и учиться.
— Учиться жизни, сестра, учиться жизни! — тётя Ирма уже удобно расположилась в старинном вольтеровском кресле. — А жизнь подсказывает, что такие самородки, как наша Эмилия, нуждаются не в романтических ветрениках, а в мудрых покровителях. Глеб Сергеевич ценит тишину, порядок и умную беседу. А твоя неброская, интеллектуальная красота… она как раз для утончённого взгляда.
Эмилия выскользнула из захвата и скрылась за дверью своей комнаты, заслышав за спиной негромкий, словно шелест шёлковой ткани, смех тёти Ирмы.
— Чувствительная очень. Но это пройдёт, когда разум возьмёт верх над юношескими иллюзиями.
Последующие месяцы перед выпуском уподобились изысканной, но удушающей церемонии. Тётя Ирма, словно куратор галереи курьёзов, представляла Эмилии один «экспонат» за другим. Был Станислав Львович, реставратор старинных часов, человек с потрясающими рассказами о Версале и Вене, но с руками, вечно дрожащими от тайного недуга. Был Петр, владелец небольшого букинистического магазина, от которого пахло пылью веков и одинокой печалью; он смотрел на Эмилию как на редкий фолиант, который хочется поставить на полку за стекло.
— Ты что так насупилась, юная фрея? — говорил Петр, поправляя пенсне. — В моём мире ценят не мимолётный блеск, а глубину текста. А в тебе, я чувствую, скрыты целые поэмы.
Эмилия отмалчивалась, а по ночам, при свете настольной лампы, выводила на бумаге смелые линии будущих зданий — лёгких, устремлённых ввысь, полных света и воздуха. Родители обменивались многозначительными взглядами. Отец, Николай, хмурил свои седые брови, но его протесты тонули в неумолимой, вежливой настойчивости сестры. Мать гладила Эмилию по волосам, шепча:
— Может, стоит прислушаться? Ирма искренне желает тебе стабильности, покоя. А твоя внешность… она такая запоминающаяся, такая сильная. Не каждому юноше это по силам принять.
— Почему я не могу просто быть собой? Почему я должна быть «принятой»?
— Мир устроен на компромиссах, золотце, — слышала она в ответ, и эти слова звучали как приговор.
Кульминацией стал званый вечер в честь дня рождения тёти Ирмы. Гостиная была полна людьми, бокалы искрились, звучала негромкая музыка. Ирма, в роскошном платье цвета тёмного изумруда, сияла как хозяйка салона. Её дочь, Ариадна, на два года старше Эмилии, пленительная в своей кукольной, академической красоте, лениво перебирала струны арфы, бросая на кузину взгляды, полные холодного любопытства.
— И вот, друзья, — голос Ирмы, бархатный и властный, прорезал говор гостей, — я нашла для нашей жемчужины, Эмилии, поистине уникальную оправу. Мой добрый знакомый, искусствовед Константин Витальевич. Человек глубочайшей эрудиции, коллекционер. Правда, годы уже не юные, и здоровье пошатнулось после той истории с пропавшей картиной… но зато какая библиотека! Какие связи! Для девушки с артистической душой и неклассической внешностью — это шанс войти в мир подлинного искусства.
— Я не пойду на встречу с Константином Витальевичем, — прозвучало тихо, но с такой чёткой, стальной интонацией, что арфа Ариадны фальшиво вздохнула и замерла.
В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Николай отставил бокал. Лидия Андреевна замерла, прижав руки к груди.
— Что ты себе позволяешь? — Ирма не повысила голос, но каждый её слог обрёл лезвийную остроту. — Ты отказываешься от руки, протянутой тебе из самого сердца культурной элиты?
— Я отказываюсь от руки, которую мне протягивают из жалости или расчёта, — Эмилия поднялась. Годы молчаливого страдания, тысячи колких намёков, переливаясь, как ртуть, слились в единый, холодный поток решимости. — Я не «жемчужина необычной огранки», тётя. Я — не украшение для чьей-либо коллекции.
— О, Боже, — Ирма приложила длинные пальцы к виску, и её драгоценности зловеще блеснули в свете люстры. — Ты страдаешь от гордыни, дитя. Прими свой дар, прими свою особенность! Твоя красота — для избранных, для тех, кто способен её оценить! Константин Витальевич — именно такой человек. А ты мечтаешь о студенческих тусовках? С твоим-то лицом, словно сошедшим с фрески раннего Возрождения, где святые имеют суровые, одухотворённые лики?
— А ты, тётя Ирма, когда в последний раз смотрела на своё отражение не в позолоченное, а в простое, честное зеркало? — Эмилия сделала шаг вперёд. Её голос был прозрачен и твёрд, как лёд. — Ты строишь из себя меценатшу, покровительницу искусств, но твоё единственное искусство — это искусство манипуляции. Ты собрала вокруг себя свиту несостоявшихся талантов и одиноких сердец, чтобы на их фоне казаться единственной совершенной розой в этом вазоне. Но роза эта — искусная, бездушная подделка из шёлка.
— Молчи! — Это крикнул Николай, ударив кулаком по резной консоли. — Немедленно извинись перед тётей!
— Нет, отец. Я говорю правду, которую все здесь знают, но боятся произнести. Тётя Ирма не выносит ничего настоящего, ничего живого. Она превратила свою дочь в изящную фарфоровую статуэтку, а меня пыталась обратить в тень, в приложение к «солидному» мужчине. Потому что настоящая, пусть и не идеальная красота, настоящая, пусть и сложная жизнь — это вызов её маленькому, аккуратно сконструированному мирку.
Ирма побледнела. Секрет её одиночества за сверкающим фасадом, её тихой зависти к простой, тёплой семье брата, был всем известен, но произнесённый вслух, он прозвучал как разбивающееся стекло.
— Вон, — прошипела она, задыхаясь. — Вон из моего дома. И никогда не смей переступать этот порог.
— С удовольствием, — Эмилия взяла со стула своё старое пальто. — Желаю вашей Ариадне такого же блестящего, глубокомысленного и «достойного её утончённости» жениха, какого вы подыскивали мне. Пусть её жизнь будет такой же совершенной и безжизненной, как эта гостиная.
Она вышла в холодную, звёздную ночь. Воздух, горький и чистый, обжёг лёгкие. За спиной оставались крики, шум, грохот. А впереди лежал мокрый от дождя асфальт, уходящий в тёмный простор неизвестности, и это было прекрасно.
Прошло пять лет. Эмилия жила в городе, где старина и современность сплетались в причудливый архитектурный узор. Она окончила институт, её дипломный проект — библиотека с прозрачными сводами — получил премию. Её «суровое», «неженское» лицо с высокими скулами и пронзительным взглядом серых глаз стало её визитной карточкой. О нём писали в статьях о новых лицах в дизайне: «Эмилия Николаева привносит в урбанистическую эстетику стойкость и возвышенность северных скал».
Отношения с родителями оставались тонкой, хрупкой нитью. Короткие письма, редкие звонки. Тётя Ирма, как и клялась, вычеркнула её из своей реальности.
Эмилия сидела в уютной кофейне с высокими окнами, наблюдая, как закат окрашивает шпили соборов в медовые тона. На столе перед ней лежали эскизы нового проекта — культурного центра на набережной. Зазвонил телефон. Мать.
— Эмилия, ты одна?
— Да, мама. Что-то случилось?
— Это об Ирме… — голос Лидии Андреевны дрожал. — И об Ариадне. Ты помнишь, как Ирма гордилась её успехами, её замужеством за того профессора из консерватории?
Эмилия помнила. Блестящая партия, достойная «фарфоровой статуэтки».
— Он… он оказался не тем, кем казался. У него долги, тёмные истории. Ариадну он… не ценит. Унижает. Ирма пыталась вступиться, но он лишь посмеялся, сказал, что она купила ему не жену, а красивую безделушку для представительских функций. А теперь Ариадна серьёзно больна, от переживаний… Ирма сама не своя. Постарела, осунулась. Всё твердит, что это карма, что это она сама… всё неправильно строила.
Эмилия молчала. Перед глазами встал образ той гостиной: блеск, холодный свет, надменная улыбка тёти Ирмы и испуганные глаза кузины.
— Она просила… Она хотела бы тебя видеть. Говорит, что только теперь поняла, какую сильную, настоящую душу она пыталась сломать в тебе. Просит прощения.
Эмилия посмотрела в окно. По набережной шли люди: влюблённые пары, пожилые супруги, ведущие под руки, студенты с портфелями. У каждого была своя история, своя неповторимая, неидеальная и потому настоящая жизнь.
— Нет, мама. Я не приеду. Передай тёте Ирме, что я не держу на неё зла. Но наше время для встреч прошло. Пусть вся сила, которую она тратила на построение чужих судеб, теперь направит на помощь Ариадне. Чтобы та научилась жить для себя, а не для чужого одобрения. И… скажи ей, что архитектура, которую я создаю, — она для людей, а не для галерей. Для жизни.
Она положила трубку. В душе не было ни торжества, ни злорадства. Была лишь тихая, немного печальная уверенность. Прощение — это не возвращение в прошлое. Это отпускание его на свободу, чтобы оно больше не отбрасывало тень на настоящее.
Через несколько дней пришло письмо от отца, настоящее, на плотной бумаге, написанное его уверенным почерком.
«Эмилия. Мать передала твои слова. Ирма плакала, читая их. Это были не те слёзы, что были раньше — от ярости или обиды. Другие. Какие-то… очищающие. Мы с матерью тоже многое переосмыслили. Прости нас за ту слабость, за то, что позволили чужой, пусть и родственной, воле затемнить для нас твой истинный свет. Ты выросла в ту самую башню из слоновой кости, о которой мечтала в детстве, — не для затворничества, а для того, чтобы видеть дальше других. Гордимся тобой. Всегда. Отец.»
Эмилия бережно сложила письмо и положила его в старую шкатулку, где хранились самые дорогие воспоминания. Она не писала ответ. Иногда слова — лишнее.
Той же осенью её проект культурного центра выиграл международный конкурс. На торжественной церемонии, под светом софитов, Эмилия стояла на сцене — стройная, в простом тёмном платье, её волосы были убраны в гладкий узел, подчёркивая безупречные линии лица. Она говорила о свете, о пространстве, о том, как архитектура может исцелять душу, давая ей и уединение, и возможность соединения с миром.
— Мой центр, — сказала она, и её голос, чистый и сильный, нёсся по залу, — это не просто здание. Это приглашение к диалогу. Диалогу с искусством, с рекой за стеклянной стеной, с самим собой. Это место, где любая индивидуальность, любая, даже самая негладкая, шероховатая грань человеческой души найдёт свой угол отражения и будет воспринята как часть прекрасного, сложного целого.
Зал взорвался аплодисментами. Спускаясь со сцены, она поймала взгляд молодого фотографа, который снимал мероприятие. Он не спрашивал контактов. Он просто смотрел на неё с тем немым, бездонным восхищением, которое возникает перед истинным произведением искусства — не обязательно классическим, но неизменно гармоничным и полным внутренней силы.
Поздним вечером, уже одна, Эмилия вышла на набережную к месту будущей стройки. Ветер с реки был свеж и настойчив. Он трепал полы её пальто, касался лица — того самого лица, которое когда-то считалось её проклятием и теперь стало её талисманом. Она подняла голову. Над городом, между разорванных облаков, сияли холодные, бесконечно далёкие и бесконечно близкие звёзды. Они не старались быть похожими друг на друга. Каждая горела своим, уникальным светом, и в этой разноголосице заключалась великая, вселенская симфония красоты.
Она улыбнулась ветру и звёздам. Её история только начиналась. И она будет длиною в жизнь — яркой, сложной, неповторимой и абсолютно её собственной. А где-то далеко, в старом доме с камином, женщина с потухшим взором, наконец, взяла в руки простое, незамысловатое зеркало и, стирая с него пыль, сделала первый шаг к тому, чтобы разглядеть в нём не отражение былых иллюзий, а черты новой, только зарождающейся правды.
