Мужчина вывез ненужную дочь жены в дремучий лес, чтобы она не мешала ему существовать. Спустя десятилетие он уже стоял на коленях перед знахаркой
Антонина Павловна говорила внучке: «Господь, когда забирает человека, оставляет после него тишину. Не пустоту — тишину. Её можно слушать. В ней можно жить. Пустота — это когда некому помолиться. А когда есть, за кого свечку поставить — это не пустота, это ожидание».
Вере было четырнадцать, когда она впервые поняла разницу между тишиной и пустотой.
Это случилось на сороковой день после похорон бабушки. Вера сидела в горнице, где ещё витал сладковато-горький дух ладана и высохших лепестков шиповника, которые бабушка всегда клала за образа. Она смотрела, как февральский свет сочится сквозь мутный стеклопакет, и не чувствовала ничего, кроме странного, вязкого покоя. Будто время перестало течь, загустело, как перестоявший кисель, и теперь просто колышется на одном месте.
Бабушка вырастила её с трёх лет. Мать — Надежда — уехала в Краснодар на заработки, встретила там человека, родила двойню и словно забыла, что в северном городе, у старухи-матери, подрастает старшая дочь. Звонила раз в полгода, присылала переводы на карту, но на открытки и письма сил у неё уже не хватало.
Вера не держала обиды. Антонина Павловна сумела вложить в неё столько любви, что на троих бы хватило. Она научила внучку различать голоса птиц, плести из бересты короба, печь хлеб в русской печи и, самое главное — слышать, о чём молчат стены.
Стены в бабушкином доме молчать умели красноречиво. Они помнили, как в сорок первом провожали на фронт прадеда (не вернулся), как в пятидесятом въехали новые соседи (те самые, у которых внук теперь водит иномарку), как в девяносто третьем бабушка отстояла этот дом от посягательств каких-то мутных людей с кожаными портфелями. Стены были толстыми, бревенчатыми, с медными наличниками и тяжёлыми ставнями, которые Антонина Павловна закрывала на ночь, приговаривая: «Закроемся от лиха, откроемся добру».
Вера помнила эти слова наизусть.
На сороковой день, после поминального обеда, в дом вошёл Глеб.
Он был мужем материнской сестры, тёти Лизы, которая умерла от рака шесть лет назад. Глеб не появлялся в их семье со дня похорон, и появление его сейчас — в бабушкин день — было столь же уместным, как рояль в деревенской бане.
— Здравствуй, Вероника, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Дела есть.
Вера поправила его с детства. Её звали Верой, и Глеб это прекрасно знал.
— Здравствуйте, — ответила она, останавливаясь в дверях кухни. Передник ещё не был снят, руки пахли тестом — она месила заготовку для завтрашних пирожков.
Глеб прошёл в горницу, не спросив разрешения. Он был высокий, с заплывшим лицом человека, который привык успокаивать нервы дешёвым коньяком и вечерними перекурами на балконе. Пальцы у него дрожали, когда он доставал пачку сигарет, но, вспомнив, где находится, сунул её обратно в карман кожаной куртки.
— Бабка твоя квартиру завещала мне, — сказал он, усаживаясь на табурет, который жалобно скрипнул под его весом. — По завещанию. Читай.
Он бросил на стол сложенный вчетверо лист. Вера развернула его, пробежала глазами ровные строчки, напечатанные на жёлтой бумаге. Завещание было составлено два года назад, подписано бабушкой, заверено нотариусом. Всё по закону.
— Здесь написано, что квартира переходит к вам, — тихо сказала Вера. — Но вы же знаете, это ошибка. Бабушка никогда бы…
— Ошибка не ошибка, — перебил Глеб. — Документ есть документ. Я уже подал заявление у нотариуса. Через месяц вступлю в наследство.
Он наконец поднял на неё глаза. Взгляд у него был бегающий, липкий, как у человека, который привык брать чужое и оправдывать это обстоятельствами.
— Ты здесь прописана, — добавил он. — Это проблема.
Вера молчала. Она смотрела на бабушкину фотографию в чёрном багете — Антонина Павловна улыбалась с портрета той своей особенной, понимающей улыбкой, словно говорила: «Не бойся, девочка. Я всё предусмотрела».
— Проблему надо решать, — продолжал Глеб, начиная нервничать от её молчания. — Я могу, конечно, в суд подать. На выселение. Но это долго, волокитно. А ты — девочка умная, вон уже в девятый класс перешла. Сама понимаешь: жильё мне нужно. Я в долгах, как в шелках. Лизины кредиты до сих пор висят. Если я квартиру не продам — мне крышка.
— Вы хотите, чтобы я уехала, — сказала Вера. Это был не вопрос.
— Хочу, чтобы по-хорошему, — Глеб развёл руками. — Ты же не хочешь, чтобы я тебя по судам таскал? Собирай вещи. К матери поедешь, в Краснодар. У неё там своя жизнь, конечно, но, чай, не чужая.
Вера покачала головой:
— Мама не ждёт меня. У неё двое маленьких. И муж.
— Ну, в детдом, — Глеб дёрнул плечом. — Не драматизируй. Временная мера. Поживёшь в интернате, получишь образование, квартиру тебе потом государство даст. Я, кстати, готов помочь материально. Вот, держи.
Он вытащил из внутреннего кармана мятую пятитысячную купюру и положил на стол рядом с завещанием. Вера посмотрела на деньги так, будто это была змея.
— Уберите, — сказала она очень тихо.
Глеб убрал. Сунул купюру обратно в карман и поднялся.
— Неделя тебе, Вероника. Срок — неделя. Потом я приду с участковым.
Он ушёл, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась старая, рассохшаяся краска. Вера долго стояла посреди горницы, слушая, как глохнет звук его шагов в промёрзшем подъезде. Потом подошла к бабушкиному киоту, зажгла лампадку и села на лавку.
— Бабушка, — прошептала она. — Что мне делать?
Молчание стен было тёплым и плотным, как байковое одеяло. Вера слышала, как тикают настенные часы с кукушкой, как потрескивают половицы, остывая после дневного тепла, как за окном ветер качает голые ветки тополя. Ей показалось — или действительно сквозь шорох ветра пробился бабушкин голос? — «Помни, Верочка, за печкой у меня тайник».
Она не сразу поняла, что это её собственная мысль, вдруг всплывшая из глубин памяти. Антонина Павловна действительно показывала ей однажды, за два месяца до смерти, как отодвигается доска в полу возле печи. «Тут старые бумаги, — сказала она тогда. — Может, пригодятся».
Вера опустилась на колени, нашарила пальцами щель, нажала — доска подалась. Под ней, в пыльном ларце из-под зефира «Шармэль», лежали пожелтевшие конверты, старые фотографии и толстая тетрадь в коленкоровом переплёте. Дневник.
Она читала всю ночь, пока за окном не забрезжил серый, сонный рассвет.
Бабушка оказалась не просто бабушкой.
В молодости Антонина Павловна работала реставратором в областном центре. У неё был редкий дар — она чувствовала иконы. Не просто снимала копоть, укрепляла левкас, подбирала пигменты. Она разговаривала с образами, и образа отвечали ей — тихо, как могут отвечать только вещи, пережившие столетия.
После развала мастерской в девяностые Антонина Павловна уехала в лесной скит, затерянный в кировских лесах. Там, при полуразрушенном храме Рождества Богородицы, доживала свой век монахиня Мелания — последняя насельница когда-то многолюдной обители. Бабушка ухаживала за ней, помогала по хозяйству, а в свободное время приводила в порядок уцелевшие иконы.
В дневнике были записи, сделанные торопливым, летящим почерком: «Мать Мелания говорит, что я должна продолжить дело. Дар нельзя зарывать в землю. Но кому он нужен, мой дар, в этом железном веке?»; «Сегодня открылся кровоток на левом плече Богородицы. Два часа плакала, не могла работать. Кажется, Она прощает меня за то, что я уехала из города»; «Если у меня когда-нибудь будет внучка, я отвезу её к матери Мелании. Точнее, к тому, что от неё останется. Пусть увидит своими глазами».
Мать Мелания умерла в две тысячи четвёртом. Бабушка приезжала на похороны, одна, без Веры. В дневнике была вклеена фотография: деревянная церквушка на фоне бескрайнего соснового бора, заснеженные могильные кресты, фигурка старой монахини в чёрном — размытая, почти неразличимая. На обороте бабушкиным почерком: «Прости, Господи, не успела. Но, может, ещё успеется».
Вера закрыла тетрадь, когда уже совсем рассвело. За окном чирикали воробьи, из батареи доносилось уютное шипение. Она посмотрела на свои руки — тонкие пальцы с обкусанными ногтями, цыпки на костяшках от холодной воды. Те же руки, что у бабушки. Те же, что у матери Мелании.
Она поняла, что ей делать.
Глеб явился через три дня, а не через неделю. Видимо, кредиторы жали сильнее, чем он рассчитывал.
Вера уже собрала рюкзак — взяла только самое необходимое: две смены белья, бабушкин молитвослов, тетрадь с рецептами травяных сборов, фотографию Антонины Павловны. На шее у неё висел бабушкин крест — старинный, серебряный, с чернью и тёмно-синей эмалью, где едва угадывался образ Спаса Нерукотворного.
— Куда это ты собралась? — Глеб подозрительно уставился на рюкзак.
— Туда, где меня не найдут, — спокойно ответила Вера. — Вы этого хотели? Я уезжаю. Квартира ваша. Можете продавать хоть завтра.
Глеб растерялся. Он ожидал слёз, истерик, попыток зацепиться за родные стены. А тут — спокойное, почти равнодушное согласие. Это его насторожило.
— К матери, что ли? — уточнил он.
— К бабушкиной знакомой, — Вера надела рюкзак на плечи. — В деревню. Далеко. Обратно не вернусь.
— А деньги? — Глеб машинально перекрыл ей проход. — На дорогу деньги есть?
— Есть.
Она не соврала. Бабушка хранила под матрасом небольшую сумму «на чёрный день». Чёрный день наступил.
— И документы? Паспорт взяла?
— Взяла.
Глеб помялся, посторонился. В его груди шевельнулось что-то похожее на запоздалую совесть, но он тут же подавил это чувство.
— Ну, смотри, — буркнул он. — Если что… адрес оставь. Мало ли.
Вера покачала головой.
— Не оставлю.
Она вышла в подъезд, спустилась по лестнице, прошла через захламлённый двор мимо вечно курящих старушек на лавочке. Те проводили её взглядами, но ничего не сказали — кто она им? Соседская девочка, сирота при живых родителях. Мало ли таких сейчас.
На вокзале Вера купила билет до станции, названия которой не могла бы выговорить и половина кассиров. Поезд отправлялся вечером. Она просидела на перроне пять часов, глядя, как сгущаются сумерки, как зажигаются фонари, как люди спешат по своим делам, не замечая девочку в серой куртке, которая в одиночку отправляется в самое сердце тайги.
В купе она ехала одна. Всю ночь смотрела в темноту за окном, прижимая пальцы к бабушкиному кресту. Металл нагрелся от её тепла, и Вере казалось, что она слышит, как бьётся в нём едва уловимое, ровное сердцебиение — словно бабушкино сердце продолжало жить в этом сплаве серебра и синей эмали.
Она сошла на рассвете.
Станция была крошечной — дощатый перрон, деревянное здание вокзала с облупившейся краской, одинокий фонарь, который качался на ветру и скрипел, как несмазанная телега. За станцией начинался лес — бескрайний, дышащий, полный предутреннего тумана.
Вера достала бабушкин дневник, нашла последнюю запись: «От станции идти на север по просеке три часа. Увидишь часовню — поверни налево. Через полверсты будет скит».
Она пошла.
Лес встретил её настороженной тишиной. Вера никогда не была в настоящей тайге — только в городских парках да бабушкином палисаднике. Сначала ей было страшно: каждый шорох казался шагом медведя, каждая тень — силуэтом лихого человека. Но постепенно страх ушёл, уступив место чему-то другому — глубинному, древнему, словно лес узнавал её, пропускал через себя, касался ветками плеч и шептал: «Иди, девочка. Здесь твой дом».
Она заблудилась только раз — когда просека неожиданно раздвоилась, и Вера растерянно остановилась, не зная, куда свернуть. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и пошла на запах — едва уловимый, но отчётливый — запах ладана и сушёной мяты.
Часовня оказалась маленькой, рубленой, с провалившейся крышей. Рядом с ней рос огромный кедр, чьи лапы касались земли, образуя естественный шатёр. Вера свернула налево, как учила бабушка, и через полчаса вышла к скиту.
Это был не дом — это было чудо.
Среди вековых сосен стояла изба, сложенная из таких толстых брёвен, что они казались не деревянными, а каменными. Крыша поросла зелёным мхом, ставни были расписаны диковинными птицами и цветами, а над крыльцом висел большой медный колокол. От избы тянуло теплом, уютом и какой-то нездешней, древней основательностью.
Вера подошла к крыльцу и остановилась, не решаясь постучать. На перилах сидел огромный белый пёс — не лайка, не овчарка, а кто-то средний, с умными жёлтыми глазами и густой шерстью, в которой запутались сосновые иголки. Он посмотрел на девочку без враждебности, лишь склонил голову набок, словно спрашивая: «Ну, что встала? Заходи».
Дверь отворилась раньше, чем Вера подняла руку.
На пороге стояла женщина. Не старуха, не молодая — возраст её невозможно было определить. Седые волосы были убраны в тугой пучок, морщины лучами расходились от уголков глаз, но сами глаза — ясные, синие, как майское небо — смотрели с той особенной, понимающей глубиной, которую Вера помнила только у бабушки.
— Здравствуй, Вероника, — сказала женщина. — Я тебя ждала. Антонина писала, что ты придёшь.
Вера не стала спрашивать, откуда она знает её имя. В этом месте такие вопросы казались неуместными.
— Здравствуйте, — сказала она и заплакала.
Впервые за две недели, с самой бабушкиной смерти.
Женщину звали Фаина Сергеевна. Она была ученицей матери Мелании, а до того — искусствоведом из Ленинграда, приехавшим в командировку и оставшимся навсегда. Вера узнала это не сразу — в первый день Фаина Сергеевна только напоила её чаем с липовым цветом, уложила на лавку в маленькой боковой комнатке и велела спать.
— Потом поговорим, — сказала она. — Всему своё время.
Вера проспала почти сутки. Ей снилась бабушка — молодая, красивая, в белом платочке, с кистью в руках. Она стояла перед огромной иконой, на которой только начал проступать лик Богородицы, и улыбалась.
— Смотри, Верочка, — говорила она. — Какая красота у нас получается.
Проснулась Вера от того, что за окном пели птицы — целый хор, звонкий, радостный, словно лес праздновал её приезд. Она села на лавке, прислушалась. В доме пахло хлебом и можжевельником, где-то за стеной мерно постукивал маятник.
— Выспалась? — Фаина Сергеевна заглянула в комнату. — Пойдём завтракать. А после завтрака у нас работа.
Работа оказалась нелёгкой.
Вера ожидала, что её начнут учить молиться или перебирать травы. Вместо этого Фаина Сергеевна вручила ей тяпку и отправила полоть грядки с морковью.
— В лесу главное — терпение, — сказала она, присаживаясь рядом на скамеечку. — Лес не любит суеты. Ты пришла сюда с болью, Вероника. Боль надо выходить. А лучшее лекарство от боли — труд. Руками, спиной, потом. Пока тело устанет — душа отдохнёт.
Вера полола грядки, носила воду из колодца, колола дрова (поначалу неумело, чуть не поранилась), чистила картошку, месила тесто, мыла полы. Руки её огрубели, на ладонях появились мозоли, спина болела по вечерам. Но вместе с этой чистой, честной усталостью приходило что-то ещё — удивительное, прежде незнакомое чувство покоя.
Она перестала вздрагивать от неожиданных звуков. Перестала просыпаться по ночам от кошмаров, в которых Глеб выгонял её на мороз. Перестала винить себя в том, что не сумела защитить бабушкин дом.
Через месяц Фаина Сергеевна сказала:
— Завтра пойдём в храм. Пора.
Вера думала, что храм — это большая каменная постройка с золотыми куполами. Но храм Рождества Богородицы оказался маленькой деревянной церквушкой, почти неотличимой от избы Фаины Сергеевны. Только крест на крыше да узкие, слюдяные оконца выдавали в нём дом Божий.
Внутри было прохладно и сумрачно. Пахло деревом, воском и старостью. Вера оглядела стены — они были пусты.
— Иконы? — спросила она. — Где иконы?
— Здесь, — Фаина Сергеевна подошла к стене и коснулась шершавых досок. — Под слоями краски, под копотью, под временем. Мать Мелания не успела. Антонина не успела. Теперь твоя очередь.
Вера смотрела на пустые стены, и в груди у неё разрасталось что-то большое, горячее. Она вдруг отчётливо увидела — не глазами, а сердцем — какие лики скрываются под этим грубым, поздним слоем. Вот Спас во славе, вот Божья Матерь Одигитрия, вот Николай Чудотворец. Они ждали. Десятилетия, столетия — ждали, когда кто-то снимет с них вековую корку и вернёт миру их подлинную красоту.
— Я не умею, — прошептала Вера. — Я никогда этим не занималась.
— Умеешь, — Фаина Сергеевна улыбнулась. — Кровь говорит. Ты — внучка Антонины. Правнучка иконописца Павла, что работал в Александровской слободе. У тебя в роду семь поколений мастеров. Тысяча лет в твоих пальцах. Только разбуди их.
Вера подошла к стене, протянула руку, коснулась холодного, шершавого дерева. И пальцы её — непослушные, огрубевшие от тяпки и топора — вдруг сами нащупали едва заметный рельеф, невидимый глазу.
— Здесь лик, — сказала она. — Богородица. Она держит Младенца, но правая рука у Неё повреждена.
Фаина Сергеевна перекрестилась.
— Начинай завтра, — сказала она. — Я научу тебя всему, что знаю.
Учеба была долгой.
Фаина Сергеевна оказалась строгим, даже суровым учителем. Она не хвалила, редко улыбалась, требовала идеального выполнения каждой мельчайшей операции. «Смывай осторожно, — говорила она, глядя, как Вера дрожащей рукой ведёт ватным тампоном по древней доске. — Не торопись. Икона сама покажет, сколько грязи ей отдать».
Вера училась различать пигменты: охру, киноварь, бакан, ярь-медянку. Училась варить олифу, замешивать левкас, кропотливо, слой за слоем, восстанавливать утраченный красочный слой. Училась читать по глазам святых — что они хотят сказать, о чём молят, что прощают.
Иногда она плакала над работой. Не от обиды или усталости — от переполнявшей её благодарности. Каждый открывшийся лик был для неё чудом, каждый проступивший из тьмы взгляд — личной встречей.
Белый пёс — его звали Полночь — неотступно сопровождал её. Он спал у ног, пока Вера работала, провожал до храма и обратно, грел своим боком в холодные вечера. Вера разговаривала с ним, поверяя все страхи и сомнения, и пёс слушал, склонив голову набок, словно понимал каждое слово.
Прошёл год. За ним — второй.
Вера изменилась. Ушла угловатость подростка, плечи расправились, движения обрели плавную, размеренную точность. Она больше не была похожа на испуганную городскую девочку — теперь в ней угадывалась та особая, глубокая стать, какой отличаются люди, живущие в ладу с землёй и небом.
Фаина Сергеевна отпустила её первую самостоятельную работу — образ Казанской Божьей Матери в местный храм. Вера писала его три месяца, вкладывая в каждое движение кисти всю свою веру, всю память о бабушке, всю благодарность этому лесу, ставшему ей домом.
Когда икона была готова, Фаина Сергеевна долго смотрела на неё, не говоря ни слова. Потом перекрестилась и сказала:
— Антонина бы тобой гордилась.
В тот же вечер в скит пришла весть.
Её принёс лесник — высокий, молчаливый старик по имени Тихон Ильич, который изредка наведывался к Фаине Сергеевне за травами. Он сидел на крыльце, пил чай из блюдца и рассказывал новости больших лесов:
— В городе того… Глеба-то, сродственника вашего, ищут. Ноги у него отнялись. Совсем отнялись. В районной больнице лежал, хотели резать, а он сбежал. Говорят, к вам наладился. Исцеления искать.
Вера стояла в дверях, сжимая в руках бабушкин крест.
— Когда? — спросила она. Голос её был ровным, без тени страха.
— Дня через два будет, — Тихон Ильич почесал заросший подбородок. — На попутках, поди. Ноги-то не ходят, так он на костылях, говорят, шустро передвигается. Страх, он крылья даёт.
Фаина Сергеевна посмотрела на Веру долгим, испытующим взглядом.
— Что думаешь, дочка? — спросила она.
Вера молчала. В её душе не было ни гнева, ни злорадства — лишь тихое, спокойное ожидание. Она знала, что этот день настанет. Знала с той самой минуты, как села в поезд, увозящий её из родного города.
— Пусть придёт, — сказала она наконец. — Лес всех принимает.
Глеб появился на исходе вторых суток.
Вера узнала его не сразу. Тот самоуверенный, наглый мужчина, что выгонял её из собственного дома, превратился в жалкого, сгорбленного старика. Лицо его осунулось, приобрело землистый оттенок, глаза лихорадочно блестели, а губы шевелились беззвучно, словно он непрестанно читал молитву — или проклятие.
Он полз. Именно полз — костыли застряли в лесной чаще ещё километрах в трёх отсюда, и последний отрезок пути он преодолевал на локтях, волоча за собой неподвижные, замотанные в грязные бинты ноги.
Вера сидела на крыльце и перебирала сушёную чернику. Полночь лежал у её ног, положив морду на лапы.
Глеб поднял голову и увидел её. В его глазах мелькнуло узнавание — и тотчас погасло, сменившись животным, бессознательным ужасом.
— Ты, — прохрипел он. — Живая…
— Живая, — подтвердила Вера.
— Помоги, — Глеб попытался приподняться на локтях и бессильно рухнул в пожухлую траву. — Христа ради, помоги. Ноги… сгнили совсем… Врачи сказали, только резать. А я не хочу без ног, слышишь? Я лучше умру, чем без ног! Ты же умеешь! Бабка твоя умела! И ты умеешь! Помоги!
Он плакал. Слёзы текли по его небритым щекам, смешиваясь с грязью и потом, и Вера смотрела на эти слёзы без всякого торжества. Только усталость — и странное, щемящее чувство, похожее на жалость.
— Зачем ты пришёл ко мне, Глеб? — спросила она тихо. — Ты же продал бабушкину квартиру. Ты оставил меня без дома. Ты хотел, чтобы я исчезла.
— Я виноват, — заторопился Глеб. — Я всё понимаю, Саша… то есть Вероника… Вера, прости меня, дурака! Я же не знал, что так обернётся! Я думал, ты у матери пристроишься, в Краснодаре! Думал, всё по-честному!
— Ты не думал, — Вера покачала головой. — Ты просто хотел денег. Ты всегда хотел только денег.
Глеб замолчал. Врать дальше не имело смысла — она видела его насквозь.
— Да, — сказал он после долгой паузы. — Хотел. И что теперь? Казни меня? Добей? Всё равно ведь помру. Ноги эти… хуже смерти.
Вера поднялась, стряхнула с фартука ягодные крошки. Полночь встал следом, насторожив уши.
— Я не буду тебя казнить, — сказала она. — И добивать не буду. Я могу вылечить твои ноги.
Глеб смотрел на неё с недоверием и жадной надеждой.
— Но сначала ты должен понять одну вещь, — продолжала Вера. — Я не делаю это для тебя. Я делаю это для себя. Чтобы не носить в сердце камень. Ты отнял у меня дом, но я не позволю тебе отнять у меня человечность.
— Да, да, конечно! — Глеб попытался изобразить покаяние. — Я всё понял! Я исправлюсь! Я отработаю!
— Отработаешь, — кивнула Вера. — Будешь жить в бане, носить дрова, чистить снег. Год. Если сбежишь — болезнь вернётся и убьёт тебя за неделю. Останешься — уйдёшь здоровым.
Глеб заколебался. Год в глуши, в батраках у девчонки, которую он предал — цена казалась непомерной.
Но ноги заныли, загудели знакомой, выматывающей болью, и он сдался.
— Остаюсь, — выдохнул он. — Делай что хочешь.
Лечение заняло полтора месяца.
Каждый день Вера приходила в баню, где поселили Глеба, меняла повязки, промывала раны, втирала мази, приготовленные по бабушкиным рецептам. Она работала сосредоточенно, молчаливо, не тратя лишних слов. Глеб поначалу пытался заговаривать с ней то заискивающе, то с фальшивой грубоватостью, но быстро понял, что это бесполезно.
Физически он шёл на поправку удивительно быстро. Ткани розовели, язвы затягивались, сосуды — те, что казались навсегда омертвевшими — начинали пульсировать новой, живой кровью. Через три недели Глеб уже мог стоять, опираясь на палку. Ещё через неделю — делать несколько шагов без опоры.
Но чем крепче становились его ноги, тем сильнее росла в нём глухая, темная злоба.
Он не раскаялся. Он не простил. Он просто затаился, как зверь в норе, выжидая удобного момента. «Ишь, командирша, — думал он, глядя, как Вера вечером проходит в дом, неся в руках банку с очередным снадобьем. — Думает, я ей век буду дрова таскать? Деньжищи у неё, поди, немереные. Вон сколько народу к ней ездит. За спасибо, что ли, лечит?»
Он заметил бабушкин крест в первый же день. Серебро, чернь, эмаль. Старинная работа. Тысяч пятьдесят, не меньше. А то и все сто.
План созревал медленно, выгрызая в душе последние остатки того, что когда-то можно было назвать совестью.
В ночь полнолуния Глеб не спал.
Он лежал на топчане в бане, прислушиваясь к завыванию ветра в печной трубе, и чувствовал, как от ног разливается по телу непривычная, почти забытая сила. Он снова мог бежать. Мог добраться до города. Мог начать всё сначала.
Для начала нужны были деньги.
Крест.
В доме тихо. Старуха спит в своей светёлке, девчонка — в боковушке. Пёс, правда, на крыльце лежит. Но пса можно отвлечь куском мяса — Глеб ещё днём припрятал в сенях горбушку с салом.
Он выскользнул из бани ровно в тот час, когда луна стоит в зените, заливая поляну мертвенным, голубоватым светом. Полночь поднял голову, но Глеб бросил ему сало, и пёс, поколебавшись, принялся за еду.
В дом Вера не запирала. Здесь вообще никогда не запирали.
Глеб вошёл в сени, стараясь ступать бесшумно. Половица под его ногой предательски скрипнула — он замер, прислушиваясь. Тишина.
В комнате Веры горела лампадка перед маленьким образком. Девочка спала, подложив ладони под щёку, и лицо у неё было во сне умиротворённым, почти детским. На шее, на тонком шнурке, тускло поблёскивал крест.
Глеб шагнул к постели.
И в тот же миг тишина взорвалась рыком.
Полночь не стал его убивать. Он просто сбил Глеба с ног и прижал к полу, положив тяжёлую лапу ему на грудь. Пасть пса находилась в миллиметре от горла, и в жёлтых глазах горел ровный, спокойный огонь.
Вера села на кровати, протирая глаза. Увидела Глеба, распростёртого на полу, пса, нависающего над ним, — и не вскрикнула, не испугалась. Только посмотрела с той особенной, понимающей грустью, от которой Глебу захотелось провалиться сквозь землю.
— Ты пришёл убить меня, — сказала она. Это был не вопрос.
— Нет! — закричал Глеб. — Я только крест хотел взять! На время! Заложить! Я бы вернул!
Вера молчала. Её молчание было страшнее любых обвинений.
— Я думал, ты спишь, — бормотал Глеб, чувствуя, как горячая волна стыда заливает лицо. — Я не хотел тебя трогать, честное слово! Просто ноги… Я боюсь, что боль вернётся… Мне нужны деньги на лекарства…
— Ты не изменился, — сказала Вера тихо. — Ни капли. Я лечила твоё тело, Глеб. Но твоя душа… она прогнила насквозь. И никакие травы тут не помогут.
Она щёлкнула пальцами. Пёс нехотя отступил, но продолжал глухо рычать.
— Уходи, — сказала Вера. — Прямо сейчас. В лес.
— Куда? — Глеб приподнялся на локтях. — Ночь! Холод! Я заблужусь!
— Лес тебя выведет, — Вера покачала головой. — Если ты этого заслуживаешь. А если нет… что ж, лес справедлив. Он не берёт лишнего. И не отдаёт того, что ему принадлежит.
Глеб поднялся на ноги — они держали его крепко, впервые за долгие месяцы. Он сделал шаг к двери, остановился, обернулся.
— Дура ты, Вероника, — сказал он с неожиданной злостью. — Простила бы меня — глядишь, и жизнь бы у тебя сложилась. А теперь будешь век одна в этом лесу куковать. Никому ты не нужна.
Вера не ответила. Она смотрела на огонёк лампадки, и лицо её было спокойным, как у человека, который давно уже перестал ждать одобрения от других.
Глеб выбежал в ночь.
Он бежал долго — сначала по просеке, потом напрямик, через бурелом и валежник. Луна пряталась за тучи, ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но он бежал, подгоняемый страхом и злобой.
Ему казалось, что за ним гонится белый пёс. Казалось, что деревья шепчут его имя голосами всех, кого он предал. Казалось, что земля уходит из-под ног, становясь зыбкой, ненадёжной, как трясина.
Он выбежал на поляну и остановился.
Вокруг был лес. Тот же лес, что и час назад. Те же сосны, те же ели, та же черничная поросль под ногами.
Только тропы не было.
Глеб сделал шаг — и провалился по колено в ледяную воду.
Болото.
Он попытался выдернуть ногу — она ушла глубже. Дёрнулся — провалился по пояс. Заорал — и тишина поглотила его крик, не оставив даже эха.
Он тонул медленно, цепляясь за жидкую грязь, захлёбываясь торфяной жижей. Последнее, что он увидел, подняв голову к небу — звезду. Одну-единственную звезду, которая сорвалась с места и покатилась вниз, к горизонту, оставляя за собой серебристый след.
Ему показалось — или это был не звездопад, а отсвет от маленького крестика, сияющего где-то далеко-далеко, в сердце тайги?
…Утро началось с тишины.
Вера вышла на крыльцо и долго стояла, глядя, как солнце поднимается над верхушками сосен. Полночь сидел рядом, положив голову ей на колено.
— Ушёл, — сказала Вера. — Далеко ушёл.
Пёс вздохнул и лизнул её руку.
Фаина Сергеевна вышла следом, укутав плечи старой шалью.
— Тяжело? — спросила она.
— Нет, — Вера удивилась собственному спокойствию. — Не тяжело. Я сделала всё, что могла. Больше — не в моей власти.
— Во всём воля Божья, — Фаина Сергеевна перекрестилась. — И в том, что случилось этой ночью, тоже.
Вера кивнула. Она чувствовала странную, светлую пустоту — будто из её груди вынули камень, который она носила там долгие годы, и теперь на его месте образовалось пространство, готовое наполниться чем-то новым.
— Пойду в храм, — сказала она. — У меня сегодня работа.
— Иди, — Фаина Сергеевна улыбнулась. — Спаситель ждёт.
Вера шла по знакомой тропе, и лес вокруг неё дышал утренней свежестью, радостью нового дня. Птицы перекликались в ветвях, белка перебежала дорогу и замерла на пеньке, сверкая бусинками глаз. Полночь бежал впереди, то исчезая в кустах, то снова появляясь, сияющий, белый, как первый снег.
В храме было прохладно. Вера подошла к своему месту — к той стене, где больше года назад впервые коснулась скрытого под слоями краски лика. Работа продвигалась медленно, но верно. Образ Божьей Матери уже проступил из тьмы — строгий, печальный, бесконечно милосердный.
Вера взяла кисть, обмакнула её в краску.
— Помоги мне, Матушка, — прошептала она. — Я ничего не умею без Тебя.
И Ей показалось — или тёплый, ровный свет разлился по иконе, согревая пальцы?
К вечеру она закончила.
Фаина Сергеевна вошла в храм, когда солнце уже садилось, заливая алые облака последними лучами. Она остановилась на пороге, вглядываясь в стену — и перекрестилась.
— Господи, — прошептала она. — Какая красота…
Богородица смотрела на неё глазами Антонины Павловны. Те же морщинки у век, та же светлая, понимающая улыбка, та же бездонная глубина, в которой отражалось всё — боль и радость, прощание и встреча, смерть и воскресение.
— Я назвала Её «Утоли моя печали», — тихо сказала Вера. — Можно?
— Можно, — Фаина Сергеевна обняла её за плечи. — Самое правильное имя. Потому что нет такой печали, которую Господь не утешил бы. Рано или поздно. Здесь или там.
Вера опустилась на колени перед иконой. Полночь лёг рядом, положив морду на лапы.
И в тишине вечернего храма, пахнущего деревом и ладаном, ей вдруг отчётливо послышался бабушкин голос — нежный, чуть хрипловатый, такой родной:
— Спасибо, Верочка. Я всегда знала, что у тебя получится.
Антонина Павловна стояла рядом — молодая, красивая, в белом платочке, с кистью в руках. И смотрела на внучку с той бесконечной, всепонимающей любовью, которая не умирает никогда.
Вера не обернулась. Она только улыбнулась сквозь слёзы и прошептала:
— Я тебя тоже очень люблю, бабушка.
За окном догорал закат. Лес готовился к ночи, укрываясь тёплым одеялом темноты. Где-то далеко, на краю болот, зажигались зелёные огоньки светлячков — маленькие маяки для заблудших душ.
А здесь, в храме, горела лампадка перед новой иконой. И свет её был таким ясным, таким тёплым, что, казалось, его можно было пить, как родниковую воду.
Вера сидела у ног Богородицы и молчала. Ей не нужно было больше ничего говорить.
Полночь вздохнул во сне и положил голову ей на колени.
** К О Н Е Ц **
