«Сдавайся, русская!» Ее пытали холодом и обещали жизнь за предательство своих, но она отдала последнее тепло сыну и шагнула босыми ногами в снег. Ее последние слова не умерли — они до сих пор звучат в ветре над русскими полями
Ветер гулял по бескрайним полям Мещеры, принося запах влажной хвои и далекой воды. Среди этих лесов, в старом селе Преображенское, затерялась небольшая усадьба, где в 1912 году осела семья латышских переселенцев — Ян и Ливия Соколовы с четырьмя детьми. Их позвал сюда брат Яна, Марк, который работал садовником в имении князя Волконского.
— Земля здесь добрая, — говорил Марк, обводя рукой горизонт. — И люди незлые.
Ян Соколов, высокий, жилистый мужчина с въедливым умом крестьянина, быстро освоился. Он поставил крепкий дом, завел хозяйство. Дети росли в труде: старший, Петерис, помогал отцу по плотницкой части, Анна нянчила младших, а Янис и маленькая Эмилия, которую все звали Милей, были еще несмышленышами.
Война, пришедшая в 1914-м, расколола жизнь надвое. Яна мобилизовали. Он вернулся через два года, но это был уже не тот могучий латышский мужик, а надорванный окопами, больной человек с засевшим в груди кашлем. Хозяйство пришлось поднимать детям.
— Петерис, — хрипел отец, лежа на печи, — смотри за сестрами. Ты теперь за старшего.
Петерис, которому едва минуло шестнадцать, молча кивал. Анита, тонкая, как тростинка, крутилась по дому, а Миля, которая тянулась к книгам, целыми днями читала вслух, заменяя брату и сестрам школу.
Революция долетела и до Преображенского пожаром барской усадьбы и гулом митингов. Имение сгорело, садовник Марк уехал в Москву. А Соколовы остались. Вступили в колхоз, привыкали к новой жизни.
— Миля, ты у нас головастая, — говорила Анита, когда младшая сестра решала сложные задачи за соседских мальчишек. — Тебе бы учиться дальше.
И Миля училась. Запоем, по ночам, при коптилке. Когда отец умер от чахотки в 1931-м, она уже работала счетоводом в сельсовете. К двадцати пяти годам, благодаря настойчивости и помощи старых учителей, она поступила в дорожно-строительный техникум в соседнем городе Спас-Клепики. Вернулась оттуда дипломированным техником-строителем.
Именно тогда, в середине тридцатых, ее и выбрали председателем сельсовета. Мужики на собрании переглядывались: «Баба на должности?», но возразить не посмели — Миля Соколова знала каждый уголок района, каждый мостик через речку, каждую проблему села.
— Ты бы о себе подумала, — вздыхала Анита, которая давно вышла замуж и переехала в Москву к мужу-железнодорожнику. Приезжая погостить, она с жалостью смотрела на сестру. — Тридцать два года, Миля. Жизнь-то проходит. Вон какие девки кругом замуж повыходили.
— У меня работа, Аня, — отмахивалась та. — И мать. Кто за ней приглядит?
И правда, Ливия Соколова к тому времени почти ослепла от катаракты, и Миля, единственная из детей, оставшаяся в родительском доме, была для матери и дочерью, и кормилицей, и поводырем.
— Счастье оно разное бывает, — шептала мать, нащупывая руку дочери. — Может, и твое где-то рядом ходит.
Часть вторая. Встреча
Судьба постучалась в дверь неожиданно и с той обманчивой легкостью, которая бывает только в снах. Весной 1940 года в районе появился новый заготовитель зерна. Высокий, статный, с темными, чуть навыкате глазами и приятным, располагающим голосом. Представился Дмитрием Ветровым. Откуда приехал — говорил туманно: то ли с Урала, то ли из Сибири, семью потерял в голодные годы, документы, мол, сгорели.
Дмитрий часто приходил в сельсовет по делам. Всегда вежливый, предупредительный. Однажды задержался, помог Миле разобрать завал старых бумаг, починил сломанный стул. Смотрел на нее с интересом, даже с какой-то нежностью.
— Вы, Эмилия Яновна, на себя времени не тратите. Все для людей да для людей, — сказал он как-то.
— А для кого еще? — удивилась Миля.
Он стал приходить чаще. Приносил гостинцы слепой матери, мог посидеть вечером, рассказывая о своих скитаниях. Ливия Петровна слушала его и кивала.
— Хороший человек, дочка. Надежный. Чувствуется в нем сила.
Миля отмахивалась, но в душе что-то теплело. Она привыкла быть одной, привыкла, что все решения — только за ней. И вдруг появился кто-то, кто брал на себя мелкие заботы, кто мог просто помолчать рядом, не требуя ничего взамен.
Осенью он сделал предложение. Просто, без лишних слов, в сумерках, когда они сидели на крыльце.
— Выходи за меня, Миля. Устал я один. И ты устала. Вместе легче будет.
Она долго молчала, вглядываясь в темноту, где угадывались очертания старой липы, посаженной еще отцом. Страх и надежда боролись в ней. Страх перед неизвестностью, перед тем, что придется делить с кем-то свою выстроенную годами жизнь. И надежда, что, может быть, все эти годы ожидания были не зря.
— Давай, — выдохнула она.
Поженились тихо, расписались в районном ЗАГСе. Миля, к своему удивлению и огромной радости, очень быстро забеременела. Казалось, жизнь налаживается, наливается теплом и светом.
Война грянула, как гром среди ясного неба. В то воскресенье они с Дмитрием собирались ехать в Москву к Аните. Вместо этого приникли к репродуктору.
— Маму надо отправлять к Ане, — твердо сказала Миля, когда первые шок прошел. — Здесь скоро будет фронт. Мне надо остаться, меня в ополчение записывают. А ты?
Дмитрий отвел глаза. Помялся.
— Меня не берут. Документов нет. Сказали — выяснять надо. А выяснять некогда.
— Но ты же советский человек, Дима! — вскинулась Миля. — Пойди, докажи!
— Поздно, Миля. — Он покачал головой. — Я останусь здесь. С тобой.
Что-то кольнуло в душе у Мили, но отогнала тревогу. Не до того было.
В октябре немцы подходили к Спас-Клепикам. Партизанский отряд, в который записалась Миля, уходил в леса. В ту ночь, когда она собирала котомку, Дмитрий сидел на лавке, молчаливый и чужой.
— Пойдем со мной, — в последний раз предложила она.
— Куда я пойду? На восьмом месяце? Ты себя пожалей, не то что ребенка.
— А если немцы придут? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Я спрячусь. Пережду. — Он не выдержал ее взгляда, отвернулся к окну, за которым уже начиналась вьюга.
Она ушла в ту ночь, так и не поцеловав его на прощание. На сердце лежал камень.
Часть третья. Лес и пепел
Партизанский отряд имени Чапаева, состоявший из местных жителей и окруженцев, обосновался в труднопроходимых лесах за рекой Прой. Миля, несмотря на свое положение, отказалась сидеть в землянке.
— Я дороги знаю, как свои пять пальцев, — заявила она командиру, пожилому кадровому военному по фамилии Громов. — Где мосты, где броды. Могу карты корректировать.
Она помогала составлять схемы минирования, ее знания оказались бесценны. Взлетели на воздух два моста на шоссе, по которому немцы тащили технику к Москве. Диверсии следовали одна за другой. Немцы за голову хватались: партизаны были неуловимы, словно сам лес помогал им.
Но с каждым днем Миле становилось тяжелее физически. Ноги отекали, спина ныла. Громов, глядя на ее осунувшееся лицо, приказал:
— Соколова, возвращайся в деревню. Рожай. А как дите на ноги встанет — вернешься. Ты нам живая нужна.
— Я не хочу в Уваровку, — тихо сказала Миля. — Чувствую я, неладное там. Мужа оставила. Боюсь я за него, товарищ командир. Боюсь, что не тот он человек, за кого себя выдавал.
Громов нахмурился.
— Проверим твоего Ветрова. А ты иди. Это приказ.
Она вернулась в Преображенское в конце октября. Дом стоял цел, но казался выстуженным и пустым. Димы не было. Соседка, баба Нюра, пряча глаза, сказала:
— Ушел он, Миленька. Как немцы вошли, так он сразу к комендатуре подался. В форме ихней, говорят, ходит. Полицаем, что ль…
Миля села на лавку. Руки безвольно упали на колени. Страшная догадка, жившая где-то на задворках сознания, обрела плоть. Предательство оказалось не просто абстрактным понятием, а имело имя и лицо — лицо человека, которому она поверила.
— Ладно, — сказала она пустоте. — Будь что будет.
Часть четвертая. Сарай и звезды
Немцы пришли за ней на рассвете. Их было трое: двое солдат с автоматами и толстый офицер, обер-лейтенант Штумпф, с брезгливым выражением лица. А за их спинами, чуть поодаль, стоял он — Дмитрий Ветров, в нелепо сидевшей на нем мышиного цвета шинели с чужого плеча.
— Ну что, Миля, — криво усмехнулся он. — Давай по-хорошему. Расскажи господину офицеру, где твои партизаны, где лагерь. Тебя не тронут. И ребенка не тронут.
Миля медленно поднялась с лавки, расправила плечи. Живот уже мешал двигаться, но она стояла прямо, глядя на бывшего мужа с таким презрением, что он попятился.
— Убирайся с глаз моих, — сказала она тихо, но в тишине утра каждое слово звучало как пощечина. — Мерзавец. Убила бы тебя своими руками, кабы не дитя.
Офицер рявкнул что-то по-немецки, солдаты схватили Милю. Ее бросили в пустой дровяной сарай на задворках бывшей барской конюшни. Холод стоял страшный, щели в стенах задувало снегом.
Допрашивали каждый день. Ее били, но не сильно — боялись, что умрет раньше времени, не сказав главного. Штумпф сыпал обещаниями: теплая хата, еда, сохранность жизни, если заговорит. Ветров стоял рядом, отводил глаза.
— Не скажу, — твердила Миля, глотая кровь. — Хоть убейте. Нет во мне страха перед вами.
На четвертый день начались роды. Она рожала одна, в ледяном сарае, на куче прелой соломы. Ни крика, ни стона — только сдавленное мычание и хруст собственных зубов. Мальчик родился слабым, но живым. Она завернула его в подол своей юбки и прижала к груди.
Узнав о ребенке, Штумпф пришел в сарай сам. Смотрел сверху вниз на обессиленную женщину, прижимающую к себе крошечный сверток.
— Говори, русская. Скажешь — ребенка отдадим в теплый дом, кормилицу найдем. Не скажешь — ребенок замерзнет сегодня же ночью. Я не шучу.
Миля подняла на него глаза. В них не было мольбы. Был ледяной, всезнающий покой обреченности.
— Мне жаль тебя, — сказала она вдруг чисто, без акцента, по-немецки. — Ты можешь убить моего сына. Но ты не убьешь мою правду. Она сильнее тебя. Она сильнее всех вас.
Штумпф побагровел и выскочил из сарая. Он приказал забрать ребенка.
Эту ночь Миля не забудет никогда, даже если бы ей оставалось жить тысячу лет. Крики сына, тонкие, слабые, сначала громкие, требовательные, потом все тише, тише… А под утро — тишина. Самая страшная тишина на свете.
Утром к ней пробралась баба Нюра. Сунула в щель краюху хлеба и старую фуфайку. Миля взяла хлеб, отломила кусочек, сунула в рот, заставила себя жевать.
— Ты поешь, девонька, поешь. — Нюра плакала, глядя на ее почерневшее лицо. — Можа, образуется все.
— Не образуется, Нюра. — Голос Мили звучал ровно, как струна. — Сегодня все и кончится. Спасибо тебе за все. Иди. Не смотри.
Часть пятая. Последнее слово
Тринадцатое ноября выдалось морозным и безветренным. Солнце встало над белыми полями, искрясь на миллионах снежинок. Казалось, сама природа надела праздничный наряд, чтобы проводить героиню в последний путь.
Милю выволокли из сарая. Она шла босая, в одной тонкой рубахе, которую ей дала Нюра. Ноги сразу потеряли чувствительность, но она не чувствовала холода. Внутри горел огонь, который не могли погасить ни боль, ни предательство, ни гибель сына.
Ее вели по главной улице к старой липе, что росла на околице. Согнали народ — для острастки. Стояли женщины, пряча глаза в платки, мужики, исподлобья глядящие на конвой.
Штумпф зачитал приговор на ломаном русском: за пособничество партизанам, за саботаж — расстрел.
Ветрова среди конвоя не было. Говорили, запил с горя или со страху. Теперь было уже все равно.
— Последнее слово! — гаркнул Штумпф.
Миля стояла, покачиваясь. Губы ее посинели, но глаза горели ярко, как те самые звезды, что всю ночь смотрели в щели сарая. Она набрала в грудь воздуха, морозного, колкого.
Солдаты, согревавшиеся на морозе хлопками, замерли. Тишина стала абсолютной. Только снег поскрипывал под ногами.
И тогда этот голос — слабый, но удивительно чистый и звонкий, как первый лед на реке — разорвал тишину.
— Люди! Женщины! Матери! — крикнула она. — Вы видите меня? Я сына своего не сберегла… немцы убили! За то, что я своих не выдала! За то, что Родину люблю! Так знайте! Правда моя не умерла! Она с вами останется! Слышите?!
Кто-то в толпе всхлипнул. Немецкий офицер заорал, замахал руками. Солдаты вскинули винтовки.
— Бейте! — крикнула Миля, поворачиваясь к ним лицом. — Пуля ваша меня не убьет! Я в каждом из вас останусь! В каждом ребенке, который родится! В каждой весне!
Раздалась команда. Грохот выстрелов рассыпался эхом по лесу.
Она упала в снег. И сразу же, собрав последние силы, приподнялась на руках. Взгляд ее, уже застилаемый смертной пеленой, был устремлен на толпу, на женщин, на детей, на заснеженную даль.
— Матери, родные… — выдохнула она, и пар от ее дыхания взвился в морозном воздухе, как душа, улетающая в небо. — Слышите меня? Я… правды своей… не выдала.
Голова ее упала на снег. Тело обмякло.
В толпе закричала какая-то женщина. Кричала долго, навзрыд, заглушая команды немцев разойтись.
Эпилог. Свет
22 января 1942 года части Красной Армии вошли в Преображенское. Село встретило их звоном разбитых стекол, сиротливыми печными трубами и тишиной, в которой еще жил страх. Но жила в ней и память.
Вскоре в село приехал военный корреспондент центральной газеты. Худой, уставший человек с блокнотом. Его привели к бабе Нюре, и она рассказала все. Рассказывала и плакала, утирая слезы кончиком платка.
— Такая девка была… Золотая душа. Ироды ее… А она им — ни слова. Ни словечка, милок. Мальчонку только жалко… — голос ее сорвался.
Корреспондент писал, быстро царапая карандашом, и думал о том, что эту историю должны узнать миллионы. Должны знать, какой ценой достается Победа.
Он пошел к околице, к старой липе. Местные уже прибрали тело, похоронили на сельском кладбище, рядом с отцом. На снегу, там, где она упала, лежали свежие полевые цветы — откуда они взялись зимой? Кто-то из девчонок, видно, поставил бумажные, самодельные.
Мороз крепчал, ветер сдувал поземку. И вдруг сквозь облака пробился луч солнца, ударил прямо в то место, где она лежала, где пролилась ее кровь. И показалось корреспонденту, что сам свет земной, свет правды и мужества, озаряет эту пядь русской земли.
Очерк вышел в феврале. А 16 февраля 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР Эмилия Яновна Соколова была посмертно награждена орденом Ленина за образцовое выполнение боевых заданий командования в тылу врага и проявленные при этом отвагу и геройство.
В селе Преображенское после войны поставили памятник. Небольшой обелиск из серого камня. И всегда, в любую погоду, у его подножия лежат цветы. Живые, настоящие. Потому что память о ней жива. Потому что правда ее не умерла. Она живет в каждом колосе в поле, в каждой капле весенней воды, в каждом сердце, которое помнит.
