Когда вернулась блудная сестра с невестой без мужа. Село шепталось, что они ведьмы, а кончилось всё тем, что она родила от главного кобеля, а потом его же и спасла, когда пришли чужие мужики делить наше стадо
Тихая гавань у реки
Домик тетки Полины стоял на краю села, у самой околицы, будто прирос к земле корнями старого крыльца. Огород давно ушел в дикий бурьян, крапива и полынь качали седыми макушками у покосившегося плетня.
— Так и стоит Полинин дом, будто ждет кого-то, — вздохнула одна из соседок, проходя мимо с ведром.
— А ты разве не слышала? — Анфила Петровна, ее собеседница, остановилась, поправляя платок. — Сестра младшая, Варвара, возвращается. Совсем скоро.
— Та самая, что в молодости уехала в город? Та, что наведывалась редко, как чужая?
— Она самая. Дочка у нее, Арина, незамужняя, тридцатый год пошел. Вот и едут теперь обосновываться.
— Эх, нелегкую долю выбрала Варвара на чужой стороне. Дите одной растила, без мужика-кормильца. И что за дочку вырастила — одному небу ведомо. Тихая, говорят, очень.
— Увидим. Дом пустовать не будет — это главное. А земля, она четыре руки любит, вдвоем-то сподручнее. Место им здесь найдется.
— Не знаю, не знаю… После стольких лет в городе — чужие они тут теперь. Своими я их не спешу считать.
Варвара Степановна опустилась на большой, перевязанный бечевкой узел, уставленно оглядывая низкие стены и небольшие окошки сестриной избы.
— Вот и приехали, дочка. Кров есть, крыша над головой. Мебелишка старая, но целая. Диван наш в угол поставим, а чего не хватит — докупим. Деньги-то от продажи городской клетушки еще есть.
Арина, высокая, со светлыми, будто выгоревшими на солнце волосами, молча смотрела в окно, слегка ссутулившись. Ростом она была высока, но стеснялась этого, словно желая стать меньше, незаметнее. Улицу эту она помнила смутно, по редким детским визитам к тетке Полине. Но само место — широкий разлив неба над крышами, синяя лента реки за околицей, темная кайма леса на горизонте — всегда волновало ее душу тихим восторгом. Воздух здесь был иной: густой, напоенный запахами влажной земли, полыни и дымка. Лишь одно тревожило: полная безвестность. Все лица вокруг были чужими, а взгляды — любопытными или настороженными.
— Тяжело тебе будет, Аринушка, — тихо сказала мать. — Хоть и тянуло тебя к земле, к просторам, а все ж тут все новое. И нрав у тебя… тихий очень. Весь в отца, покойного. Тот тоже был из тех, кто тише воды, ниже травы. Всем угождал, за всех заступался, себя не берег.
— Ничего, мама. Лучше быть доброй, чем злой. Может, и люди добротой ответят.
Варвара Степановна тяжело вздохнула, поправив ситцевый платок на голове.
— Доброта твоя безоглядная… Смотри, не показывай сразу всю свою мягкость, а то замучают просьбами, заездят работой.
Арина получила образование швеи, долгие годы монотонно стучала машинкой в душном цеху, наблюдая, как под иглой рождается ровный шов. Но душа ее всегда тянулась к другому — к простору полей, к терпкому запаху прогретой солнцем листвы, к тихому труду на земле. И когда изба тетки опустела, а других наследников не нашлось, Варвара Степановна, устав от городской суеты, решилась на возвращение. Арина же увидела в этом шанс обрести, наконец, свое место под солнцем.
Неделю спустя Надежда, работница та же, что и Арина, на совхозной ягодной плантации, с нескрываемым любопытством разглядывала новенькую, а потом, переступив через грядку, подошла прямо.
— Жених-то у тебя есть?
Арина смутилась от такого прямого вопроса.
— Нет. Не замужем я.
— Как же так? Годков тебе, слыхала, уже за тридцать, а ты и невестой не побывала?
— Не была, — честно ответила Арина.
— Ну, хоть кто на примете? Встречаешься с кем?
— С кем же мне тут встречаться? — девушка растерянно обвела взглядом бескрайнее поле.
— Вот удивила! — Надежда, черноволосая, крепкая, с веселыми искорками в карих глазах, рассмеялась. — Неужто за всю жизнь никого?
Арина покраснела, но снова ответила правду:
— Был один, пытался ухаживать… но сердце не лежало.
— Эх, дурочка! Раз ухаживает — пусть ухаживает. Вот я как живу. И замужем была, да выгнала — запил горько. Сынок у меня подрастает. А от кавалера и сейчас не откажусь. Только выбор-то у нас невелик. Все больше молокососы да… Левон Буйнов.
— А это кто?
— Левон? Мужик видный, холостой, бабник, конечно… но удалой. Весельчак. — Надежда снова засмеялась.
— Эй, вы там, подружки! — донесся строгий голос бригадирши. — Работать или языки чесать? Надь, опять ты людей от дела отвлекаешь?
— Ничего подобно, Анна Прохоровна! Надя работает хорошо. Это я задержалась, — поспешно вступилась Арина.
— Ишь, заступница нашлась, — пробурчала бригадирша. — Ты бы за себя заступалась, тихоня. Бросишься всем помогать — на шею сядут, не заметишь как.
— Не слушай ты ее, — шепнула Надежда, когда та отошла.
Трудилась Арина старательно, не ленилась. Будь она одна, управилась бы вдвое быстрее. Надежда это быстро смекнула и стала по-дружески просить помощи у безотказной новенькой.
— Ну что, как она, новенькая-то? — обступили Надежду в деревенском магазине. — Может, сбежали они с матерью от чего? История какая нехорошая?
— Чего история! — громко парировала Надежда. — Я б из города ни за что не уехала. Что тут делать? Спину гнуть? Да и перестарок она, ни мужа, ни детей. Кому такая сдалась? Блеклая, глаза в землю смотрит, ходит будто в воду опущенная.
— А может, изъян какой есть телесный? — ехидно вставила кто-то.
— Проверим, — блеснула глазами Надежда. — Баня у них развалюха, а у нас новая, отец строил. Позову в субботу, там все как на ладони.
То, что Арина охотно помогала, Надежда принимала как должное. Арина же искренне радовалась обретению, как ей казалось, подруги — веселой, бойкой, знающей все на свете. Каждое слово Надежды она принимала за чистую монету.
— А эти, Ведерниковы, вроде приживаются? — спросил бывший механизатор, Игнат Сергеевич, присаживаясь на замасленную скамью в гараже у молодого шофера Степки.
— А мне-то откуда знать? Не ходил с визитами. Соседи они мои, да и только.
— Дочка-то у Варвары, слыхал, уже не девица.
— Не девица, — равнодушно подтвердил Степка. — Мне какая радость?
— Не девица, говоришь? — Левон Буйнов, стоявший у верстака, прищурил свои зеленоватые, немного насмешливые глаза. Светлые волнистые волосы его, предмет зависти многих, упали на лоб. Он откинул их движением головы. — Мало ты в бабах понимаешь, пацан. Женщина в самом соку…
— Левон, оставь, — строго сказал Игнат Сергеевич. — Не трогай девку. Все равно не женишься, ты ведь баловник, тебе только позубоскалить.
— Да брось, дядя Игнат! Я только взгляну… Сразу видно — тихая, как мышь.
— Так и оставь в покое. Живут люди, не мешают никому.
Левон замолчал, но в глазах его мелькнул знакомый окружающим, беспокойный и азартный огонек. Было ему за тридцать, с женой разошелся, сын рос в городе с матерью, а сам он вернулся к родителям в село. Старший брат, Григорий, был человеком серьезным, оседлым. Левон же оставался вечным скитальцем, ветром в поле, что и тревожило, и манило некоторых местных женщин, лелеявших надежду его перевоспитать.
— Пойдем в субботу в лес, по малину. Совхозная — та не в радость, а лесная — душа отдыхает. А после — к нам в баньку. Наша — загляденье, не чета вашей.
— В баню? — удивилась Арина.
— А то! Ваша-то, старая, дышит на ладан. У нас отец сруб новый поставил — не баня, а палаты царские.
Арина смутилась. Идти в баню к чужим людям? Но мысль обидеть подругу показалась ей хуже неловкости. «Раз приглашает от чистого сердца, отчего не сходить?»
Рано утром в субботу, с корзинами в руках, они углубились в лесную прохладу. Солнце уже золотило верхушки сосен, но в чаще царил зеленоватый полумрак, пахло хвоей, мхом и прелой листвой. Вдруг Арина замерла.
— Что ты?
— Там кто-то есть.
— А, это сборщик, Игнатий Ильич. Живицу собирает. Работа у него такая. Живет один, как волк, с тех пор как жена умерла. Нелюдим.
Из-за деревьев вышел высокий, сутуловатый мужчина. Седые волосы, прорезанные темными прядями, лицо, изборожденное морщинами, словно кора старого дуба. Взгляд из-под нависших бровей был острым и пронзительным. Поношенный пиджачок, стоптанные кирзовые сапоги.
— Эй, Игнатий Ильич! Серы не найдется? — крикнула Надежда.
— Для тебя, пустомеля, нету. Иди своей дорогой.
— Жмот! — фыркнула Надежда и, завидев куст малины, бросилась к нему, забыв о спутнице.
— Ты, видать, новенькая, — сказал сборщик, и взгляд его, упав на Арину, смягчился. — Слыхал я… приезжие.
— Мы с матерью весной вернулись.
— По глазам вижу — душа у тебя светлая. Да только несмелая. Не робей, девонька. Не давай себя в обиду. На, угощайся, — он протянул ей маленький, аккуратно завернутый в бумагу кусочек светлой, душистой смолы.
— Спасибо, — прошептала Арина, вспомнив, что Надежде он отказал.
— Мое дело — кого хочу, тем и угощаю, — словно угадав ее мысли, сказал Игнатий Ильич. — А ты заступница, я гляжу. Плохо ты еще людей знаешь. Малины вон там, за елями, полянка. Наберешь полную корзину без труда. И себя береги, слышишь, Арина?
Она вздрогнула.
— Вы меня знаете?
— Сорока на хвосте принесла, — чуть тронул уголками губ старик и растворился между деревьями.
Баня у Надежды и вправду была замечательная: просторная, светлая, пахнущая свежим деревом и сухими травами. Жар был мягкий, ласковый.
— Ну что, Ариша, мылась когда-нибудь в такой? — Надежда, скидывая платье, окинула подругу оценивающим взглядом.
— В городской только, общественной.
— Вот то-то же! Теперь раздевайся, попарую я тебя как следует. — Она разглядывала стройную, немного худощавую фигуру Арины. «Худющая», — подумала про себя, хотя справедливости ради, сложена Арина была изящно.
— Кожа-то белая, фарфоровая, только руки да шея загорели. Мажь сметаной.
— Ничего, заживет.
Сначала Надежда парила ее осторожно, потом все сильнее, со злостью, ожидая вскриков. Но Арина лишь стиснула зубы и молчала.
— Не больно?
— Терплю.
— А чего молчишь?
— Думала, так надо.
— Злишь ты меня своей покорностью! — Надежда швырнула веник. — Ладно, хватит.
Возвращалась Арина домой, когда сумерки уже густо ложились на землю. Она торопилась, прижимая к себе легкий жестяной тазик. У самого калитки из тени вышла мужская фигура. Светлые волосы серебрились в последних лучах заката. Она узнала его — встречала раза три в селе.
— Кто здесь? — испуганно спросила она.
— А кого бы хотела увидеть? — раздался низкий, спокойный голос. — Меня, может?
— Не подходи. Закричу.
Но путь был прегражден. Дом — в двух шагах, а пройти нельзя. Внутри у Арины похолодело, хотя жар еще пылал в крови.
— Да успокойся ты. Наслушалась бабьих сказок про Левона Буйнова и боишься? Силой никого не беру. Присядь на скамейку, если страшно. Я тут постою. Тазик-то поставь.
— Мне домой.
— Успеешь. Завтра воскресенье. Где с тобой еще поговорить? В клуб не ходишь, на гулянках тебя не видать. Что за затворница?
— Я тут еще мало кого знаю.
— Ну, так давай знакомиться. — Он сделал шаг ближе. — Ух, пахнешь-то как… травой, дымком березовым… — Он коснулся непослушной пряди волос, выбившейся из-под полотенца. — Не боись, не укушу.
И странно — страх стал отступать, уступая место иному, незнакомому волнению. Не такому, как от ухаживаний слесаря на фабрике. Тогда было лишь смущение. А сейчас… вечер, темнеющее небо, тишина, нарушаемая лишь далеким лаем собаки, и этот мужчина с тихим голосом и насмешливыми глазами — все казалось значительным, почти судьбоносным.
— Спустись завтра к реке. В такое же время. Ну что? Спустишься?
— Нет! — словно очнувшись, выдохнула Арина. — Не приду. Прошу, пустите. — И она, резко дернув калитку, проскользнула во двор.
Осень пришла тихо, крадучись: с утренней изморозью на траве, с долгими моросящими дождями, с багряным убранством кленов у плетня.
— С огородом управиться надо, пока слякоть не началась, — суетилась Варвара Степановна, поглядывая на дочь. — Что с тобой, Аринушка? Не пойму. Занедужила?
— Нет, мама. Просто устала.
Мать присела рядом, внимательно вглядываясь в ее лицо.
— Что-то неладное. Тошнит тебя?
— Ой, мама, не надо…
— Не такая ты. Смотрю на тебя и себя вспоминаю, когда тебя носила. Слышишь, дочка, почудилось мне или впрямь… ты дитя ждешь?
Арина уткнулась лицом в ладони.
— Не знаю… Но что-то не так.
— Ох, горе ты мое… Кто же это? Может, обидел кто? Скажи!
— Нет, не обижал никто. И не спрашивай, пожалуйста.
— Да я и так вижу. Скажи, кто отец-то?
— Не будет у моего ребенка отца. Не нужен он. Ты меня одна вырастила — и я справлюсь.
— Да как же так? Может, жениться захочет…
— Не женится. Такой не женится. И знать ему не надо.
— Дочка, может, уедем? От сплетен подальше…
— Нет. Не хочу бежать. И место это мне по душе. Обжились мы. Останемся.
Варвара Степановна еще несколько дней пыталась выведать правду, перебирая в уме всех возможных мужчин, но, сжалившись над дочерью, отступила.
— Левон! А, Левон! Иди сюда! — Надежда, кутаясь в тонкую куртку, стояла у плетня.
— Чего тебе?
— А Ведерникова-то, Арина… беременна. Не твоих ли рук дело?
— Какая Арина? — Левон лениво облокотился на жерди.
— Та самая, что весной приехала!
— Марин, Арин, Надь — вас тут как грязи после дождя. Я за всех отвечать должен?
— Да я сама видела, как вы у калитки толковали!
— Опять твои выдумки. Отстань. Ищи отца для своей подружки в другом месте.
— Какая она мне подруга! Я о тебе печусь. Припишут тебе ребеночка — алименты платить будешь.
— Ни при чем я, — лицо Левона внезапно стало серьезным. — Пытался, было дело… Да отступился.
Надежда задумалась, впервые усомнившись в своих догадках.
— Слыхала? Арина-то Ведерникова в положении! — шепнула Надежда в очереди в магазине Степаниде. — Подарочек получила.
— Да уж видно. Не новость.
— Интересно, кто отец-то? Местный или с прежней жизни?
Женщины вокруг оживились, зашептались. — Вот тебе и тихоня! Кого-то из наших мужиков окрутила. И что в ней такого? Худая, бледная…
— Не скажи, — вдруг вступилась Степанида. — Девушка она видная. И лицо доброе.
Надежда, удивленная такой защитой, смолкла.
— Ничего особенного, — пробормотала она. — Слова из нее не вытянешь.
— А ты — балаболка неугомонная! — раздался звонкий голос. В дверь магазина вошла Анна Прохоровна, бригадирша, в теплой кофте и аккуратно повязанном платке. — Сколько раз Арина за тебя работу тянула, когда ты под кустиком отлынивала? А то, что дитя ждет — так это хорошо! Пусть материнское счастье познает. Для нее дитя — благословение! А кто отец — не нашего ума дело.
Надежда потупилась. Женщины вокруг затихли, отвернулись, словно им стало стыдно.
— Что ж это, она святая, а я… — начала было Надежда, но запнулась, увидев на пороге Арину. Та стояла, бледная, и слышала каждое слово.
Арина развернулась и вышла. Впервые в жизни ее переполнила горькая, щемящая обида. Другая бы разозлилась, но злости в ней не было. «Не со зла она… Запуталась», — пыталась оправдать бывшую подругу ее доброта. Но сердце твердо знало: дружбе конец.
— Сынок, слухи ходят… будто у Варвариной дочки ребенок от тебя.
— Не верь, мама, сплетни все. Думают, коль посмотрел — уже отец. Я не дурак, детей направо и налево плодить. Сына одного хватит.
Выйдя со двора с ведром, Левон увидел вдали сутулую фигуру Игнатия Ильича. «В магазин, поди, пошел. Живет себе, ни от кого не зависит. Завидно… или нет?»
Игнатий Ильич шел неспешно, в стареньком ватнике и потертой шапке. Поравнявшись с домом Ведерниковых, он замедлил шаг. Как раз из калитки вышла Варвара Степановна с корытом.
Они остановились, всматриваясь друг в друга.
— Здравствуй, Варвара.
— Ох… Игнатий? Это ты?
— Я самый. Узнала?
— Как не узнать… Годы-то идут, а память молодости жива.
— Как живешь? Слышал, дочка у тебя хорошая.
— Хорошая, Игнатий, хорошая… Только счастье ли ее ждет? Заходи в дом, чего на улице стоять. Чайку попьем.
Игнатий Ильич вошел, оглядел скромную обстановку.
— Просто у нас, без изысков.
— Зато тепло. А у меня с той поры, как супругу схоронил, — пустота.
— Прости меня, Игнатий, что тогда уехала… Не оценила.
— Что было, то прошло. Не в обиде. Жизнь прожил… Детей вот только Бог не дал.
— А я за Николая вышла, потом Арину родила… Да рано он ушел. Тихий был, работящий. Дочка в него.
— Не сломается твоя Арина, — вдруг твердо сказал старик. — Гнется, но не ломается. Стержень в ней есть.
— Какой стержень… Ребеночка ждет. А от кого — молчит.
Игнатий Ильич выпрямился.
— Паскудник, значит… Хотя грешно так об отце дитяти говорить.
— Кабы знала, поговорила бы… А так одной ей маяться.
— Не накликай беду раньше времени. Жизнь — она как погода: то гроза, то солнце. Сердце мне подсказывает — все у нее хорошо будет. Не сразу, но будет.
Арина, возвращаясь, увидела Игнатия Ильича, выходящего из их калитки. Он не заметил ее.
— Зачем Игнатий Ильич приходил, мама?
— Навестил. Знакомы мы… давно. В молодости. Даже думали создать семью, да я уехала.
— Почему? Он хороший.
— Не оценила тогда. Гордая была, глупая. А он… однолюб. Жену свою до гроба любил, больше ни с кем не сошелся. Не хочет, видно, второсортного счастья.
— А он к нам с добром.
— Это верно. На тебя, как на дочь, смотрит. Своих-то детей не довелось иметь.
В калитку постучали. На пороге стояла Степанида.
— Ариша, выручи, выйди завтра за меня в овощехранилище? Я тебе потом отработю.
Арина, всегда готовая помочь, в этот раз почувствовала легкую дурноту.
— Не могу, Степанида. Неважно себя чувствую.
Та удивилась — отказ был непривычен.
— Ой, прости, родная! Забыла совсем про твое положение! Не держи зла!
— Неужто отказала? — спросила Варвара, когда гостья ушла.
— Отказала. Теперь я не одна отвечаю. За двоих надо думать.
Весна того года была ранней и щедрой. В конце апреля Арина родила девочку.
— Как назвали-то? — спрашивала Анна Прохоровна, вручая Варваре Степановне узелок с пеленками.
— Милой назвала. Говорит: «Мил она мне безмерно, сердцу дорог. Пусть будет Милой».
— Имя ладное. Главное, чтобы здоровенькая росла. И Арине нашей здоровья.
Через месяц, когда Арина окрепла, к калитке робко подошла Надежда со свертком в руках.
— В дом не пойду, не заслужила. Подарочек маленький… Поздравить пришла. Веришь?
— Верю. Спасибо.
— Молодец ты, Ариша. Счастья тебе и дочурке. А на меня… не сердись. Завидовала я твоему спокойствию, твоей тишине внутри. У меня-то самой ее нет. Злилась от бессилия.
— Я не сержусь.
— Может, в воскресенье ко мне заглянешь? Ненадолго? Друзей-то у меня маловато…
— С радостью бы, да Милу не оставлю. Может, летом, когда подрастет немного.
— Приходи тогда. Буду ждать.
С рождением дочки мир для Арины заиграл новыми красками. Ее тихая радость, светившаяся изнутри, притягивала людей. Даже самые суровые лица смягчались при виде молодой матери с ребенком на руках.
Левон Буйнов же словно съежился. Ходил угрюмый, избегал встреч. Однажды, увидев Арину с коляской, резко свернул в переулок. А вскоре и вовсе уехал в райцентр, сошелся с давней знакомой. Но частенько возвращался к родителям, с головой уходя в работу, как будто пытаясь заглушить что-то внутри.
Прошло пять лет. Звонкий смех Милы наполнял маленький дом. Девочка, похожая на мать, но с волнистыми, как у Левона, волосами, росла живой и любознательной. Чтобы помочь семье, Арина достала теткину швейную машинку. Сначала шила для своих, потом соседки стали приносить ткани — на юбки, платья, шторы. Дело пошло.
Но спокойное течение жизни нарушили бурные девяностые. Совхоз распался, работа исчезла, в селе воцарились тревога и безденежье. А потом пришли и вовсе лихие люди — стали воровать скот, требовать «дань» с тех, у кого было хозяйство покрупнее.
Нелегко пришлось и Ведерниковым. Завели гусей, чтобы продать осенью, но половину пришлось отдать за бесценок «гостям» с трассы. Защищаться было некому — милиция была бессильна.
— Вернулся Левон, — как-то сказала Надежда, уже вышедшая к тому времени замуж за вдовца и сильно изменившаяся. — Не прижился в городе. Мается.
— Ну и пусть, — спокойно ответила Арина.
— Несправедливо это… Хоть бы помог тебе. Все ж таки…
— Он не плохой, Надя. Запутавшийся. И хватит об этом.
Как-то жарким днем Арина с Милой спустились к реке. У старой лодки возился Левон.
— Мама, давай покатаемся!
— Лодка чужая, дочка.
— А давай дядю попросим?
Левон услышал и подошел.
— Кто тут хочет кататься? — спросил он, глядя на девочку. — Вот починю — и можно. — Он поднял взгляд на Арину. — Все еще не хочешь разговаривать?
— Мы разговариваем.
— Никак не пойму… почему тогда прогнала. В первый раз убежала, а потом… тут, на берегу… Я ведь знаю, Мила — моя. Сразу понял.
— Понял, но отрекся. Слова не сказал.
— А как иначе, если ты сама все оборвала? Встречалась со мной только ради дочки?
— Я не верила, Левон, что ты останешься. Что это всерьез. Никогда не верила.
Он коснулся ее волос, как тогда, много лет назад.
— Не дала ты мне шанса, Ариша… А могли бы вместе…
Она мягко отстранилась.
— Пусти. К чему этот разговор?
— К тому, что жениться на тебе хочу. И дочку свою признать. Не стал бы говорить, если б не чувствовал — ты тоже этого хочешь.
— Время сейчас… тяжелое.
— А я на что? Силы во мне хоть отбавляй. Думай, Ариша. На этот раз я не отступлю.
— Я подумаю, — тихо сказала она и позвала дочь.
Беда пришла к бывшему механизатору, дяде Игнату. «Гости» назначили время, чтобы «обсудить» его корову. Отчаявшись, он вместе с Ариной и еще несколькими сельчанами поехал в райцентр, умолять милицию о помощи. Но начальник лишь развел руками: «Ждите заявления о факте преступления».
Вернулись ни с чем. Тогда Арина взялась обойти село, уговаривая людей собраться всем миром, чтобы дать отпор. Соглашались немногие, страх был сильнее. Но на следующий день у калитки дяди Игната собралась все же небольшая толока. Пришла и Надежда с мужем, и Анна Прохоровна с увесистой палкой, и даже древняя бабка Фекла, охранявшая свой курятник. Пришел, молча встал впереди, и Левон. Из кармана молодого шофера Степки наивно торчала рогатка.
Бандиты приехали на раздолбанной «девятке» с грохочущей музыкой. Увидев народ, сначала попытались пошутить, потом пригрозили. Но люди, сплотившись, молча двинулись вперед. И тут один из приезжих, щуплый паренек, узнал Левона. Старые обиды вспыхнули. Несмотря на приказы старшего, он выхватил пистолет. Произошло нелепое, страшное: пьяная рука дернулась, раздался выстрел. Левон, успевший оттолкнуть назад Арину, грузно осел на землю.
Все произошло за секунды. Пока налетчики пытались скрыться, Степка, не помня себя от ярости, выхватил свою рогатку и метким выстрелом угодил стрелку прямо в лоб. Тот с воем схватился за лицо. А в это время на дороге показалась, наконец, милицейская машина.
Левона увезли в больницу. Пуля прошла навылет, мимо жизненно важных органов. Сельчане, забыв все обиды, помогали, как могли: передавали передачи, дежурили у палаты.
Через две недели Арина пришла к нему, ведя за руку Милу.
— Я согласна, — тихо сказала она.
— Из жалости?
— Нет. Из выгоды. — Она положила голову ему на плечо. — Тесно нам в старом доме. Миле своей комнаты нет. Дом строить надо. А одной мне не под силу.
Он обнял ее, прижал к себе.
— Дельная выгода. Я уже думал о доме… Только не знал, для кого. Теперь знаю.
В тот же вечер к дому Ведерниковых пришли уважаемые сельчане во главе с Анной Прохоровной.
— Арина, мы к тебе с предложением. Хотим, чтобы ты возглавила нашу сельскую администрацию. В тебе мы уверены. Ты — наша заступница.
Арина смутилась.
— Не гожусь я, Анна Прохоровна. Вот моя главная забота, — она обняла Милу.
— Подумай. Дело нужное.
— Может, когда-нибудь… А пока другие планы. Но толковый человек найдется, не сомневайтесь.
— Поняли мы тебя. Счастья тебе, родная. И Левону здоровья.
В золотистый свет ранней осенней субботы Арина вышла во двор развешивать белье. Воздух был прозрачен и свеж, как родниковая вода. Калитка скрипнула. Вошел Левон. Он взял из ее рук тяжелый таз и поставил на скамью. Выстиранные простыни, колышимые легким ветром, образовали вокруг них белый, шепчущий шатер.
Они не видели, как в дом тихо вошел Игнатий Ильич. Варвара Степановна сидела у окна и вытирала краешком платка счастливые слезы.
— Плачешь, Варвара?
— От радости, Игнатий. Неужели… счастье?
— От хорошего плакать не грех. Похоже, нашли они друг друга. Настоящая любовь, она поздно не приходит. Она приходит вовремя.
На крыльцо выбежала Мила.
— Дедушка! А на лодке покатаемся? Ты обещал!
— Как же, покатаемся! Завтра как раз Гриша, сын мой, приедет, внуков привезет. Все вместе и поплывем. Правда, Арина? — Он посмотрел на нее, и в его взгляде светилась тихая, мудрая радость.
Арина улыбнулась в ответ, и в этой улыбке была вся ее новая, обретенная, нелегкая, но такая прочная жизнь. Она смотрела на дочь, на мать в окне, на этого стойкого, запутавшегося, но нашедшего дорогу домой мужчину рядом, на старого друга у порога. И понимала: дом — это не стены. Это тихая гавань, которую строят годами из прощения, терпения и немудреной, но верной любви. И их гавань, озаренная осенним солнцем, была, наконец, достроена.
