Ей вынесли приговор: «бесплодна». Родня мужа хоронила их брак заживо, а свекровь точила холодные взгляды в спину. Но когда отчаяние стало липким и черным, пришла та, кого Марфа считала врагом — мачеха. И случилось невозможное: дом, где не слышали детского смеха, наполнился криком пятерых малышей. Эта история согреет вас до мурашек и заставит поверить: настоящее чудо приходит не туда, где его ждут, а туда, где готовы любить без оглядки
– А ведь хороша твоя Марфа! Не поспоришь… Только вот…
Полина качала головой, и этот жест был красноречивее любых слов. Николай и без того знал продолжение. Марфа не беременеет. Эта тема стала лейтмотивом всех семейных сборов, невидимым, но тяжелым грузом, который они с женой тащили на себе уже седьмой год. Родня, словно опытные оракулы, предрекала скорый крах их союза, рассуждая о бренности существования без детского смеха.
– Что за жизнь, Коля? Что за семья, если в доме пусто? – вторила мать, и её слова падали в душу тяжелыми каплями свинца.
Николай внешне оставался невозмутим. Лицо его казалось высеченным из камня, пока он помешивал остывший чай. Но внутри всё сжималось в тугой узел боли. Он любил свою Марфу той тихой, всепоглощающей любовью, которая не требует слов. Он хотел детей, представлял, как учит сына чинить машину или заплетает дочери косички, но в этой ситуации чувствовал себя беспомощным якорем, который не в силах удержать корабль на плаву. И каждое материнское слово, пропитанное жалостью и укором, оставляло на его сердце новую зарубку.
Родня у Николая была многочисленная и шумная. Три сестры его матери, Полины, обосновались в одном пригородном поселке, который за последние годы разросся и почти слился с городом новостройками из белого кирпича. В одной из таких новостроек, в тесной, но своей «однушке», и ютились Николай с Марфой.
Марфа тем временем таяла на глазах. Не физически – она по-прежнему была стройной, но лицо её приобрело сероватый, землистый оттенок, а в глазах поселилась постоянная, никуда не уходящая тоска. Она бегала по врачам, как загнанная лошадь, глотала горсти таблеток, проходила бесконечные курсы лечения. Даже её гинеколог, женщина когда-то заинтересованная и азартная, теперь встречала её усталым взглядом и назначала всё по новой, словно пуская по кругу пластинку с одной и той же заезженной мелодией.
В минуты отчаяния Марфа думала о своих нерождённых детях. Она представляла их – светловолосых и голубоглазых, похожих на Колю. Она мысленно разговаривала с ними, просила прощения за то, что не может дать им жизнь. Год назад, наслушавшись советов, она съездила в женский монастырь за триста километров, приложилась к мощам святой. Худенькая монахиня в черном, с лучистыми морщинками вокруг глаз, сказала ей тогда: «Бога проси, милая. Проси неотступно. Он милостив, подарит младенца, и не одного». Эти слова Марфа носила в себе как драгоценную реликвию, как последнюю надежду, о которую можно было согреться холодными ночами.
Праздники и семейные застолья стали для неё настоящей пыткой. Когда огромный родительский дом Полины наполнялся шумом голосов, звоном посуды и запахом пирогов, Марфа чувствовала себя музейным экспонатом. Все, конечно, были тактичны, никто не тыкал в неё пальцем. Но как только разговор касался детей – первых шагов, прорезывающихся зубов, школьных проблем – в воздухе повисала звенящая тишина, и все взгляды, украдкой, но неумолимо, обращались к ней. В этом взгляде читалось всё: жалость, недоумение и немой вопрос «ну когда же?».
Полина же, напротив, не могла нарадоваться на внуков от старшей дочери. Дом был полон малышни, бегали двоюродные и троюродные, и всё внимание, конечно, доставалось им. Марфа, стиснув зубы, помогала накрывать на стол, улыбалась племянникам, но внутри неё разрасталась ледяная пустыня. Вид счастливых матерей, качающих на руках младенцев, наполнял её острой, физически ощутимой тоской. В последнее время Николай, чувствуя состояние жены, увозил её с таких посиделок сразу после ужина, не дожидаясь чая и долгих проводов.
Марфа знала: стоит им выйти за порог, как хор родни затянет свою любимую песню. И главной солисткой в этом хоре была двоюродная сестра Николая – Евдокия. Они с Николаем были не просто родственниками, а почти неразлучными друзьями детства, жили по соседству, и когда-то, в юношеской глупости, Коля даже встречался с её подругой Дианой.
– Коль, представляешь? – Евдокия стреляла глазами в сторону Марфы, но говорила так, чтобы та слышала. – Дианка-то второго ждёт! Мальчика. Счастливая-ая…
Марфа и на это находила в себе силы улыбнуться, хотя в груди всё клокотало от желания убежать, хлопнув дверью так, чтобы осыпалась штукатурка.
Отдельную квартуру Николай и Марфа купили при помощи родни.
– Мать же я, – Полина всегда подчеркивала свою роль благодетельницы. – Настояла, чтоб помогли. Чай, мы не чужие люди. Мачеха-то вон не поможет, ей свои интересы важны.
Это был очередной камень в огород Марфы, её скрытая, незаживающая рана. Мать её умерла три года назад, сгорев за три месяца от страшной болезни, нагрянувшей из ниоткуда. А меньше чем через два года отец, Захар, привел в дом другую женщину, Агнию.
Марфа до сих пор не могла принять этого. Казалось, предательство отца было почти таким же горьким, как и смерть матери. Он привёл чужую в их квартиру, где каждый угол, каждая чашка помнила тепло маминых рук. Младший брат Витька, студент, отнёсся к мачехе легко и просто, а у Марфы всё переворачивалось внутри при мысли о том, что на родительской кровати теперь спит чужая женщина. Она была уверена: Агния, всю жизнь прожившая с матерью в ветхом доме, метит на их жилплощадь.
Долг свёкрам они отдавали исправно. Для Николая это было делом принципа. Полина, конечно, отмахивалась, мол, подождут, но он ежемесячно приносил оговоренную сумму, чувствуя себя обязанным и, одновременно, униженным этой обязанностью.
Работали оба много. Марфа – бухгалтером в крупной фирме, да еще и брала подработки на дом. Николай пропадал в автомастерской. Дома их ждала тишина и идеальный порядок. Стерильная чистота, будто в музее, а не в жилом помещении. Они почти перестали говорить о детях. Тема стала табу, слишком тяжелой для обоих.
Но Марфа не сдавалась. Втайне от мужа, чтобы лишний раз не бередить его душу, она записалась на самое дорогое и полное обследование в областном центре. И вот, спустя месяц ожиданий, она поехала за результатом. Вердикт врачей прозвучал как приговор: «Процент спонтанной беременности – один из ста». Лучше бы ноль. Этот один процент будет якорем, будет вечным маяком ложной надежды. Врач, уставшая женщина в очках, добавила: «Готовьтесь, милочка. Шансов практически нет. Может быть, стоит подумать об усыновлении?».
Марфа вышла из кабинета на ватных ногах. Она села в автобус и, не глядя по сторонам, проехала свою остановку. Её несло дальше, по привычному маршруту, в родную сторону. К маме. Ей сейчас нестерпимо хотелось прижаться к маме, уткнуться носом в её плечо и выплакать всю эту чудовищную несправедливость. Но мамы не было. И тогда ноги принесли её к дверям отца.
Агния открыла дверь сразу, будто ждала. Увидев бледную, осунувшуюся Марфу, она не стала задавать вопросов, лишь посторонилась и тихо сказала: «Проходи, Марфуша. Чайник сейчас поставлю».
Агния была полной противоположностью маме. Худощавая, с пышным бюстом, из-за которого фигура казалась немного непропорциональной. Короткая стрижка, темные волосы, спокойные, даже холодноватые серые глаза. Марфа всегда видела в этой холодности равнодушие. Но сейчас в ней не было ни навязчивости, ни фальши. Она собралась куда-то уходить, но, взглянув на Марфу, сняла пальто и прошла на кухню.
Вернувшись из магазина и застав Марфу с красными глазами, Агния лишь вздохнула. Расспрашивать не стала. Просто налила чай, поставила на журнальный столик в зале вазочку с любимым маминым печеньем и села напротив. На стене, как всегда, улыбалась мама с портрета.
– Агния… – голос Марфы дрожал. – А вы не просили отца портрет убрать?
Агния искренне удивилась, даже брови подняла.
– Нет, Марфа. Что ты. Даже мысли не возникало.
– А вас не гнетёт её постоянное присутствие? – Марфа кивнула на портрет.
– Меня? – Агния задумалась, помешивая чай. – Нет, нисколько. Знаешь, иногда даже наоборот. Поссоримся с Захаром из-за ерунды, я на кухню выйду, на портрет гляну и мысленно спрошу: «Ну как ты терпела этого упрямца, Настенька?». И легче становится. И для отца твоего это память. Зачем же память прятать?
– А ревность? – Марфа смотрела на неё в упор. – Мне кажется, у родителей была настоящая любовь. И папа до сих пор её любит.
– Это говорит лишь о том, что твой отец – человек с большим сердцем, способный на глубокую любовь, – Агния говорила спокойно, без тени обиды. – И я надеюсь, что и меня он тоже любит. По-своему. Ты пойми, Марфа, мы с твоей мамой не соперницы. Нас просто невозможно сравнивать.
Повисла пауза. Марфа шмыгала носом, утирая слезы.
– Агния… а почему у вас своих детей нет? – спросила она вдруг то, что вертелось на языке уже давно.
Агния долго молчала, глядя в одну точку на скатерти.
– Была… дочка была, – наконец выдохнула она. – Машенька. Родилась больная, с пороком сердца. Врачи говорили – не жилец. А я знаешь, как боролась? Наизнанку выворачивалась. И уже начало получаться, она на поправку пошла. А тут у меня почки отказали. Врожденная патология, я о ней знала, но не следила. В тот год урожай смородины был бешеный. Красной. Я наелась её прямо с куста, как дура. Организм не выдержал. Меня на скорой увезли, операция, реанимация… Очнулась через две недели. А моей Машеньки уже не было. Не дождалась меня… – Агния сцепила пальцы в замок так, что побелели костяшки. – Я потом этот куст своими руками выкорчевала. С такой злостью, с такой ненавистью… А куст-то что? Не виноват он.
Марфа смотрела на неё, и прежняя неприязнь таяла, уступая место чему-то новому, похожему на больное сочувствие.
– Я бы тоже вырубила, – тихо сказала она. – Только мне и винить некого. Просто нет детей, и всё.
Они проговорили тогда несколько часов. Агния не давала пустых советов, не утешала банальностями. Она просто была рядом, и это было важнее всего.
– Дети – это ещё не вся жизнь, Марфа, – сказала она под конец. – Можно себя в профессии найти, в деле каком-то. Себя реализовать.
Марфа кивала, но в глубине души понимала: вид беременной женщины или мамы с коляской по-прежнему будет отдаваться в сердце острой занозой.
Прошло несколько месяцев. Они с Колей просто закрыли тему детей. Нельзя же вечно существовать в страданиях. Они работали, встречались с родней, стоически выдерживали сочувствующие вздохи и улыбались друг другу. Иллюзия нормальной жизни.
И вдруг – тишина. Марфа заметила задержку, но боялась даже думать об этом. Она тайком, никому не сказав, сходила на УЗИ.
Сердце её, казалось, остановилось, а потом пустилось вскачь, когда женщина-врач равнодушно сказала: «Поздравляю, мамочка. Пять недель. Идите в ЖК становиться на учёт».
Марфа выплыла из консультации, как лебедь. Она шла по улице, и ей казалось, что все вокруг должны видеть этот нимб, это сияние, исходящее от неё. Смотрела на прохожих и удивлялась: как они не замечают такого чуда? Она беременна!
Николай пришёл с работы злой: клиент попался скандальный, отказался платить за уже сделанный ремонт. Он долго кипятился, рассказывая об этом, а потом заметил, что Марфа слушает его как-то странно. Не поддакивает, не возмущается вместе с ним, а просто сидит на диване, поджав под себя ноги, и улыбается каким-то своим мыслям.
– Марф, ты чего? – опешил он. – Слушаешь вообще?
– Коль, – она подняла на него сияющие глаза. – А у нас ребёнок будет.
– В смысле? – не понял он. – Какой ребёнок?
Марфа положила его руку себе на живот. До Николая дошло не сразу. А когда дошло… он подхватил её на руки, закружил по маленькой прихожей, потом испуганно поставил на пол.
– Тебе нельзя! Всё, никакой тяжести! Лежать! Ты слышишь? Лежать и слушать меня!
Беременность оказалась тяжелейшим испытанием. Организм, измученный годами лечения и отчаяния, сопротивлялся счастью. Два раза Марфа лежала в больнице на сохранении. Роды случились раньше срока, и проходили они в кошмарной атмосфере. Новый, только что отстроенный роддом, огромный и неуютный, ещё не обжитый. В предродовой палате Марфу оставили одну, а когда схватки стали нестерпимыми, и начались потуги, врачей рядом не оказалось. Она, с дикой болью в пояснице, побежала по пустым коридорам, дёргая ручки запертых дверей. Был выходной. Наконец, на лестнице она наткнулась на уборщицу с ведром. Та, увидев её перекошенное лицо, бросила швабру и побежала за акушеркой.
Акушерка, злая, невыспавшаяся, накинулась на неё с бранью.
– Чего орёшь? Чаю не дадут попить спокойно! Рожать не умеешь – не надо было ноги раздвигать! Куда прёшь? Сказано – не тужиться, дура, ждать! Перчатки, мать вашу! Горячие перчатки!
Разрывы были ужасными. Марфа молча, до крови закусив губу, терпела, как её зашивали без наркоза. Но когда ей на грудь положили маленький, красный, сморщенный комочек, который кряхтел и шевелил пальчиками, всё исчезло. Не было боли, не было хамства – только это крохотное чудо.
Главврач позже отчитал её: роженица вела себя недисциплинированно, из-за чего и случились разрывы. О повторной беременности не могло быть и речи.
Марфа и не думала о повторной. Один сын, которого назвали Тимофеем, стал для них не просто ребёнком – центром вселенной.
Начались тяжёлые будни. Тимофей оказался беспокойным, крикливым, с коликами. Николай падал с ног, вставал к сыну по ночам, а днём засыпал стоя на работе. Марфа ходила по квартире, как сомнамбула, укачивая, кормя, меняя пелёнки. Родственники Николая наведывались часто, привозили горы подарков и бесценные (как им казалось) советы. Полина была на седьмом небе от счастья.
– Ну наконец-то! – причитала она. – А ты, Марфа, молодец, что не сдалась! Ладно, долг можете пока не отдавать, растите сына.
Николай впервые согласился с матерью – на его зарплату слесаря прокормить троих было сложно.
У Марфы начались проблемы со здоровьем: посыпались волосы, крошились зубы, сбился цикл. Врач списывала всё на кормление грудью. Марфа, согнувшись в три погибели от боли в спине, с красными от недосыпа глазами, иногда ловила себя на мысли, что сил больше нет. И когда отчаяние уже захлестывало с головой, она согласилась на предложение Агнии приезжать по выходным. Агния оказалась настоящим спасательным кругом. Она привозила домашние обеды, забирала Тимофея на пару часов, давая Марфе поспать, молча мыла посуду и наводила порядок в их маленькой, вечно захламленной квартирке.
А потом, через пару месяцев, Марфа поняла, что снова беременна.
– Коль, я, кажется, опять… – сказала она мужу, глядя на его осунувшееся лицо.
Николай только что потерял работу – автомастерская закрылась. Новость о второй беременности встретил не радостным криком, а тяжелым вздохом.
– Ну надо же… – только и сказал он.
На дне рождения свёкра, куда они приехали с Тимофеем, объявили о второй беременности. Родня загудела. Полина скривилась:
– Подождала бы ты, Марфа! Вон как первый-то тебя вымотал. И помочь теперь некому: у нас внуки от Ольги, не оторваться.
«Подождать» означало только одно. Марфа даже мысль эту от себя гнала. Столько лет она молила о детях! Ни за что.
Врачи разводили руками, говорили о безответственности. Но организм, наученный опытом, решил преподнести сюрприз. На втором УЗИ врач удивлённо посмотрела на монитор, потом на Марфу.
– Мамочка, а вы в курсе, что у вас там двое? Сердцебиение двух эмбрионов. Близнецы будут!
Головокружение, дикий токсикоз, одышка. Всё, что могло быть, было. Снова подключилась Агния. Теперь она приезжала не только в выходные, а и после работы, иногда оставаясь ночевать.
Девочки, Вера и Надежда, появились на свет путём кесарева сечения – обе светленькие, голубоглазые, словно сошедшие с картинки, которую Марфа рисовала в детстве. В тесной однушке теперь стояли две кроватки. Николай спал на полу, на тонком матрасе, зажатый между кроваткой дочерей и стеной. Агния перебралась к ним жить. Спала она на диване вместе с Марфой, уступая Коле место для сна. Она приехала с кастрюлей борща и осталась. И Марфа уже не представляла, как справлялась без неё. С Полиной было сложнее – та предлагала помощь, но в этом крошечном пространстве, где каждый шаг нужно было согласовывать, её присутствие казалось бы катастрофой. Агния была неприхотлива, могла уснуть на полу, играя с детьми, могла есть на ходу.
Полина, приезжая, только вздыхала:
– Ох, тяжело теперь Николаю. Развязали Марфу…
Марфа пила противозачаточные таблетки. Врач сказал, что после двух кесаревых рисковать нельзя. Но все средства контрацепции, видимо, оказались бессильны перед её отчаянной, вымоленной когда-то у Бога способностью к деторождению. Через год она снова забеременела.
Родня затянула хор.
– Нищету плодить! – это была основная партия. – На плечи мужа взвалила непосильную ношу!
Свекровь приехала с инспекцией. Оглядела комнату, заваленную игрушками, детскими вещами, горшками.
– И куда ты четвёртого денешь? Ты головой-то думаешь, Марфа?
– А Коля не против, – устало ответила Марфа, пытаясь собрать разбросанные кубики.
– Да что мужики понимают? – всплеснула руками Полина. – Им родить – тьфу! А ты вырасти, обеспечь. Потом поймёшь, что зря нарожала, да поздно будет. – Она присела на край дивана, нервно теребя пуговицу пальто. – Мы же переживали за вас! Кому ж охота, чтоб сын бездетным был? А теперь ты рожаешь, не думая. И долг нам, между прочим, до сих пор не отдали. Так и знай: если на четвёртого решишься, мы долг потребуем сполна. Чай, деньги с неба не сыплются!
Марфа смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает ледяная злость.
Вечером того же дня она сказала Николаю:
– Коль, мать твоя долг требует, если я рожу.
Николай, уже слышавший это от матери, молча смотрел в тарелку.
– Думаешь, аборт? – тихо спросила Марфа.
Он поднял на неё глаза. В них была усталость, но была и решимость.
– Нет. Не смей даже думать. Разберёмся.
На следующий день, будто услышав их разговор, пришла Агния. Узнав о визите Полины, она коротко спросила:
– Сколько?
– Чего? – не поняла Марфа.
– Сколько вы им должны?
– Почти четыреста тысяч…
– Я дам, – сказала Агния так, будто речь шла о ста рублях.
Марфа опешила:
– Как? Откуда у вас столько?
– Мы с мамой всю жизнь копили, – Агния покачала на руках Варю. – Вдвоём жили, много не тратили, у мамы огород, пенсия. Отдадите, когда сможете, хоть через десять лет. А сейчас не думай об этом. Рожай спокойно.
– А ваша мама… Пелагея Матвеевна? Она не против будет?
– Ну что ты! – Агния улыбнулась. – Вы теперь моя семья, значит, и её. Она, кстати, очень хочет познакомиться с тобой и с детьми. Восемьдесят лет уже, а всё на грядках копается. Может, съездим на выходные?
Домик Пелагеи Матвеевны, спрятанный за резным зелёным забором в старом яблоневом саду, покорил Марфу с первого взгляда. Внутри было тепло, уютно и удивительно просторно. Большая кухня, светлая комната почти в тридцать квадратов, ещё две спальни. Агния вложила в обустройство дома всю свою нерастраченную материнскую любовь. Захар с Николаем ушли осматривать сарай с инструментами, а женщины накрывали на стол. Пелагея Матвеевна, маленькая сухонькая старушка с ясными глазами, смотрела на возящихся на полу детей, и по её морщинистым щекам текли слёзы.
– Мама, ты чего? – всполошилась Агния.
– Так… – Пелагея Матвеевна утирала слёзы кончиком платка. – Дождалась. Всё думала, когда же в нашем доме детки забегают. И вот… дожила.
Она то и дело гладила пухлую ручку Тимофея, поправляла одеяльце спящей Зое. Усыпила малышку у себя на руках и не отдавала, пока та не проснулась.
За столом заговорили о тесноте в Марфиной квартире. У них уже был участок по программе многодетности, но строить не было ни сил, ни денег. Захар вдруг крякнул, отставил чашку и сказал:
– А давайте-ка махнёмся! Витька наш в город уехал, снимает, мы с Агнией одни в трёшке остались. Переедем в вашу однушку, а вы – в нашу трёшку. Места всем хватит.
Марфа перевела взгляд на Агнию. Та делала вид, что очень занята чайником, но щёки её порозовели. Марфа всё поняла. Это была её идея. Просто она сумела мягко подвести отца к такому решению.
Переезд решили отложить на пару месяцев, но случилась беда. Пелагея Матвеевна упала в огороде – инсульт. Через три дня её не стало. Агния держалась мужественно, но Марфа видела, как она почернела от горя. Теперь вопросы о переезде встали ребром. Марфа, не раздумывая, выбрала бабушкин дом. Вспомнила её слова: «Пусть по дому ножки маленькие бегают». И Коля был обеими руками за – его душа прикипела к этому подворью, к сараю с инструментами, к тишине и простору.
Теперь Агния приезжала к ним в гости в свой же родной дом. Она помогала с детьми, и те облепили её, как пчёлы матку. Дед Захар, поселившийся тут же на лето, нянчился с Тимофеем – они ходили на рыбалку, строили шалаши, и дед, казалось, помолодел лет на десять. Агния выбила для Марфы путёвку в санаторий, заставила вылечить зубы, наладить здоровье. Сама же Марфа, несмотря на улучшение самочувствия, снова ходила сама не своя – токсикоз четвёртой беременности мучил её нещадно.
Четвертый ребенок, Петр, родился богатырём – четыре килограмма, тоже кесарево. Во время операции врачи, видя состояние матки, настояли на перевязке труб. Марфа согласилась. Пятеро – это уже слишком. На том и порешили.
Дом на выделенном участке рос медленно, но верно. Коля увлёкся стройкой, и это стало его отдушиной. А Агния, так и не ставшая матерью, оказалась для детей Марфы и Николая великолепной бабушкой. Вся её нерастраченная нежность, вся сила, что копилась годами, теперь изливалась на Тимофея, Веру, Надежду и маленького Петю.
Уже появились первые сотовые телефоны – громоздкие, с выдвижными антеннами. Однажды вечером Марфа не могла дозвониться до Агнии. Та задерживалась с работы, а телефон молчал. Тревога нарастала. Наконец, когда уже стемнело, раздался звонок.
– Мам? – выпалила Марфа, не успев даже посмотреть на определитель. – Ты где, мам?
– К дому подхожу, доченька, – голос Агнии звучал устало, но тепло. – Не волнуйтесь.
Марфа положила трубку и вдруг поняла, что сказала это слово не случайно. Оно вырвалось само. Мама. У неё снова была мама.
Полина теперь появлялась редко. То ли обиделась на то, что они расплатились с долгом через Агнию, то ли чувствовала свою неправоту, но отношения с ней стали прохладными и официальными.
Прошло несколько лет. Дети подрастали. Тимофей пошёл в школу, девчонки-близняшки вовсю помогали по дому, а Петя был всеобщим любимцем. Однажды весной девчонки прибежали с поляны с охапками жёлтых цветов.
– Бабушка Агния, а как эти цветы называются? – спросила Вера.
Агния и Марфа возились на кухне, стряпали пирожки.
– Мать-и-мачеха, – ответила Агния, взяв в руки цветок. – Видите, листик какой? Одна сторона холодная, гладкая – это мачеха. А другая, нижняя, мягкая и тёплая – это мать. Потрогайте.
Девочки потрогали, поцокали языками и убежали. А Марфа вдруг рассмеялась. Агния подняла на неё вопросительный взгляд.
– Я вспомнила, как ты впервые к нам пришла, – сквозь смех сказала Марфа. – Какая я была дура. Думала, мачеха – это обязательно злая и жестокая.
– А я? – улыбнулась Агния.
– А ты оказалась вот этой стороной, – Марфа погладила бархатистый листок мать-и-мачехи. – Тёплой. Настоящей мамой.
Они обнялись прямо посреди кухни, перепачканные мукой, и долго стояли так, пока из комнаты не донёсся грохот – это Петя уронил башню из кубиков.
Казалось бы, история обрела гармонию. Но Марфа уже знала: её тело иногда живёт своей, непостижимой жизнью. Через четыре года, когда младшему, Петру, было три, а девочкам уже по семь, случилось невероятное. Вопреки перевязанным трубам, вопреки всем законам медицины, Марфа поняла, что снова беременна.
Врачи разводили руками: один случай на миллион. «Чудо, – говорили они. – Патология». Марфа же, глядя на полоски теста, только улыбалась. Она знала, что это не патология. Это ответ на её давние, выстраданные молитвы. Господь, видя её готовность, её любовь, её силу, просто расщедрился. До конца.
Николай, узнав, сначала долго молчал. Потом сел на корточки перед сидящей на диване Марфой, положил голову ей на колени и заплакал. Он плакал от усталости, от счастья, от осознания того, какая удивительная женщина живёт с ним рядом.
Родственникам Димы решили даже не сообщать. Зачем? Они давно жили своей жизнью.
Роды были сложными, но Марфа справилась. Родилась девочка. Крохотная, светловолосая, с удивительно осмысленным взглядом. Назвали её Анной – в честь бабушки Николая, но Марфа про себя знала, что это имя просто красивое.
Когда Коля поехал к родителям, чтобы сообщить новость и просто показать им внучку, Полина, взяв девочку на руки, вдруг уверенно сказала:
– О! Это в честь бабки нашей, значит, Анна. В честь прабабки Анны Ильиничны. Хорошее имя.
Николай посмотрел на мать, потом на спящую дочь.
– Нет, мам, – тихо, но твёрдо сказал он. – Она Анна – в честь той женщины, в доме которой мы живём и будем жить. В честь Анны Пелагеи Матвеевны. Потому что если бы не она и не её дочь Агния, не было бы у нас ни этого дома, ни этих детей.
Полина хотела что-то возразить, но, встретившись взглядом с сыном, осеклась. Впервые за долгие годы она не нашла слов.
Летним вечером, когда солнце золотило макушки старых яблонь в саду, вся семья собралась за длинным столом на веранде. Захар, постаревший, но всё ещё бодрый, резал хлеб. Агния разливала по чашкам душистый чай с мятой. Тимофей, уже серьезный десятилетний мальчик, помогал смотреть за младшими. Вера и Надежда, не разлей вода, строили шалаш из одеял в углу веранды. Петя возился в песочнице под окном, а маленькая Анна спала в плетёной колыбели, подвешенной к ветке клёна.
Марфа смотрела на этот шумный, беспокойный, любимый ею до умопомрачения мир, и сердце её переполняла такая тихая и глубокая благодарность, что слова были бессильны её выразить.
Агния села рядом, протянула ей кружку с чаем.
– Устала? – спросила она тихо.
– Нет, мам, – Марфа покачала головой. – Знаешь, я сейчас вспомнила ту монахиню в монастыре. Она сказала: «Бога проси, он подарит младенца, и не одного». Я тогда подумала – ну да, одного бы. А Он вон сколько дал. И не только детей. Он дал мне тебя. И папу вернул. И дом. И силу.
– Это ты сильная, Марфа, – улыбнулась Агния. – Я просто рядом была.
– Нет, – Марфа взяла её за руку. – Сила – она вот в чём. В том, чтобы не озлобиться, когда у тебя отнимают самое дорогое. В том, чтобы принять чужого ребёнка как своего. В том, чтобы отдать последнее и не пожалеть. Это твоя сила, мама. И она теперь в них. Во всех.
Она обвела рукой веранду, сад, детей, мужа, отца.
Солнце садилось за яблонями, роняя длинные тени на траву. Где-то вдалеке залаяла собака, и этот звук не нарушал тишины, а лишь подчёркивал её глубину и покой. В колыбели пошевелилась Анна, чмокнула во сне губками и снова затихла. Жизнь, простая и сложная, полная потерь и обретений, текла дальше. И это было правильно. Это и было счастье.
