ВШИ. В то утро у сельского магазина женщина с южным загаром громче всех кляла многодетную семью, которая якобы занесла вшей в их чистое село
Утром в Заречье, за полчаса до открытия сельского магазина, всегда собирался народ: старухи с авоськами, молодухи с малыми детьми, ребятишки с зажатыми в кулак мятными рублями, помятые мужики с известными намерениями, прячущие руки в карманах телогреек.
Эта привычка приходить к дверям сельпо задолго до того, как продавщица Марья Степановна прогремит засовом, давно вросла в деревенский быт. А где ещё новостями обменяться? Где ещё посудачить о городских, что понаехали, о ферме, которую вот-вот закроют, о пенсиях, которые всё не индексируют? А молодежи где похвастаться обновками, красивым видом своим, показать односельчанам, что они не лыком шиты?
Так собираться для похода в магазин могли только коренные зареченские. Хотелось показать себя во всём блеске – здесь красовались и юбки плиссированные, привезённые из области, и туфли лакированные, жавшие в подъёме, и кофточки яркие, кричащих расцветок, и малые дети, усаженные в дорогие коляски, словно куклы в витрине универмага.
В общем-то, понять народ можно – поход в магазин у многих был практически единственным выходом в свет.
В кругу женщин средних лет, на самом солнцепёке, стояла и Полина Ветрова. На зависть всем – загорелая нездешним, южным, густым загаром. Пришла показать как раз этот загар, а ещё новый светлый сарафан, купленный в Анапе, который очень ей шёл, и бусы из ракушек, нанизанных на леску. С моря они приехали уж несколько дней назад, но вот так покрасоваться вышла она впервые – поселковый магазин был на ремонте, и вот, наконец, открылся.
– Ох, Полинка, как негритоска. Это ж надо так до черна загореть! – всплеснула руками баба Нюра, морщинистая, сухая, похожая на былинку.
– Да что Вы понимаете, баб Нюрь! – Полина тряхнула головой, и бусы мелко застучали. – Я совсем немного загорела. Вы б видели, какие там ходят – на море-то… Чернее меня в сто раз. И ничего, ходят, никто пальцем не тычет.
– А мне нравится! – вступилась молоденькая продавщица из хлебного ларька Света, курившая в сторонке. – Идёт тебе, Поля. Не слушай никого. Загар здоровый, красивый.
– Скажи лучше, сколько денег-то потратили? – не унималась баба Нюра, подходя поближе и щупая подол сарафана. – Ткань-то, ткань… синтетика, небось? В такой-то жаре…
– Баб Нюрь, да что вы всё о деньгах, о деньгах! – Полина слегка отодвинулась, одёргивая подол. – Мы такого там насмотрелись, прям мир другой. Всем советую… А море-е… Тёплое, солёное, до самого горизонта.
Надо сказать, что на море из Заречья ездил мало кто. Кто ж хозяйство бросит? Кто корову доить будет? Поэтому событие это было неординарное, почти как полёт в космос.
Полина с мужем Сергеем и дочкой Настей ездили не одни. Затянула их в эту поездку двоюродная сестра Катерина, живущая в Краснодаре. Да ещё и оплатили они с мужем жильё на две семьи. В городе-то Катерина с мужем жили получше, чем они тут. А муж Катерины вообще – заведующий складом в крупной сети. Но о том, что часть путёвки оплатили родственники, что этот сарафан отдала ей сестра за ненадобностью, Полина не распространялась. Зачем? Пусть думают, что и они могут себе позволить немного роскоши…
Бабы говорили о море, о деньгах, о детях, которые уже вторую неделю орут: «А мам, а помнишь море?»… А потом разговор плавно перетёк к тому, что сейчас выкинет на прилавок Марья Степановна. Говорили, что обещали масло подсолнечное привезти и тушёнку, а может, и конфеты «Мишка на Севере» завезут, если повезёт.
Заполошная тётка Клава Голубева быстро шла по пыльной, нагретой солнцем дороге, почти бежала, поднимая куриные следы пыли. Бабы смотрели на неё – и куда так летит, до открытия магазина ещё уйма времени. А у тётки Клавы была причина бежать быстро. Нет, это вовсе не срочная покупка. Это – срочная новость.
У неё было волнующее сообщение, которым она ещё ни с кем не поделилась, а сделать это нужно было обязательно, иначе бы она просто лопнула от распиравшей её важности.
– Ох, бабоньки! – выдохнула она, подбегая и хватаясь за грудь. – За рисом я. Глядь – а его уж почти нет, последний расхватали. А я так плова сделать хотела, Витька мой с вахты приезжает… Мясо есть, морковка есть, а рис-то – и на тебе… Ох ты ж… Свет, а ты Соньку-то свою к Жилиным не пускай. И ты, Полина, Настьку свою… Вши ведь у них! – тётка Клава сказала это громко, возведя глаза к небу, словно призывая небеса в свидетели.
Оглянулись на последнюю фразу тётки Клавы и молодухи с малышнёй, и старушки на скамеечках, и дети, цепляющиеся за подолы и сосущие леденцы на палочках. Все живо заинтересовались. Не услышали разве что мужики, сидящие у забора райповского склада, но у них другие заботы – они ждали открытия не магазина, а пивного ларька.
– Вши-и? – Валентина Фёдоровна, бывшая завуч школы, поправила очки и не верила своим ушам. Ведь вроде в двадцать первом веке живём, давно этой напасти ни у кого нет. Санитария, гигиена.
– Чтоб мне провалиться на этом месте… – тётка Клава перекрестилась на всякий случай. – Вчера моя Нинка с ихней младшей, с Машкой, в одной песочнице возилась, а сегодня уж зачесалась, я ей в голову – глядь, а там… кишмя кишит. А потом и у себя нашла, у Нинки-то. Чего удивительного-то? Ведь какая Жилина хозяйка-то – никакая. Даром что многодетная, мать-героиня.
Елена Жилина с мужем и детьми приехала в село этой весной. Семья многодетная, пятеро детей, выделили им здесь полдома, бывшее общежитие совхозное, списали корову и помогли с рассадой. В магазин прибегала она походя, никогда не приходила заранее, не стояла с бабами, не обсуждала цены и новости. В чём по двору бегала – в старом халате и растоптанных тапках, в том и в магазин шла. Волосы не убраны, вечно выбиваются из-под косынки. А чаще детей в магазин шлёт. А дети…
Пятеро их у неё – мал мала меньше. Не грязные, конечно, но вещи ношеные от старших, видно сразу – коленки вытерты, локти застираны. Ничего и нового-то нет, кроме школьной формы, купленной к первому сентября на сэкономленные копейки. Помогают, видать, в хозяйстве – козы, куры, огород в полгектара, поэтому летом дети одеты плохонько, зато сытые.
Но дом Жилиных открыт, как говорится, всем ветрам. Дети их сразу привели друзей, а родители их не гоняют. Сам Жилин, Илья, плотник от бога, умеет не только топором, но и по металлу работать. Мальчишек деревенских этим увлёк – они у него во дворе мастерят скворечники, табуретки, строгают, пилят, копошатся там, как муравьи. А девочки обустроились с куклами в беседке, увитой диким виноградом. То в доме, то за домом шалаши строят, играют в дочки-матери.
Утром дети помогают родителям по хозяйству – покормить живность, прополоть грядки, а после обеда, считай, все соседские дети – у них. И гам стоит, и смех, и визг на всю улицу.
На общем собрании в школе в конце учебного года, на последнем звонке, объявили благодарность Елене Жилиной. «За достойное воспитание детей». Матери хлопали в ладоши, но переглядывались между собой с лёгким прищуром. «За воспитание» – а разве их дети не воспитаны? А уж одеты, обуты и ухожены в сто раз лучше. Только что – пятеро детей-то, ну так трудное ли дело – «нищету плодить», как шептались некоторые…
Но, несмотря на то, что с Еленой бабы дружили не особо, дистанцию держали, дети их бегали одной компанией. Большое ли село-то? Все друг друга знают, все друг у друга на виду.
В доме Жилиных того порядка, к какому привыкли здесь, не было. Не было накрахмаленных скатертей с кистями, вязаных салфеточек на телевизоре, резных накидушек на диване и пушистых ковров на стенах. Полы были крашеные, чистые, но без блеска. В комнатах пахло деревом, стружкой и хлебом.
В негласном конкурсе села на самую белоснежную простыню, вывешенную во дворе для просушки, заняли бы Жилины последнее место. Где там, если старшие девочки, одиннадцати и девяти лет, порой сами стирают вручную, пока мать на ферме. Но малы ж ещё. Разве им угнаться за местными умелицами, ухватившими методику выбеливающей стирки с хлоркой и синькой от своих матерей и улучшившими её современными порошками и кондиционерами.
Уж и взрослые, в поисках детей своих, побывали в доме многодетной семьи. Побывали и перешёптывались – не уютно, мол, бедновато, грязновато… хотя и комфортно по-своему, свой рабочий порядок. Но как-то не по-ихнему, не по-зареченски, а значит – неправильно, чужеродно.
Теперь, с этой новостью о вшах, у местных женщин была одна забота – проверить детей. Поэтому после покупок в сельпо не задерживались, чуть ли не бегом побежали по домам.
– Нин, слыхала? – шла Полина мимо дома соседки, высокой железной калитки. – Вши у Жилиных, уж и у Голубевых тоже нашли. Скорей своих смотри, и я бегу Настьку проверять…
Полина уж и по дороге из магазина догадалась – вши у Настьки есть. Чесалась дочка, и на шее её видела Полина мелкие красные прыщики, похожие на укусы, мазала детским кремом, думала – аллергия на солнце или комары. И в мысли не пришло – вшей искать. Уж забыли проблему эту, вроде из другого века! Мало того – чесалась голова и у самой Полины, за ушами, особенно по ночам. Вот напасть!
Настьку разбудила, подняла с дивана, усадила на табуретку у окна, заглянула в русые волосёнки и ахнула, прижав ладонь ко рту… Господи, чем выводить-то! Побежала топить баню. Из соседской бани Нины, её закадычной подруги, тоже повалил дым. Ага – и Нинка значит у своих нашла…
Ох уж, эти многодетные Жилины! Понарожают, а следить за детьми не умеют… Полина злилась на Елену, на Илью, на всю их ораву, уж и вслух дочке их хулила, намыливая ей голову дегтярным мылом, от которого щипало глаза:
– К Жилиным чтоб больше ни ногой! Слышишь, Настя! Ни ногой! От них набралась этой заразы! И что там у них за содом и гоморра!
Полина чётко для себя уж решила – никому про находку не скажет. У них вшей нет! Они чистые! Полдня просидели с Настькой в бане, и за баней, в предбаннике. Мыли, вычесывали частым гребнем, споласкивали уксусом, перебирали каждую волосинку. Настька ныла, хныкала, устала от материнской заботы, а Полина уж переживала больше за себя, за свою репутацию. Ждала с работы мужа Сергея, чтоб и её голову помог привести в порядок – одной не справиться, на затылке не видно.
А ещё надо было дегтярного или дустового мыла прикупить, но бежать в сельпо за этим было нельзя. Уж и так Нинка косится на их двор, тоже поди, дым бани заметила. Пойдут разговоры, что и они… вшивые… Не дай бог.
– Молчи, Настька, про вшей! – шипела Полина, вытирая дочкины мокрые волосы полотенцем. – Слышишь! Никому! Ни слова! А то дружить с тобой никто не будет, засмеют, вошивой дразнить будут. Разве виноваты мы, что подхватили их от тех, кто мыться забывает, кто нормально за собой смотреть не может? Мы-то уж никогда б вшей не развели, а эти… приехали, понимаешь, культуру нам свою несут.
Вечером, когда с работы явился муж, уставший после смены на пилораме, смотрели опять головы друг друга при свете настольной лампы. Сергей хотел побриться налысо машинкой, но Полина замахала руками – это был верный повод всем догадаться, что у них тоже вши. В Заречье лысых мужиков отродясь не было, только деды старые.
– Ну что, Нин, – встретила Полина соседку на следующий день у калитки, делая беззаботное лицо, – смотрела головы-то у своих?
– Да-а… – Нинка отвела глаза. – Помылись уж на всякий случай, профилактики ради. Но у нас, слава Богу, нету. А у вас?
– Так и у нас тоже. Чисто всё. – Полина улыбнулась слишком широко. – Вчера Настьку до ночи обсматривала, каждую волосинку перебрала. Ничего.
На следующий день только и разговоров было, что о детских головах. У сельпо образовался стихийный штаб. Говорили о способах выведения, уточняли какие сейчас есть средства в аптеке, вспоминали прошлое, как в войну было… Но вспоминали так, для общего развития, с налётом брезгливости – практически никто из тех, с кем говорила Полина, вшей так и не нашёл. Хотя поговаривали шёпотом, что несколько семей всё же признались – есть. И те, признавшиеся, уже направились к фельдшерице – Ангелине Ивановне. Была она в селе человеком уважаемым, хоть и строгим, себе на уме.
– Никифорова бушует, – рассказывала Света из ларька, затягиваясь сигаретой. – Пошла к фельдшерице, чтоб Жилиным взбучку устроили по полной программе. Что это за безобразие! Приехали, понимаешь, из своего города, чтоб нам заразу разносить! Требует, чтоб Ангелина Ивановна по домам пошла, где дети есть, осматривать будет. Раз такой сигнал.
Полина напряглась ещё больше. А вдруг да не досмотрела у Настьки, а вдруг да у взрослых глянет, а Серёжа ей голову посмотрел на скорую руку, устал он, лень ему… А больше ведь – кому доверить… Вдруг да осталось что…
На следующий день направилась Полина в райцентр, в город – в аптеку за самыми сильными средствами, которых в сельпе, конечно, не было. Аптеку нашла ближайшую от автобусной остановки, на Центральной улице. Проводила взглядом туда тётку Шуру Егорову и её соседку по улице, сразу не пошла. Переждала за углом у газетного киоска. Нельзя было при своих, при зареченских. Пошла, когда уж односельчанки вышли из дверей аптеки, гремя сумками.
– Тоже что ли из Заречья? – с лёгкой усмешкой спросила аптекарша, молодая девица с накрашенными губами, когда Полина, пряча глаза, попросила средство от вшей, лучшее, что есть.
– Я? Ну да… – как-то виновато, шепотом ответила Полина. – Но я так, для профилактики, понимаете… А что, наши были уж тут?
– Полно народу. – Девица пробила чек. – Видать, проблема у вас там серьёзная, эпидемия прямо…
– Да есть такая… – Полина вздохнула, чувствуя неловкость. – Семейство одно… проблемное. Гнать бы таких из села поганой метлой. За детьми вообще не следят, скотски живут.
– Всё разобрали ваши, – развела руками аптекарша, – самое хорошее, «Паранит» и «Нюда», всё размели. Но Вы на Пролетарскую улицу подите, за углом тут, недалеко. Там аптека центральная, районная, там побольше выбор.
И вот напасть – нос к носу встретилась Полина в той аптеке на Пролетарской с односельчанками, с Верой Кротовой и Тамарой Свиридовой.
– И ты сюда? – Вера удивлённо подняла брови, разглядывая Полину. – Есть тут, взяли вот… – они показывали коричневую бутыль с мутной жидкостью, дешёвый концентрат.
– А что это? А? Не-ет… – Полина попятилась, замахала руками. – Я от давления Серёже взять хочу, у него что-то шумит в последнее время. А вшей у нас нет, что вы, господь с вами.
– Ну-ну… – Вера с Тамарой переглянулись с явным недоверием.
А потом в автобусе на обратном пути Полина старательно прятала такую же коричневую бутыль, купленную тайком, на дне сумки, прикрыв платком и свёртком с колбасой.
Эта проблема повисла над Заречьем серым, тяжёлым облаком, как смог от торфяников. С одержимостью и разгорающейся ненавистью говорили в домах о Жилиных. Обличали с некоей сладкой радостью и тайным торжеством. Это обличение превратилось в развлечение, в кинематограф. Ведь давно хотелось поговорить об этом, ведь неправильно живут, не как люди, вот и получили… И у сельпо, и на лавочках, и в очереди за хлебом – только и разговоры об этом, смакование подробностей.
А когда в магазин забежали семилетний Пашка и пятилетняя Анюта Жилины за солью, все примолкли, разговоры оборвались на полуслове. Баба Нюра отдёрнула своего внука подальше от ребятишек, к стенке, заслонила его собой. Все, не показывая вида, делая вид, что заняты выбором круп, косились на детские головы, на их чистые, но давно не стриженные волосы, и быстренько отоваривались и уходили, забыв купить спички или дрожжи.
Фельдшер местного ФАПа Ангелина Ивановна Кольцова обладала жёстким, мужским характером и каким-то неимоверным, рентгеновским зрением. А ещё у неё было старое, ещё советское, увеличительное стекло на длинной ручке. Она всегда рьяно, даже фанатично, следила за здоровьем селян, могла и здорово поругать, при всех отчитать, выставить из кабинета. Народ её побаивался, но и уважал за прямоту и за то, что никогда не отказывала, даже ночью. Это событие для неё стало чрезвычайным происшествием, нарушением санитарного порядка.
Строгая и подтянутая, несмотря на свои шестьдесят, с непроницаемым, каменным лицом, в накрахмаленном белом халате, в понедельник с утра направилась она по домам, составив список по жалобам. Уж пополз слух по селу, что находит паразитов чуть ли не в каждом доме, и слух этот раздувался, как пожар.
На улице, во время её обхода, толпились бабы постарше и молодые мамочки с колясками. Всем было до смерти интересно. Хоть Ангелина Ивановна и не докладывала о результатах, выходя из дворов, соблюдая некую медицинскую тайну и этику, но матери и сами выбегали за ворота и тут же выкладывали правду соседкам. Чего уж теперь скрывать, коль нашли – не скроешь, вон, стекло всё видит…
– Нету у нас никакого пидо… педикулёза! – радостно выбежала со своего двора вслед за фельдшерицей тётя Поля Зотова, заплывшая жирная баба, и перекрестилась на иконку в углу калитки.
– Педикулёза! – строго, не оборачиваясь, поправила Ангелина Ивановна и шла дальше, к следующему дому, стуча каблучками по пыльной тропинке.
Дошла и до дома Полины. Из окна Полина увидела – Нинка, соседка, шла вместе с фельдшером, что-то горячо объясняла по дороге, размахивая руками. Полина вышла во двор, сердце колотилось где-то в горле.
– Представляешь, Полина, представляешь? – затараторила Нинка, ещё издали. – Ангелина Ивановна у моего Серёжки нашла гниды! Представляешь этот ужас! Я б этих Жилиных, честное слово, не то что в школу – на пушечный выстрел к селу не подпускала. Вонючки! Живут как свиньи!
– А почему вы решили, что это от Жилиных-то? – спокойно, чуть устало спросила Ангелина Ивановна, поправляя очки. – Кто угодно мог принести… Это дело такое, контактное… В автобусе, в школе, в магазине. Я у них ещё не была, они ж на отшибе живут, за мостом.
– Так а кто ещё? – Нинка упёрла руки в боки. – У нас с роду тут вшей не было. Испокон веку. Чистота всегда была.
Ангелина Ивановна долго, тщательно осматривала Настьку, водя стеклом над головой, раздвигая волосы тонкими пальцами, но ничего не нашла – Полина вычесала всё до последней гниды, вытравила химией. Но тут Полина, расслабившись от радости, что дочка чиста, машинально почесала висок. Ангелина Ивановна мигом подняла на неё острый, колючий взгляд.
– А ну-ка, Полина Сергеевна, дайте и Вас посмотрю. Присядьте на лавочку.
– Да что Вы, не надо, я здорова… – Полина попятилась к крыльцу, но фельдшерица уже подошла вплотную, властно взяла её за подбородок, повернула к свету, начала осмотр.
– Есть! – вынесла вердикт Ангелина Ивановна. – У Вас гниды, Полина. Вроде уж не живые, старые, обработанные чем-то, но есть… Зайдёте ко мне в пункт завтра утром, я пропишу лечение, а то я всё уж раздала. Завтра привезут новую партию препаратов из города.
– Господи! – притворно ахала Полина, хватаясь за сердце, чувствуя спиной торжествующий взгляд Нинки. – Как же! Этого не может быть! Мы же моемся каждый день! Откуда?
Пришлось доложить Вере, а значит и всему селу, которое уже стекалось к дому Полины, как мухи на мёд. Злость от того, что теперь уж будет знать всё село, что она, Полина Ветрова, чистюля, тоже оказалась вшивой, накипала и клокотала в груди. Она присоединилась к толпе женщин и детей, которая уже сформировалась в стихийное шествие.
Вместе с фельдшером, вернее немного поодаль, на почтительном расстоянии, шли они через мост, к дому Жилиных. Шли с твёрдым желанием – высказать претензии, поругаться, сказать, наконец, в глаза всё то, что говорили часто, обсуждали много, но только за глаза, на кухнях и у колодцев. Они разгорячались ещё больше, подзуживая друг друга. Злоба накипала, как молоко в кастрюле, вот-вот убежит.
– Я так и скажу! – выкрикивала Вера Кротова, шагая в первом ряду. – Понарожали, так следите за своими отродьями! Нечего другим детям и семьям вшей рассылать! Вишь ты! Медаль ей дали, грамоту повесили! А за что медаль-то, если нет пригляда детям, если антисанитария!
– А работать как заставляют они детей! – подхватила Тамара Свиридова. – Ведь с утра девчонки, поглядите, торчат на огороде, полют эту дурацкую картошку. Моя Катька ещё спит до десяти, а блины я ей пеку свежие, с маслицем. Смотрю утром в окно – мне как раз их огород видать. Малой-то, Машке, пять всего, так и она у них там, в земле ковыряется… Уж ягоды собирает, гнёт спину… Бедные дети, замученные!
– А моего Вовку в прошлом году за парту с ихней старшей, с Ксюшей, посадили. – подключилась грузная тётя Зина. – Так учительница сказала, списывает он у ней по контрольным. А чего он глупее что ли? Чай не дурнее некоторых городских выскочек. Скажу директору, чтоб отсаживали теперь, чтоб не смели сажать с заразой.
Все ждали Ангелину Ивановну. Не было её долго. Ещё бы – пять голов пересмотреть, да ещё и с родителями поговорить. Вперёд неё вышли из калитки Пашка и Анюта Жилины, босые, с прутиками в руках, загорелые, как индейцы.
– Здравствуйте, – сказал Пашка, разглядывая толпу любопытными глазами. – А у нас тётя доктор ничего не нашла. Ни у кого. Нет у нас вшей.
– Это как это нету? – с агрессивным сомнением и напором выступила вперёд тётка Клава Голубева, главная разносчица новостей. – Быть того не может!
– Нету. – спокойно повторила Анюта, теребя косичку. – Вообще ни у кого. Мама говорит, мы чистые, потому что каждую субботу моемся в бане и бельё кипятим.
Выходила и Ангелина Ивановна вместе с Еленой Жилиной, худощавой, уставшей женщиной в простом ситцевом платье, с косынкой на голове. Они беседовали по-доброму, мирно, обе улыбались друг другу, как старые знакомые.
– Хоть и не должна я перед вами отчитываться, это врачебная тайна, – громко, чеканя каждое слово, объявила фельдшерица, обращаясь к толпе, – но скажу специально, чтоб прекратить кривотолки. В этой семье педикулеза не обнаружено. И никаких остаточных признаков тоже. Головы у всех детей чистые. Так что ищите причину в другом месте.
– Это что ж получается, – не удержалась Люба Никифорова, мать Сонечки, у которой нашли вшей ещё вчера, – У моей, значит, дочери есть, а у них, у этих… нет что ли?
– Именно так, Любовь. – сухо ответила Ангелина Ивановна. – Вам выводить надо. Кому средство не дала сегодня, завтра будут в аптеке, я позвоню, скажу, чтоб завезли. Придёте ко мне в среду для проверки, на повторный осмотр. А кто не придёт – сама явлюсь. Ко всем приду, где нашла. – строго добавила она и пошла мимо притихших баб вдоль по улице, не оглядываясь.
Бабы стояли молчаливо, сбившись в кучу, смотрели ей вслед, и она, чувствуя спиной эти тяжёлые, недоверчивые взгляды, всё же оглянулась на мосту.
– Да не переживайте вы так. – крикнула она издали. – Легкопобеждаемое заболевание, не чума. Бывают напасти куда-а хуже, поверьте моему опыту. Занёс кто-то один, приезжий, может, или в автобусе подцепили, вот и поползло по цепочке… Здесь главное – всем вместе взяться, дружно пролечиться, и не искать виноватых, а лечиться.
И после долгой, тягостной паузы развела руками тётка Клава, оглядывая толпу:
– Так и кто ж тогда занёс, если не они? Кто этот… заноза?
Этот вопрос повис в воздухе, отравляя его ещё сильнее. Каждый из тех, кто от вшей пострадал, думал, что он – сторона именно пострадавшая, а не виноватая. Все уже настроились винить Жилиных, смаковать их позор, и никак не хотели верить, что зараза пришла не от них. Это разрушало стройную картину мира.
– Тётка Клава, а кто тебе первый сказал, что у Жилиных-то вши? – вдруг спросила молоденькая Ольга Шатрова, доярка с фермы, резкая и независимая. – Ты ж тогда новость и принесла, в тот день, у магазина. Кто тебе сказал?
– Я? Нее… – тётка Клава замялась, покраснела пятнами. – Так ведь Никифорова… Вера… Или Нинка? Уж не помню. Вместе они, дети их, гуляли, вот и подумали мы, логично же…
– Вот так один болтливый гусь может испортить жизнь целой семье, ни за что ни про что. – громко, в полный голос, констатировала Ольга. – Приехали люди, работают, детей поднимают, а мы их грязью поливаем.
– Сама ты гусь, Олька! – взвизгнула тётка Клава, брызгая слюной. – Ездишь в город-то к своему хахалю, к этому… Вадиму, может вот и принесла заразу оттуда! В городе-то этом, знаешь, сколько бомжей и наркоманов! В автобусах этих!
– Чего-о! – Ольга побелела от гнева, шагнула вперёд. – Чего Вы такое говорите, старая перечница! Как не стыдно только, язык без костей! Может это ваши оболтусы, ваши внуки, в реке наловили, в этой грязной Каменке? Целыми днями бултыхаются там, как лягушки, грязные, голодные, немытые, мать вечно на работе, а вы, бабушка, за ними не следите!
– Где голодные-то? Где? – тётка Клава рванулась к Ольге, но её удержали. – Да я вон всех кормлю, и своих, и соседских! И Колька, внук мой, у нас вечно сытый, подъедает, добавки просит!
Мать Кольки, Лизка Дронова, вечно уставшая продавщица из ларька, тоже всполошилась, выскочила из толпы:
– Ой, подумаешь, один раз поел у вас, уж и тыкнула! Я на работе с утра до ночи, вкалываю как лошадь, чего мне, работу кинуть, чтоб за Колькой следить? И у нас, между прочим, даже гнид не нашли сегодня, ни одной! Чета некоторым…
Бабы начали успокаивать ругальщиц, но уж завязалась перепалка и меж всеми. Уже и непонятно было кто кого обвиняет, кто за кого заступается, кричали все одновременно, перебивая друг друга. Нинка, соседка Полины, расплакалась от обиды, Ирина Кротова грязно, по-мужски ругалась матом, Ольга Шатрова обозвала всех старыми безмозглыми вшивыми дурами, у которых куриные мозги…
Зло, поселившееся в Заречье в тот день, уже жило само по себе, отдельно от людей. Теперь оно уж искало себе допинга, развлечений и наслаждений. И находило. Оно пришло в село вместе со вшами, с грязным бельём, с подозрениями, и попало на благодатную, взрыхлённую годами почву. Вшей-то люди, конечно, победят, выведут мылом и шампунями, а вот его… поди, теперь, выведи из сердец…
Разошлись по домам расстроенные, обиженные друг на друга, злые и разбитые, как после драки.
Полина тоже была зла. На всех. На Ольгу Шатрову особенно. С ней сцепилась, чуть ли не за волосы друг друга не таскали. Вот ведь выскочка малолетняя, языкастая!
Она толкнула калитку, прошла во двор. В почтовом ящике, старом, ржавом, прибитом к столбу, блеснуло белым конвертом на солнце. С этими проблемами, с этой нервотрёпкой, она и забыла туда заглядывать дня три. Достала письмо – от Катерины, сестры из Краснодара. Обрадовалась – хоть отвлечься, вспомнить море, отдых, забыть этот кошмарный день.
Вот где жизнь и счастье, у Катерины! Квартира, муж при должности, магазины, театры… А тут у них, хоть дом продавай и уезжай к чёртовой матери, честное слово! Не село, а болото, курятник, где люди только и умеют, что ссориться и завидовать!
Села на покосившийся диван в сенях, где пахло сушёными яблоками и старой пылью, дрожащими руками надорвала конверт, начала читать и вдруг оцепенела… Сестра писала размашистым, весёлым почерком, что привезли они с моря, с этого самого отдыха, сюрприз – вшей. У младшего, у Димки, нашли, и у самой Катерины тоже. Велела и им, Полине с семьёй, срочно проверить головы, не привезли ли и они. Вспоминала о не слишком чистоплотном семействе, которое ехало с ними в одном купе поезда «Адлер-Краснодар», о соседях по пляжу, о подозрительных лежаках…
Что ж это? Выходило… Выходило, что зараза пришла от них. От неё, Полины, от Сергея, от Настьки. Не от Жилиных, не от безродных, не от «нищеты плодовитой». А от них, благополучных, чистых, ездивших на море, от родной сестры, от городских родственников.
Полина так и сидела с открытым ртом долго, словно рыба, выброшенная на берег, никак не могла прийти в себя, переварить эту правду. Письмо выпало из рук, упало на пыльный пол. Сидела, пока дверью не хлопнула зашедшая в дом дочка, Настька, с букетиком полевых ромашек.
– Мам, смотри, какие я цветы нарвала! – крикнула она звонко.
Полина очнулась, словно от глубокого обморока. Медленно поднялась, пошла на кухню, поставила чайник, и вдруг, уткнувшись лицом в полотенце, расплакалась – горькими, солёными, облегчающими слезами злоба уходила из души, выплакивалась, становилось легче, чище, просторнее внутри.
Вечером, когда стемнело, Полина подошла к кровати дочки, погладила по голове.
– Насть. – тихо сказала она. – Раз у меня нашли… этих, помнишь, в бане, значит ещё не до конца вывели мы их. К Жилиным пока не ходи, ладно? Не сегодня-завтра. А то и им заразу принесёшь невзначай! Вот уж выведем всё до последней, тогда и побежишь к подружкам, к Пашке и Анюте…
– Правда, мам? – Настькины глаза в темноте загорелись радостью. – Можно будет? Я соскучилась, мы с Анютой домик для кукол не достроили, у них там доски красивые есть.
– Конечно, можно. – Полина вздохнула, погладила дочку по щеке. – Славные они. И Пашка, и Анюта, и Ксюша. И мать их, Елена… Хорошая, видно, женщина, добрая. Мы… мы это завтра исправим.
Она выключила свет и долго стояла у окна, глядя на тёмную улицу, на редкие огоньки в домах, на звёзды, крупные, южные, напоминавшие о море. Там, за мостом, в доме Жилиных, тоже горел свет, тёплый, жёлтый, уютный.
Утром Полина встала раньше всех, наколола дров, истопила баню по-чёрному, чтоб жарче была. Перестирала всё бельё с хлоркой, прокипятила, вывесила во дворе. А когда солнце поднялось выше, достала из серванта бабушкино варенье – вишнёвое, пятилетней выдержки, самое вкусное, и банку маринованных огурцов, хрустящих, пахнущих укропом.
– Мам, ты куда? – спросил Сергей, удивлённо глядя на жену, собиравшую сумку.
– К Жилиным схожу. – просто ответила Полина. – Надо.
Она шла через мост, и сердце её колотилось, но уже не от злости, а от стыда и робости. Калитка у Жилиных была не заперта. Во дворе копошились дети, Илья строгал что-то под навесом, пахло свежей стружкой и молоком.
– Здравствуйте. – сказала Полина, останавливаясь у калитки.
Из дома вышла Елена, в том же простом платье, с косынкой на голове, вытирая руки о фартук.
– Здравствуй, Полина. – сказала она просто, без удивления и без злости, глядя прямо в глаза.
– Я… я это… – Полина запнулась, комок подступил к горлу. – Я варенья вам принесла, домашнего. И огурчиков. – Она протянула сумку. И вдруг, не выдержав, выпалила: – Простите нас, Елена. За всё простите. Мы… это мы привезли. Не вы. Мы с моря. Сестра письмо прислала. Простите, Христа ради.
В глазах Елены мелькнуло что-то тёплое, понимающее. Она молча взяла сумку, поставила на траву.
– Заходи в дом, Полина. – сказала она тихо. – Чаю попьём. С мятою. Со смородиновым листом.
Полина вошла во двор. За ней, откуда ни возьмись, подбежала Настька, схватила за руку Анюту, и они понеслись к недостроенному кукольному домику под старой яблоней. Илья кивнул Полине, улыбнувшись в усы, и снова взялся за рубанок.
В доме пахло хлебом, чисто вымытыми полами и детьми. На столе, покрытом простой клеёнкой, стоял пузатый закопчённый чайник. Елена разливала чай по кружкам. За окном звонко смеялись дети, стучал рубанок, и солнце золотом рассыпалось по полу.
– Ты не думай, Полина. – сказала Елена, подвигая ей сахарницу. – Мы не обижаемся. Всякое бывает. Люди – они люди. Страх в них живёт, да гордость. А ты пришла – значит, победила. Спасибо тебе.
Полина молчала, смотрела в кружку, и по щекам её снова текли слёзы, но это были другие слёзы – светлые, очищающие. Чай с мятой пах летом и домом. И показалось ей в этот миг, что село их, Заречье, не такое уж и болото, и что люди здесь, в сущности, хорошие, просто очень устали и очень боятся всего чужого.
Наутро, за полчаса до открытия сельпо, у дверей магазина снова собрался народ. Старухи с авоськами, молодухи с малыми детьми, мужики с похмелья. Но разговоры были уже другие. Кто-то принёс новость, что Ветрова к Жилиным ходила с вареньем, мириться. Кто-то сказал, что видал, как Полина с Еленой у колодца разговаривали и смеялись вместе. И в этом смехе, в этом простом деревенском деле, прорастало что-то новое, хрупкое, но важное.
Полина стояла в кругу женщин, без нового сарафана, в простой кофте и юбке, и слушала, о чём говорят. Говорили о погоде, о сене, о том, что скоро грибы пойдут.
– А вшей-то вывели? – осторожно спросила баба Нюра, но уже без прежней язвительности.
– Вывели, баб Нюрь. – улыбнулась Полина. – И у Жилиных помогли вывести, на всякий случай, профилактики ради. Травами ихними, чистотелом. Елена знает толк.
– Ну и славно. – кивнула баба Нюра. – Мир-то он, он лучше. Мир, он дороже.
Звякнул засов, Марья Степановна открыла дверь магазина, и народ повалил внутрь, за хлебом, за молоком, за новостями. А в небе над Заречьем, над пыльной дорогой, над мостом и домом Жилиных, плыли белые, пушистые облака, похожие на больших лебедей, и солнце грело землю, обещая хороший, добрый день.
