— Едут! Едут! Семилетняя Алёна пообещала брошенному жениху сестры, что вырастет и выйдет за него. Он рассмеялся и подарил ей серьги. Спустя двадцать лет она всё ещё носит их, когда на перроне её окликает незнакомый голос: «Алёна? Это ты?» — и рубины в ушах обжигают кожу
— Едут! Едут! — звонкий Алёнин голос расколол утреннюю тишину, ударился о мокрые от росы заборы и заметался по двору. Калитка, бедная, жалобно взвизгнула, грохнувшись о штакетник. — Мамка, тятька, все выходите! Варенька с Матвеем ворочаются! Расписались уже! Ура!
Девчонка крутилась на месте юлой — то присядет, то подпрыгнет, то в ладоши хлопнет, распугивая сонных кур, что важно вышагивали по двору. Глаза у Алёны горели, щёки пылали таким румянцем, будто их натёрли свекольным соком. Ещё бы! Её старшая сестра, красавица Варенька, сегодня замуж вышла. И не за кого-нибудь, а за Матвея Корсакова, о котором в округе молва шла — первый парень на деревне: статный, ладный, с руками золотыми и взглядом соколиным.
На роспись в район поехали только молодые да свидетели — Петька Ступников да Нюрка Косарева. Остальным наказ был строгий: дома столы собирать, песни петь да молодых дожидаться. Так Матвей распорядился, а слово его — закон. Никто и не перечил.
— Алёна, бесстыдница, уймись! — на крыльцо, кряхтя, вышел дед Игнат. Он приложил ладонь козырьком к глазам, щурясь на пыльную дорогу, что убегала за околицу. — Рано расходилась. Вон тарахтит кто-то, да только не наши это. У Кирилловых «Москвич» вчерась из ремонта забрали, ихний и есть. Ишь, пылят, черти, всю столбовую дорогу заволокли…
Дед с досадой сплюнул в заросли полыни и, шаркая валенками даже по летней поре, скрылся в прохладной темноте сеней. Алёна надула губы, присела на скамейку у калитки и забарабанила пятками по земле. Ничего, она дождётся. Варюха её дождётся, расцелует, на руках покатает, хоть она и не маленькая уже, одиннадцатый год пошёл…
В доме Устиновых стоял дым коромыслом. Стол накрывали во дворе, под раскидистой старой яблоней, поэтому вся стряпня, резка, мешанина и лепёшка творились прямо в избе. Мать, Аграфена Тихоновна, наготовила столько, что хоть полк солдат корми: пироги с капустой, пироги с яйцом, пироги с ливером, кулебяка с рыбой, студень, холодец в мисках, окорок, запечённый в тесте, — глаза разбегались. А ещё квас хлебный, квас яблочный, морсы, наливки да настойки, и привезённые из города зефир с пастилой, что Варенька до обожания любила. Хотелось порадовать кровиночку перед новой, взрослой жизнью.
В суете этой никто и не заметил, как вечер незаметно подкрался к окнам, заглянул, удивился шуму и пополз дальше, к реке, укутывая её туманом. Ночью вдруг сделалось зябко. Лето на излёте всегда так: днём пекло, а к ночи — дыхание осени, холодное, промозглое, тянет от воды сыростью, и туман стелется по реке причудливыми змеями, клубится, тянется к лесу, и чаща глотает его, путает в своих ветвях, словно прячет до утра…
— Варь, возьми меня с собой, — шептала Алёна, прижимаясь к сестре под ватным одеялом. Кровать у Варвары узкая, девичья, двоим не разлечься, но в обнимку — можно, как в детстве.
— Ну что ты, Алёнушка, — Варя гладила сестру по пушистым, непослушным волосам, пахнущим речной водой и ромашкой. — Куда ж я тебя возьму? Это жизнь другая, нам теперь отдельно надо.
Варя была старше Алёны на целых четырнадцать лет. Она и вынянчила сестрёнку, можно сказать, с пелёнок, пока родители в поле или в огороде пропадали. Носила на руках, сказки сказывала, от комаров веткой отмахивала. Алёна — дитя позднее, нежданное, как подарок судьбы, чтобы мамка с тятькой не горевали, когда Варька уйдёт.
— А я помогать буду! — жарко зашептала Алёна, щекой к Вариному плечу прижимаясь. — Я всё умею! Ребёночек у тебя родится, а я с ним сидеть буду, баюкать, пока ты по дому управляешься. Я в магазин бегать могу, полы мыть, картошку чистить…
Варвара вздохнула, прижала сестру крепче. В темноте, за окном, висела луна — огромная, какая-то нездешняя, холодная, заливающая двор призрачным, белым светом. Тени от яблонь лежали на траве, как раздавленные великаны.
— Нет, моя хорошая. Расти надо. Мамку с тятькой не бросай. А я к тебе в гости буду приезжать. И ты ко мне. Это ж как интересно — в гости! Я тебя в своём доме принимать буду, за стол сажать, пирогами потчевать…
— Не надо мне пирогов, — замотала головой Алёна. — Ты сама мне нужна. А мамку… мамку жалко. Она плачет всё время. Тятька ругается, а она в сенцы уйдёт и плачет, плечики трясутся…
Варя промолчала. Горько матери дочь отдавать. И радостно, и горько. От того, наверное, на свадьбах и кричат «Горько!», чтобы волю чувствам дать, чтоб выплакать всё, что накипело.
— Варь, а ты своего Матвея боишься? — вдруг спросила Алёна, поворачивая к сестре любопытную мордашку. — Дед Игнат говорит, баба должна хозяина бояться.
Варвара усмехнулась в темноте, но усмешка вышла какой-то натянутой.
— Много твой дед знает! Сейчас времена другие. Какое там — бояться? Уважать надо, слушаться… А бояться — зачем?
Она храбрилась, но где-то глубоко, под сердцем, шевельнулся ледяной червячок. Боялась. Не так, как в сказках, до дрожи в коленках, а по-другому. Боялась его властности, его уверенности в том, что весь мир, и она в том числе, должны вертеться вокруг него. Он был как цыганский конь — красивый, сильный, норовистый. При нем Варя всегда становилась тише воды, ниже травы, слова лишнего боялась сказать.
Странно ей, тихоне, было, что такой парень на неё внимание обратил. Он-то всегда предпочитал девчат бойких, с перчиком, таких, что на танцах в круг тянут да по завалинкам с ними шепчутся до первых петухов. А тут — на тебе.
Всё той зимой и закрутилось. В клубе, на посиделках, когда парни стулья к стенам отодвигали, готовясь к танцам, Матвей сам подошёл к Варе, поздоровался и велел никого, кроме него, не приглашать. Другая бы нос задрала, а Варя только кивнула и опустила глаза. И протанцевал он с ней весь вечер, не отпуская, что-то шептал, а она слушала, как заворожённая. Расспрашивал о семье, о мечтах. Варя рассказала, что мечтает в город уехать, учиться на агронома, чтобы новые сорта выводить, чтобы поля колосились, как в кино показывают. Уже и книжки нужные раздобыла, и с заочным отделением в техникуме переписывалась. Дед Игнат только отмахивался — бабья это дело, мол, не серьёзно.
— И правильно отмахивается! — усмехнулся тогда Матвей. — Агроном! Кому это надо? Земля любит, чтоб на ней руками работали, а не книжки читали. Нет, Варвара, никуда я тебя не отпущу. Мне жена нужна, а не студентка с портфелем.
— А мне надо! — выдернула руку Варя. — Я уже всё решила!
— Перерешаешь, — спокойно, как о чём-то решённом, сказал Матвей.
Он так и не отпустил её. И слова его, липкие, как патока, опутывали её, затягивали в какую-то невидимую паутину. А потом были смотрины.
У Матвея мать — Глафира — женщина суровая, молчаливая, всё больше кивала, на Варю поглядывая оценивающе, как на корову на ярмарке. Отец — Пантелей — мужик тихий, забитый, слова поперёк не скажи. А Матвей распинался, товар лицом показывал.
— Да хватит тебе, Матвей! Неловко же, — дёргала его за рукав Варя.
— Чего неловко-то? Правду говорю. Вы, маманя, попробовали б, какие она шаньги печёт! Пальчики оближешь! А порядок у них в доме — залюбуешься. В общем, лучше невесты не сыскать!
Когда пришли к Устиновым руку просить, отец, Захар Ильич, встретил их насупленно. Не по душе ему был Матвей. Слишком много о себе понимал. Да и за Варьку обидно. Столько мечтала, готовилась, а тут… А Захар мечтал, чтоб в роду Устиновых свой учёный человек появился, чтоб выбились люди, чтоб гордость была. Дочка — агроном, Алёнка — в школе отличница, тоже небось учиться пойдёт. А тут — здравствуйте, новая фамилия, Корсакова, и никакой тебе учёбы.
За столом сидели, чай пили. Мать, Аграфена, суетилась, подкладывала гостям то пирожок, то ватрушку. Когда Матвей про свадьбу заикнулся, Захар Ильич качнул головой.
— Не рано ли? У Варвары, насколько я ведаю, планы иные. Сначала человеком стать надо, специальность получить, а потом уж и о семейной жизни думать. Так, мать?
Аграфена растерянно заморгала. Она, как и многие бабы, жила по заведённому порядку: выросла — вышла замуж — родила — и так по кругу. Никаких других «планов» она не разумела.
— Мы с Варварой всё порешили, — твёрдо сказал Матвей. — Ни в какой техникум она не поедет. Поженимся, тут дел невпроворот. А вы, Захар Ильич, говорите — человеком стать… Агроном — оно, конечно, почётно, да только бабе что надо? Дом, дети, хозяйство. Чтобы муж был сыт, одет, обласкан. Разве не так, Варя?
Он повернулся к ней, и она, поймав его тяжёлый взгляд, покорно кивнула, но глаза её при этом заметались, ища поддержки у отца, не находя её.
— И то верно, Матвеюшка! — неожиданно горячо закивала Аграфена. — И мне подсоба будет. А то надумали — в город, учёба! Где родился, там и сгодился. Так я говорю, Матвей?
Он довольно осклабился.
Алёна, сидевшая в уголке на сундуке и наблюдавшая за этим «торгом», не знала, плакать ей или радоваться. Сестру теряла — это раз. Но и чужой в доме появлялся — дяденька Матвей, красивый, сильный, который на Варюню смотрел, как кот на сметану. Может, и хорошо, что она замуж выйдет? Может, он её и в самом деле любит?
Когда уж второй самовар выпили, в избу вошёл дед Игнат, оглядел всех цепким, выцветшим глазом, не поздоровался, а сразу к Матвею:
— Ты что ж это, сокол, один пришёл? А где сваты? Где родня твоя? Кто нахваливать-то тебя будет? Обычаев не знаешь?
— Папаня, ну какие теперь обычаи! — засуетилась Аграфена, пододвигая отцу стул. — Садись лучше, поешь, не позорь перед гостями.
— А ты мне, дочь, рот не затыкай! — отрезал старик. — Я Варьку с пелёнок знаю. Имею право спросить. А ты что молчишь, Варвара? Сама-то что думаешь?
Варя встала, подошла к деду, обняла его за шею, пахнущую махоркой и старческой горечью.
— Дедушка, мы уж решили. Не серчай. Хороший он, Матвей. Люблю я его…
— Любишь? — Игнат посмотрел на неё, и в глазах его мелькнула такая тоска, такая мудрая, вековая печаль, что Варе стало не по себе. — Ну, люби, коли так. А ты, Алёна, чего в угол забилась? Иди-ка к нам, будем пироги есть. С чем у тебя? С вареньем? А сметану где бабы прячут, а?
Алёна, обрадовавшись, шмыгнула к деду, залезла к нему на колени, и суровые морщины на его лице разгладились.
Матвей тогда ушёл довольный. Дело сделано. Будет его Варвара.
Домой брёл не спеша, по тёмной, спящей деревне. Фонари горели редко, кое-где в окнах мерцали свечи — старики экономили электричество, боялись, что, как вода в бочке, кончится. И было в этом трепетном огоньке что-то древнее, уютное, живое. Дунешь — и метнётся, испугается, но потом выровняется, засияет ровно.
— Ладно, свечи жечь надо, — кивнул своим мыслям Матвей. — Говорят, нечисть отгоняют…
Через пару дней отец, Захар Ильич, отозвал дочь в сарай, усадил на чурбак и сказал тихо, но твёрдо:
— Ты, Варвара, это… Ты документы свои в техникум всё одно отправляй. Я в город съезжу, отправлю. Как надо будет ехать, я тебя отвезу.
— Тять, ну что ты? Мы же с Матвеем уговорились, что я тут остаюсь… — Варя испуганно вскинула глаза.
— Варвара! — Захар Ильич вскочил, заметался по сараю, загребая ногами сено. — Я для чего тебе книги из города возил? Для чего ты ночами над ними сидела, если всё коту под хвост?! Для того, чтоб ты свою мечту бросила?! Нет, не позволю! Ты послушай меня, старого дурака. Сдашь ты экзамены, поступишь. А там видно будет. Осенью решишь. А если не сложится у вас с Матвеем этим? Если на другом месте окажется, что он пустозвон и бабник? Ведь пойдут слухи про него, ох, пойдут… А ты с дипломом, с головой на плечах. Кто тебе нужен будет, тот и посватается. Поняла?
Он обернулся к дочери. Та сидела, сжавшись в комок, обхватив плечи руками. Она уже всё для себя решила. Решила, что будет женой, хозяйкой, матерью. Первая из подруг замуж выскочит — завидуйте! Но где-то глубоко, в самой потаённой глубине души, теплился огонёк. Тот самый, что зажёгся, когда она увидела институтские корпуса в городе.
Была у Вари одна особенность — как зайдёт в незнакомое помещение, сразу чувствовала: своё оно или чужое, доброе или злое. В управлении техникума, куда она приезжала с отцом подавать документы, было светло, просторно, пахло краской и свежими досками. Лестница широкая, светлая, уходит вверх. И когда Варя ступила на неё, у неё дух захватило. Ей показалось, что она идёт не по ступенькам, а в новую, счастливую жизнь. И в тот миг она точно знала — будет здесь учиться. Во что бы то ни стало.
После того разговора с отцом Варя ходила сама не своя. Всё делала механически, на автомате, думая о чём-то далёком. Мать однажды всплеснула руками:
— Ты что это, Варька, совсем умом тронулась?! Куда молоко льёшь?!
Варя опомнилась — кувшин в руке, а молоко уже через край, на стол, на пол, коту на радость. Кинулась вытирать, а Алёна, стоявшая рядом, обиженно надулась и отошла. Сестра от неё отдалилась, стала чужая, вся в мыслях о своём Матвее.
— Зазналась ты, Варька! — буркнула Алёна вечером, когда та попыталась её обнять. — Всё Матвей да Матвей. Ну и уходи к нему! Без тебя проживём!
— Да что ты, глупенькая, — начала Варя, но Алёна отвернулась к стене, делая вид, что спит.
Весна в тот год выдалась ранняя, дружная. Поля почернели, набухли влагой, и в эту черноту уже сыпались семена, чтобы к осени дать новые всходы. И в один из таких дней Варя вдруг засобиралась в город.
— Чего это тебе там понадобилось? — насторожилась мать.
— Ткань хочу на платье подвенечное посмотреть, — ровно ответила Варя. — Папка меня проводит.
— Так есть же материя, и швея есть… Ох, не нравится мне это…
Но Варя уехала. Вернулась через два дня, молчаливая, сосредоточенная. И только отцу сказала:
— Сдала. На три курса сразу, по баллам. В списках первая.
Захар Ильич только крякнул довольно, погладил усы.
— Ну, дочка, поздравляю. Теперь до осени.
И у Вари словно две жизни началось. Днём она вместе с матерью готовила приданое: вышивала полотенца, кроила наволочки, гладила пододеяльники. Мерила туфельки, ездила на примерки платья. А ночами, когда все засыпали, доставала из тайника учебники и читала, читала, делала пометки, что-то учила наизусть. Как сплести эти две нити в одну крепкую, она не знала.
Однажды, гуляя с Матвеем по вечерней деревне, она решилась.
— Матвей, я хотела сказать… Я всё же думаю об учёбе. Это недолго, всего ничего. Я буду приезжать на выходные, а потом…
Он резко остановился, развернул её к себе, сжал плечи так, что она вскрикнула.
— Опять ты за своё?! Варвара, я ж тебе русским языком сказал: не нужна мне учёная жена! Мне баба нужна, хозяйка, мать моим детям. Мы с тобой корнями в эту землю вросли. Никуда мы отсюда не денемся! Или ты меня обмануть решила? Так скажи сразу, чтоб я зря времени не терял!
Глаза его в темноте блеснули нехорошим огнём. Варя испугалась до дрожи. Представила, как пойдёт по деревне слух, что Матвей Корсаков бросил невесту, как мать будет убиваться, как дед Игнат головой покачивать… Нет, этого она не вынесет.
— Нет-нет, Матвеюшка, что ты, я просто… просто подумала вслух, — залепетала она.
И замолчала. Отцу велела тоже молчать.
… В райцентре им назначили роспись на последнюю субботу августа. Фёдор, тьфу ты, Матвей, рассудил по-своему:
— Родителей везти не будем, только шум лишний. Сами распишемся, а в деревне погуляем.
— Как же без отца с матерью? Не по-людски, — робко возразила Варя.
— Будет тебе, Варвара, выдумывать! — отрезал Матвей.
И она снова смирилась.
Последние дни перед свадьбой пролетели как один миг. Платье висело в шкафу, туфельки стояли на полочке, фата лежала на комоде, накрахмаленная, как облачко. Аграфена Тихоновна вздыхала, глядя на дочь, подружки Варины завидовали, парни Матвея хлопали по плечу. И только отец с дедом Игнатом молчали, и молчание их было тяжёлым, как гранитная плита.
— Ты не рад, деда? — спросила как-то Варя, застав его сидящим на завалинке с потухшей трубкой.
Дед покосился на неё, долго молчал, потом заговорил:
— Дело житейское, Варвара. Все через это проходят. Только я тебе одно скажу: любовь — она не тогда, когда сердце заходится да бабочки в животе. Это всё — цветочки. Любовь — это когда ты без человека не можешь, когда дышать без него нечем. Как у нас с покойной бабкой твоей было. Всю войну друг друга ждали, письмами жили. И никогда не врали. Ни разу. А ты… ты себе не врёшь, внучка?
Варя вспыхнула, дёрнулась, хотела что-то возразить, но дед уже поднялся, махнул рукой и ушёл в свою пустую избу, где каждая половица помнила шаги его Агафьи.
За день до свадьбы Захар Ильич принёс дочери письмо. Из техникума. Там сообщали, что она зачислена, и ждут её первого сентября.
Варя быстро сунула письмо под подушку.
— Ну, решай, — тихо сказал отец.
— Что за письмо, Варь? — подскочила Алёна. — Покажи!
— Цыц, мелкота! — прикрикнул на неё отец, и Алёна, обиженно шмыгнув носом, выскочила во двор.
Ночью Варя не спала. Ворочалась, вздыхала, гнала от себя липкие, тягучие мысли. Матвей приходил под окно, кидал камешки, звал гулять, но она не пошла, захлопнула створку.
— Варь, — вдруг прошептала в темноте Алёна. — А как это — любить? Как ты понимаешь, что любишь? Мне вот Петька Серёгин нравится. Он мне ленточку подарил. Это любовь?
Варя промолчала. Что она могла ей ответить, если сама не знала ответа?
… Утром гости собрались у крыльца. Ждали машину. Кто-то, самые нетерпеливые, уже успели пригубить самогону, ходили весёлые, гоготали. Девки в пёстрых платьях кружились хороводом, взметая пыль подолами. Аграфена, в новом крепдешиновом платье, под руку с Захаром, стояла на ступеньках, вглядываясь в даль. Алёна юлой носилась между взрослыми, выпрашивала у деда Игната леденцы, засовывала их за щёку и снова бежала к калитке.
— Едут! Едут! — закричала она, когда на пригорке показалась знакомая машина.
Автомобиль подкатил к дому, зафырчал, заглох. Из него вылезли свидетели — Петька Ступников и Нюрка Косарева, оба какие-то растерянные, с круглыми глазами. А за ними вышел Матвей.
Вышел, захлопнул дверцу, скинул пиджак прямо на пыльную дорогу и пошёл прочь, не глядя на гостей.
— Матвей! Матвеюшка, сватья! — кинулась к нему Аграфена. — А где Варенька? Где невеста?
Он остановился, обвёл всех тяжёлым, чужим взглядом, усмехнулся криво.
— Нету невесты. В райцентре осталась ваша Варенька. С вещами. Перед самой дверью загса развернулась и ушла. Сказала, учиться поехала. Ждёт её техникум… Вот так, мамаша. Сыграли свадебку…
Он подошёл к оцепеневшей Алёне, которая смотрела на него во все глаза, и вдруг вынул из кармана маленькую бархатную коробочку.
— На. Это серьги. Варьке купил, в подарок. Не пригодятся. А тебе дарю. На счастье, — он открыл коробочку, и на солнце блеснули золотые серёжки с крошечными рубинами.
Алёна, глотая слёзы, смотрела то на серьги, то на Матвея. Жалко его было до смерти. Такой красивый, сильный, и вот — стоит, убитый горем, перед всем честным народом. Она шагнула к нему, обхватила руками за пояс, прижалась.
— Не плачь, Матвей… Я вырасту и за тебя замуж пойду! Честное слово!
Он вздохнул, наклонился, подхватил её на руки, заглянул в глаза.
— Ну что ж, Алёна, расти быстрее. Буду ждать…
И, поставив её на землю, пошёл по пыльной дороге прочь от дома Устиновых, от несостоявшейся свадьбы, от своей несостоявшейся жизни.
… Матвей уехал из деревни через два дня. Никому ничего не сказал, даже матери. Просто собрал рюкзак, закинул за плечи и ушёл на рассвете, когда деревня ещё спала. Слухи ходили разные: кто говорил, в город подалась, кто — на Север, за длинным рублём. Писем он не писал. Только один раз пришла открытка Алёне. А в открытке — засушенная веточка лаванды. Знал, что девчонка любит травы всякие, книжки про них читает. Вот и прислал привет.
Жизнь в деревне потихоньку вошла в свою колею. Шушуканье за спиной Устиновых поутихло, пересуды улеглись. Аграфена Тихоновна поплакала, да и успокоилась. Захар Ильич ходил гордый, будто это он, а не дочь, в техникум поступил. Дед Игнат только головой качал, но молчал, в разговоры не лез.
Варя училась хорошо. Приезжала на каникулы — повзрослевшая, строгая, в городских нарядах. С Алёной шепталась по ночам, рассказывала про лекции, про преподавателей, про подруг. Про Матвея не спрашивала, и Алёна молчала. Только однажды, перед самым отъездом на практику, нашла Алёна в своей тумбочке ту самую бархатную коробочку. Серьги с рубинами. И письмецо: «Носи, Алёнушка. Это тебе от меня. Счастлива будь».
Алёна берегла их как зеницу ока. Надевала только по большим праздникам. И каждый раз, когда маленькие камешки вспыхивали в ушах рубиновым огнём, вспоминала Матвея — его глаза, его кривую усмешку, его слова: «Расти быстрее, буду ждать».
… Шли годы. Алёна выросла. Окончила школу, потом училище, стала агрономом, как и мечтала когда-то Варя. Работала в родном совхозе, возилась с теплицами, выводила новые сорта огурцов и помидоров. Варя после техникума уехала в город, вышла замуж за инженера, родила дочку. Жили они хорошо, дружно, но в деревню Варя наезжала редко — всё некогда было.
Дед Игнат умер, когда Алёне уже двадцать стукнуло. Аграфена с Захаром состарились, но хозяйство держали крепко. И всё, казалось бы, шло своим чередом.
Как-то раз, в августе, Алёна поехала в район по делам. Сидела на скамейке у автовокзала, ждала автобус, листала какой-то журнал. И вдруг услышала:
— Алёна? Ты?
Она подняла голову. Перед ней стоял мужчина. Лет сорока, подтянутый, в лётной форме, с погонами майора на плечах. Седые виски, глубокие морщины у губ, но глаза… Глаза были те самые. Матвея Корсакова.
— Матвей… — выдохнула она.
— Не узнала? — он улыбнулся. — А я тебя сразу признал. Ты на ту девочку похожа, что обещала за меня замуж выйти. Помнишь?
Она вспыхнула, как тогда, в детстве.
— Помню… Ты где пропадал столько лет?
— Да везде понемногу. Летал. На Севере работал, в Средней Азии. Сейчас вот в гражданской авиации, в областном центре базируюсь. Женат, двое пацанов. А ты как? Замужем?
— Нет, — Алёна мотнула головой. — Не случилось как-то.
Они помолчали. Мимо сновали люди, шуршали шинами автобусы, а они стояли друг напротив друга, и время словно повернуло вспять.
— А серьги? — вдруг спросил Матвей. — Носишь?
Алёна машинально коснулась мочки уха. Серёжки с рубинами были на ней. Она почти никогда их не снимала.
— Ношу, — тихо ответила она.
Матвей посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое, давнее.
— Ну, носи, — сказал он. — Я рад, что они тебе пригодились. Будь счастлива, Алёна.
Он развернулся и пошёл к стоянке такси, уверенный, подтянутый, чужой. А Алёна смотрела ему вслед, и рубины в ушах горели огнём, обжигая кожу.
… Через полгода Алёна вышла замуж. За своего же, деревенского, за Петьку Серёгина, что когда-то ленточку ей подарил. Петька к тому времени уже бригадиром тракторной бригады стал, мужик основательный, надёжный, с руками золотыми. Жили они дружно, в любви да согласии. Родили троих сыновей — один другого краше. И каждый раз, когда Алёна смотрела на них, она вспоминала то утро, тот пыльный августовский день, когда рухнула одна жизнь и началась другая.
А серёжки с рубинами она передала потом старшей невестке, когда та за её старшего, Ивана, замуж выходила.
— Носи, — сказала она, вкладывая бархатную коробочку в тёплую девичью ладонь. — Это тебе на счастье. От меня и от одного очень хорошего человека…
И рубины вспыхнули в ушах новой невесты, как обещание долгой, счастливой, такой разной жизни. Жизни, в которой, если суждено, дороги обязательно приведут туда, куда нужно. А если не суждено — ну что ж, значит, это были просто дороги. Главное, чтоб сердце не черствело и помнило свет. Тот самый, что однажды зажёгся и больше не гас.
