В заброшенной деревне, где время будто остановилось, девушка Марфа ведёт старика Макара к умирающей женщине — той самой первой любви, которую он потерял семьдесят лет назад. Но за этим прощанием скрывается правда, способная перевернуть не только его жизнь: внучка, которую он видит впервые, — кровь от крови его, а прошлое, казалось бы похороненное навсегда, вдруг дарит ему будущее
Подходя к заветшалой калитке, Марфа с опаской, окликнув хозяина, зашла во двор. Всё вокруг было наполовину заброшено, но виделось Марфе, что всё же догляд какой-никакой здесь имеется, и даже трактор «Беларусь» стоял под навесом. Был заметно, что трактор этот хоть и старенький, но на ходу — двигатель укрыт промасленной ветошью, колёса накачаны. Понимала девушка и то, что когда-то в этом дому кипела жизнь: ржавые качели под берёзой, два старых мотоцикла без колёс, прислонённых к сараю, большая скамейка перед домом, обитая выцветшим дерматином, и многое другое, что видит деревенский человек и от чего щемит сердце.
Вдруг навстречу Марфе вышла большая бело-рыжая собака. Пёс был настолько огромным, с доброго телёнка, что и сбежать от него нечего было и думать. И вдруг пёс лёг на лапы и, виляя хвостом, подполз к Марфе и жалобно заскулил, словно признал в ней родную душу. Это обстоятельство расслабило девушку. Она погладила пса по лобастой голове и наконец снова окликнула хозяина.
— Макар Ильич! Дома ли?
Ответа нет. Тогда постучала в дверь, обитую старым дерматином. Снова тишина.
Вошла несмело в сени, собака бежала впереди, поскуливая. В горнице за большим столом сидел старик. Был он ещё крепок: широкие плечи, крупные, натруженные руки лежали на столешнице. На столе стояла початая бутылка водки, из закусок была квашеная капуста в глиняной миске, сало с тёмной прослойкой, солёные огурцы, варёная картошка в мундире и пучок зелёного лука.
Дед поднял голову. Взгляд его был незлым, уставшим, и это обрадовало Марфу. Она тихо начала разговор, хотя внутри всё кричало от волнения, но особая деревенская порода, воспитанная веками, удерживала от громких слов:
— Макар Ильич! Бабушку Фёклу схватило так, что, наверно, помрёт. Она мне говорила, что любовь у вас была меж собою, вот и я прибегла из соседней деревни потому. Она не велела, а я чуяла: помрёт и не увидитесь больше. У меня парня нет, мне уже двадцать пять, все деревни вокруг сами знаете какие — школы закрыли, одни старики остались. А раз любовь у вас была, вот я и подумала, что, может, захотите повидаться.
Старик встрепенулся. Медленно, но довольно бодро для своих лет встал из-за стола, прошёлся по горнице. Его кирзовые сапоты, смазанные дёгтем, красиво и мерно скрипели. С удивлением глянул на Марфу:
— Вроде не глухой ишшо, а не слыхал тебя. А, может, и впрямь уж начал глохнуть, время пришло. Фёклушка, баешь, помират? О, Господи… Ну, пошли, коли так. Щас телогрейку токо накину.
И вот идут по давно обезлюдевшей деревенской улице старик с девушкой. Вечерело. Где-то вдалеке брехала собака, да скрипел флюгер на заброшенной крыше клуба.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ИСТОРИЯ ДВУХ СЕРДЕЦ
Сколько ж лет прошло? А любовь и взаправду между Макаром и Фёклой была. Всю жизнь вспоминал Макар тот день, как сватал Фёклушку любезную.
Было это в сорок седьмом, голодном, но счастливом на надежды году. Пришёл тогда Макар в дом к её отцу, Степану Филимоновичу Крупенину. Сидел на лавке, ждал. А у печи два огромных глухаря лежали — подстрелил в лесу, нёс в качестве дара. Жена Степана, Аграфена, запричитала радостно:
— Вот, Макар сватать пришёл нашу Фёклушку!
Степан Филимонович, мужик суровый, с тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей, зыркнул на незваного гостя и отрезал:
— Сватать? А ты кто такой есть? Женитесь, а я после кормить вас должен, да? Время какое? Голодно!
Аграфена быстро заговорила, пытаясь сгладить углы:
— Да постой, Степан! Макар деньги принёс! — и достала из столешницы потрёпанные купюры.
Филимоныч не унимался:
— Ты кто такой? Где деньги взял? Ты чего, меня купить хошь? Может, ты бандит с большой дороги?
Жена снова приняла заступ:
— Ты чего, аспид, выпил, что ли? Да Макар это! С соседней деревни Ветровых, родители в войну померли, один остался, мужик на ногах крепко стоит, чего ты взбеленился?
Степан Филимонович вспыхнул, как порох:
— А может, он украл эти деньги, а я должен дочь свою за вора отдавать?
Аграфена всплеснула руками:
— Да он с бутылкой пришёл, всё по-людски! Меня мамой назвал, работат шофёром!
Филимоныч зло выпучил глаза на молчавшего Макара:
— А у него, чего, языка нет? Пошто молчит, как сыч? Или немой?
Тут уж и Аграфена не выдержала:
— Да ты хоть полслова дал ему сказать, ирод!
Степан Филимонович, поняв, что перегнул палку, но не желая сдаваться, зло прохрипел:
— Ну, слушаю. Говори, коли есть что сказать.
Тут из-за печки вышла сама Фёкла. Подошла к Макару, встала плечом к плечу и смело посмотрела отцу в глаза:
— Мы утайкой лето уж встречаемся. Всё по-честному у нас решено. Говори, Макар.
Макар, пересилив в себе что-то — словно туго натянутая струна на любимой балалайке лопнула, а замены нигде не достать — тихо, но твёрдо заговорил:
— В соседней деревне живу, пять километров отсель. Родители перед войной умерли: у тяти язва, мама не перенесла похорон, сердце не выдержало. Сестра замуж вышла да в город уехала. Я на войне был, с сорок третьего. Рассказывать особо нечего, воевал не хуже других. Потом где только не работал, а тянуло в деревню. Дом у меня родительский, работаю шофёром. Я по совести всё хочу, по-людски, люди мы советские. А деньги… так захотел. Вам помочь, стало быть, да и на свадьбу надобно.
Степан Филимонович присел на табурет, взгляд его чуть смягчился:
— Воевал, говоришь? А награды есть?
Макар стиснул зубы так, что скрежет стало слышно, но ответил с достоинством:
— Есть награды. Только не для красоты они. Не за награды воевали.
Филимоныч крякнул, глянул на лежащих у печи глухарей, на бутылку:
— Ну, подтягивайся ближе к столу, коль такое дело.
Уже за столом, когда выпили по первой, Степан не унимался:
— А чего деньги припёр? Обидеть хотел? Думаешь, Крупенины нищие?
Макар спокойно, глядя прямо в глаза, ответил:
— Нет, Степан Филимонович. Не обидеть. Помочь хотел. И показать, что не с пустыми руками пришёл. Фёкла — невеста моя, а я за неё ответ держу.
Филимоныч крякнул, налил ещё. Однако, когда бутылка опустела, он, захмелев, но не потеряв упрямства, вдруг заявил:
— Всё равно, Макар, не отдам я за тебя дочь. Есть у нас свой жених, Арсений, завхоз колхозный. Мужик при должности, не чета тебе, шофёру. Ступай-ка ты, парень, подобру-поздорову.
Макар побледнел, встал. Аграфена заголосила, но Фёкла, схватив жениха за руку, крикнула отцу:
— Не смей! Не отдамся я за вашего Арсения! Век буду на него глядеть с тоской!
Степан рявкнул на дочь, затолкал её в другую комнату, а Макару указал на дверь. Так и ушёл Макар ни с чем, а в ушах стоял плач Фёклы.
Той же ночью, когда в доме всё стихло, Фёкла выскользнула в огород, а оттуда задами побежала в соседнюю деревню. Постучала в окно к Макару. И была у них в ту ночь любовь. Горькая, отчаянная, как последняя воля. А под утро Фёкла вернулась домой.
Через месяц её, покорную воле отца, выдали замуж за Арсения. А Макара вскоре подставили. Председатель колхоза, с которым у Макара вышел конфликт, обвинил его в краже зерна. Дело сфабриковали лихо. Пока Макар лежал в больнице после драки с людьми председателя, куда его подло подрезали ножом, суд прошёл заочно. И сел бы Макар, да попался честный следователь из города, фронтовик. Увидел он награды Макара — орден Славы, медаль «За отвагу» — и вцепился в дело. Докопался до истины. Председателя сняли, а Макара оправдали.
Но время было упущено. Фёкла, узнав, что Макар якосудимый вор, и видя, как убивается мать, которую отец со свету сживал, сдалась. Стала женой Арсения. А через восемь месяцев родила сына, Иваном назвала. Арсений, мужик мелочный и злой, пил и попрекал жену каждым куском, тыча в пацана пальцем и крича, что он не его крови.
Макар, вернувшись в деревню, узнал обо всём. Жизнь его раскололась. Односельчане, наслушавшись сплетен про суд, сторонились его. Только новый председатель, тоже фронтовик, дал ему работу — сторожем, а потом и шофёром. Так и жил Макар один, в своей избе, вспоминая тёплые руки Фёклы и ту единственную ночь.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Так повелось на деревне, что ежели мужик холостой, то пересуды бабьи одолеют. Дарья, соседка, всё глядела на Макара да думала: «Ну, работает мужик шофёром, непьющий, руки золотые. Чего мается один?»
А тут история приключилась. Мать Дарьи, Ульяна Трофимовна, женщина больная, надсаженная на колхозной работе, надумала баню истопить. Истопила, а зайти уж не смогла — ноги отказали, упала на крыльце. Увидел это Макар через забор, перемахнул одним махом, поднял старуху. А она плачет: «Дрова, Макар, зря сожгла. Помыться-то охота, да сил нет».
Макар, не долго думая, и говорит:
— А давайте я вас, Ульяна Трофимовна, вымою. Я на фронте санитаром был, всякого навидался. Только вы не подумайте чего дурного. Я глаза тряпкой завяжу, как слепой, и вымою. Не пропадать же добру.
Ульяна Трофимовна ахнула, замахала руками, но Макар был настойчив. Так и сделал. Повязал чистую тряпицу на глаза, занёс старуху в баню, выпарил веником, как маленькую, а после отнёс в дом.
Конечно, кто-то увидел. Пошли слухи, что Макар со старухой блудит. Макар на собрании в конторе встал и сказал:
— Люди! Опомнитесь! Ульяна Трофимовна на колхоз всю жизнь ишачила, ноги потеряла. Я ей помог, как человек человеку. У кого совесть нечиста, тот и грязь везде ищет.
Замолчали все. А Дарья, дочь Ульяны Трофимовны, вернулась из города, узнала про такое дело, и сердце её оттаяло. Пришла она к Макару вечером, села за стол, выпила чаю из сушёной моркови и сказала прямо:
— Макар Ильич! Спасибо вам за маму. Век не забуду. А я вам вот что скажу: давайте жить вместе. Я баба работящая, неленивая. Если я вам не гожусь, так и скажите, не томите. А если гожусь, то чего время тянуть? Жизнь-то проходит.
Макар долго молчал, смотрел на неё. Вспоминал Фёклу, ту ночь, сына, которого никогда не видел. Потом перевёл взгляд на Дарью — простую, крепкую, с добрыми глазами — и сказал:
— А давай, Дарья. Попробуем. Бог даст, сладим.
Так и зажили. Родились у них дети: старшая Нинка, потом Сашка, за ним Славка, Серёжа, Валерка, а младшенькой — дочка Галя. Полный дом народу. Шумно, весело, трудно. Макар гайки крутил, детей учил, жену берёг. И было счастье, пусть не такое, как в юности мечталось, а своё, выстраданное, надёжное.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ОТКРОВЕНИЕ
И вот теперь, спустя столько лет, идёт Макар Ильич по пустой улице с этой девушкой Марфой, и сердце его колотится где-то у горла.
— Не волнуйтесь, Макар Ильич, — словно чуя его состояние, говорит Марфа. — Бабушка Фёкла простая, добрая.
— Простая, говоришь? — глухо отозвался Макар. — Да понимаешь ли ты, девонька, что так ещё тяжельше?
Вошли в дом. Чисто, убрано, пахнет сушёной мятой. Фёкла Степановна лежала на высокой кровати, укрытая стёганым одеялом. Увидела Макара, глаза её вспыхнули и тут же наполнились слезами. Стала подниматься, но Марфа бережно уложила её обратно.
— Ну вот и свиделись, Макар Ильич, — прошептала Фёкла.
Макар присел на табурет возле кровати. Смотрел на неё, и время словно повернуло вспять. Видел он не старую, измождённую болезнью женщину, а ту девчонку, что бежала к нему ночью через росу.
— Лизавета пришла, сказала, болеешь ты, — хрипло сказал он.
Фёкла заплакала, утирая слёзы уголком платка:
— Ты, Макар, не тревожься. Внучка моя, Марфа, она добрая. Вот, вишь, удумала тебя известить.
— Да нет, Фёкла, — Макар покачал головой. — Не тревожиться уж не получается. Пока шёл, ноги тряслись. Не от страха — от жизни. Вспомнилось всё.
Наступило молчание. Марфа тихонько вышла в другую комнату, чтобы не мешать.
Фёкла, собравшись с духом, заговорила, глядя куда-то в стену:
— Я знаю, Макар, мы бы были вместе. Всё из-за меня, из-за моей слабости. Боялась отца, мать жалела… А сын-то мой, Иван… он твой, Макар. Твой сын.
Макар вздрогнул, побелел. Руки его, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.
— Как… как ты сказала?
— Твой сын, — повторила Фёкла. — Первый мой сыночек — твой. А Марфа, что привела тебя, — она твоя внучка. Ивана дочка. Я помереть спокойно хочу, правду тебе открывши.
В горнице стало тихо-тихо. Только маятник часов мерно стучал. Макар сидел, не в силах вымолвить ни слова. Пот крупными каплями выступил на лбу.
Из сеней тихо вошла Марфа. Она слышала этот разговор. Глаза её были полны слёз. Она подошла к Макару, опустилась перед ним на колени, взяла его руки в свои.
— Дед… — тихо сказала она. — Дедушка.
Макар Ильич Ветров, прошедший войну, видавший смерть, потерявший первую любовь, нашедший счастье во второй семье, не выдержал. Слеза скатилась по его морщинистой щеке и упала на седые усы.
— Внучка… — прошептал он. — Господи, да как же так? Внучка…
До самого рассвета проговорили они в том доме. Фёкла рассказывала о сыне Иване, о том, как он вырос, как уехал в город, стал машинистом, как родилась Марфа. Макар слушал, боясь проронить слово. А Марфа, его новообретённая внучка, смотрела на него и не могла наглядеться.
Когда небо за окном начало светлеть, Макар засобирался домой. Марфа вызвалась проводить. У калитки он остановил её:
— Иди, Марфушка, к бабушке. Я дойду. Спасибо тебе. Спасибо, что пришла, что не побоялась. Ты теперь у меня есть. Вот оно счастье-то, на старости лет.
Марфа долго смотрела вслед удаляющейся фигуре деда, а когда он скрылся за поворотом, всё не могла сдвинуться с места.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ: НОВАЯ СВЯЗЬ
Вернувшись домой, Макар застал Анфису хлопочущей у печи. Она только что приехала от детей, шумная, довольная. Макар обнял её крепко-крепко.
— Ты чего, Ваня? — удивилась Анфиса. — Случилось чего?
— Анфиса, — сказал он, сажая её на лавку. — Ты садись. Рассказать тебе надобно.
И он рассказал всё. Про Фёклу, про сына, про Марфу-внучку. Анфиса слушала молча, поджав губы, потом вздохнула, перекрестилась и сказала:
— Ну, слава Богу! Это ж какая радость! Внучка у тебя объявилась, людей лечит. Чего ж ты нос повесил? Это ж не горе, это счастье!
Макар удивился такой реакции, но на душе сразу стало легче.
С того дня потянуло Макара в соседнее село, где Марфа работала фельдшером. Часто брал с собой Ефима — парня из их деревни, что помогал ему с трактором и полем. Ефим был парень тихий, работящий, не пил, но какой-то забитый жизнью. В городе у него не задалось, вернулся в деревню к больной матери, пилить начал от тоски, но Макар приструнил: «Будешь пить — к трактору не подпущу». Ефим послушался.
Однажды, когда Макар сидел у Марфы в кабинете, ожидая, пока она закончит приём, ворвались трое. Здоровые, хмельные, с ружьями. Один был весь в крови, его тащили под руки.
— Давай, врачиха, спасай! В лесу по пьяни друг в друга пальнули! — орали они.
Марфу грубо оттолкнули, потребовали наркоз, водку. Макар встал, заслонил внучку. Один из мужиков, здоровый, как медведь, толкнул старика в грудь, тот упал. В этот миг в дверях вырос Ефим. В руках у него была лопата, которую он взял у крыльца, чтобы почистить снег. Не говоря ни слова, он с силой, но расчётливо, плашмя огрел обидчика по спине, потом второго. Те взвыли от боли, выскочили на улицу, вскочили в джип и уехали, бросив раненого.
Раненого Марфа перевязала, вызвала районную «скорую». Потом приехали люди, оказалось, что это местные чиновники, поехали в лес пострелять, перепились и перестреляли друг друга. Ефима чуть не забрали, но Макар и Марфа в один голос сказали, что он защищал женщину и старика. Отпустили.
С того дня Ефим стал тенью ходить за Марфой. Везде её сопровождал. А Макар, видя это, устроил его водителем в тот самый фельдшерский пункт — возить Марфу по дальним деревням. Машина, правда, была старая, развалюха, но Ефим, как мужик с руками, быстро её приладил.
Анфиса, жена Макара, женщина решительная, однажды сама пришла к Марфе на приём. Закончив с больными, Марфа пригласила её в кабинет.
— Слушай, Марфушка, — начала Анфиса без обиняков. — Я баба простая, скажу прямо. Ефим этот — парень хороший, золотой. К тебе он как прикипел, аж светится весь. Ты на него поглядываешь, но всё думаешь, небось: жених не тот, не городской, не принц. А я тебе скажу: не в принце счастье. Вон я, сама на деда твоего напросилась, и не жалею. Дед у нас с тобой один. Он переживает, лица на нём нет, когда на тебя глядит. Женихов для тебя ищет, а найти не может. А он тут, под носом. Ты не тяни, девка. Жизнь короткая.
Марфа слушала, краснела, но в душе понимала: Анфиса права. Ефим был надёжный, как скала, и глаза у него были чистые, как родник.
А вскоре и Ефим решился. Повёз он Марфу в дальнюю деревню, а по дороге, в поле, остановил машину. Долго молчал, теребил баранку, потом выпалил:
— Марфа! Выходи за меня. Я понимаю, кто я? А кто ты? Но я без тебя не могу. Хочешь, уеду в город, работу найду, квартиру сниму? Хочешь, тут останемся? Только скажи.
Марфа посмотрела на него, на его напряжённое лицо, на руки, сжимающие руль, и вдруг поняла: вот оно, её счастье. Не яркое, не городское, а своё, простое и надёжное.
— Останемся тут, — тихо сказала она. — Здесь дед, бабушка. Здесь наша земля.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ: КРАСИВАЯ КОНЦОВКА — ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСТОКАМ
Свадьбу сыграли на Троицу. Прямо на улице, между двух деревень, почти в чистом поле, на границе, где сходились земли. Столы поставили длинные, козлы сколотили, досками накрыли. Съехались все: Макаровы дети из города, Анфисины родственники, Фёклы соседи, что ещё живы оставались. Фёклу Степановну, бабушку, привезли на коляске. Она сидела, укутанная в пуховый платок, и смотрела на внучку сияющими глазами. Рядом с ней сидел Макар Ильич. И было в их взглядах столько света и тихой грусти, что люди, глядя на них, плакали и улыбались одновременно.
А вечером, когда солнце уже клонилось к закату, заливая всё розовым золотом, Макар Ильич и Фёкла Степановна ушли с гулянья. Ефим отвёз их на старом уазике к речке, что текла между деревнями.
Макар помог Фёкле сойти на траву. Она оперлась на его руку, и они потихоньку, шаг за шагом, дошли до старого мостков, где когда-то давно, ещё до войны, деревенские девчонки полоскали бельё, а парни купали лошадей.
— Помнишь, Макар? — тихо спросила Фёкла. — Вот здесь мы с тобой впервой и поцеловались. Ты меня с того берега на этот перевозил на лодке.
— Помню, Фёклушка, — ответил Макар. — Разве такое забудешь?
Они стояли на мостках, держась за руки, и смотрели на воду. Вода тихо струилась, отражая вечернее небо. И было в этом вечере что-то такое, что словами не выскажешь — вечное и умиротворяющее.
— Прости меня, Макар, — прошептала Фёкла. — За всё прости. За жизнь нашу непутёвую, за трусость мою.
— Да что ты, глупая, — Макар обнял её за плечи. — Кого прощать? Жизнь она одна, Бог дал, какую смогли, такую и прожили. Главное, что свиделись. Главное, что внучка у нас общая есть, а у ней теперь семья будет. Род наш дальше пойдёт.
Долго стояли они так. А потом Макар подхватил Фёклу на руки, как когда-то, и понёс к машине. Она была лёгкая, как пушинка, и он нёс её бережно, словно самое дорогое сокровище.
Тем же летом Макар Ильич и Фёкла Степановна, благословясь у детей и внуков, переехали жить вместе. В дом к Макару. Анфиса, его жена, сама настояла:
— Что ей там одной, под забором доживать? Пусть у нас живёт. Места хватит, нам не жалко. Вместе веселее, да и присмотр за ней нужен.
И зажили они втроём: старик с двумя старухами — женой и первой любовью. Дивно было людям, а им хорошо. Сидели вечерами на завалинке, пили чай с мятой, вспоминали молодость, пели старые песни. Фёкла выходила во двор, гладила того самого огромного пса, который первым встретил Марфу, и улыбалась.
А через год Марфа родила двойню — мальчика и девочку. Мальчика назвали Макаром, в честь прадеда, а девочку — Фёклой. На крестины съехалась вся округа. Старики плакали от умиления, глядя на младенцев, на молодых родителей, на счастливого Макара Ильича, который держал на руках сразу двух правнуков и светился так, словно сам Бог поцеловал его в лысину.
Осенью того года Макар Ильич и Фёкла Степановна пошли на деревенское кладбище. Поправили могилки родителей Макара, постояли у старой могилы Арсения, первого мужа Фёклы, который, хоть и злой был, а детей поднял.
А потом подошли они к самому краю кладбища, где за берёзовой рощей открывался вид на поля, на речку, на две их деревни, которые уже почти слились в одну оттого, что опустели. Макар обвёл рукой горизонт:
— Гляди, Фёкла, какая красота! Земля-то какая! И всё наше. Всё здесь нажито, всё кровью полито, слезами, радостью. И всё это теперь внукам нашим останется. Правнукам. Значит, не зря мы жили.
Фёкла прижалась к его плечу. Ветер шевелил её седые волосы, и в глазах её, чистых и ясных, отражалось бескрайнее небо.
— Не зря, Макар, — тихо сказала она. — Не зря.
И пошли они обратно, к дому, где их ждали, где топилась печь и пахло пирогами, где смеялись дети и звенели голоса новой, только начинающейся жизни. А над двумя деревнями, над полями и рекой, плыл колокольный звон с единственной уцелевшей церквушки, и казалось, что сама земля слушает эту тихую, вечную музыку.
С той поры минуло ещё несколько лет. Деревни не исчезли совсем. В них, как маячки, горели огни в домах Ветровых, Крупениных, да ещё в паре дворов, где держались коренные. По весне Ефим выводил в поле свой трактор, а Макар Ильич, уже совсем древний, сидел на лавочке и смотрел, как внук Макарка, смешной карапуз, бегает за курами и норовит залезть в лужу.
Иногда к ним приезжали из города. Сын Иван, тот самый, которого родила Фёкла, седой уже человек, привозил гостинцы, долго сидел с Макаром, пытаясь назвать его отцом, но язык не поворачивался. Тогда Макар говорил: «Зови меня по-простому, Макаром Ильичом. Мы люди старые, нам ярлыки не нужны. Главное, что кровь одна».
Иван кивал и понимал.
А однажды зимой, в сильный мороз, Фёкла Степановна тихо ушла. Просто уснула и не проснулась. Макар Ильич, узнав об этом, сел за стол, налил две рюмки, одну выпил, другую поставил перед её портретом и сказал:
— Ну вот, Фёклушка, ты и дома. Теперь уж мы скоро свидимся. Ты там погоди маленько, я ещё за правнуками пригляжу, траву последний раз скошу и приду.
Он прожил ещё два года. Всё так же выходил на лавку, смотрел на горизонт, гладил собаку, подкармливал птиц. А в то утро, когда растаял последний снег и на проталинах показались первые подснежники, Марфа нашла его на той самой лавке. Он сидел, глядя на восход, и лицо его было спокойным и умиротворённым, словно он только что увидел что-то очень хорошее и радостное там, за горизонтом.
Похоронили его рядом с Фёклой, на краю кладбища, откуда видно речку, поля и две деревни, которые уже никто не называл чужими.
Каждую весну на их могилы приходят люди. Сначала Марфа с Ефимом и детьми, потом подрастающий Макарка с сестрой, потом, глядишь, и их дети. Садятся на скамеечку, которую смастерил ещё Ефим, и смотрят на бескрайние просторы. И чудится им, что не умерли старики, а живут где-то там, в этом свете, в этом ветре, в этом шелесте берёз.
А жизнь идёт своим чередом. Снова в полях шумит пшеница, снова по утрам мычат коровы, снова в домах зажигаются огни. Потому что пока жива память, пока дети помнят своих дедов и прадедов, пока земля родит хлеб и река несёт свои воды, будет жить и Россия — такая же огромная, терпеливая и прекрасная, как судьба простого человека по имени Макар Ильич Ветров.
