Она 40 лет терпела его баб, а потом, когда он заболел, пнула его, как собаку, чтобы начать жить для себя — и именно тогда к ней вернулись все, кого она потеряла, включая ту самую первую, неродную, но самую важную
Сад воспоминаний
Вечернее солнце стелило по полу теплые, медовые блики, а за окном степной ветер перебирал сухие колосья в палисаднике. Виолетта Петровна поправила на плечах вязаную шаль и негромко, чуть хрипловато, подхватила знакомый мотив. Ее голос, похожий на шуршание осенней листвы, заполнил маленькую гостиную.
— Каким ты был, таким ты и остался,
Орел степной, казак лихой…
Ей вторили двое: Елизавета Матвеевна, чьи пальцы, несмотря на годы, все еще помнили движения за швейной машинкой, и Софья Игнатьевна, чьи глаза сохранили озорной огонек юности. Сегодня они собрались не просто так — отмечали восьмидесятилетие Елизаветы Матвеевны.
— Виола, а ты среди нас все же весенний цветочек, — улыбнулась именинница, ее морщинки у глаз сложились в лучистую сеточку. — Мне вот уже восемь десятков стукнуло, Соня на будущий год восемьдесят пять встретит. А тебе только семьдесят шесть. Вся дорога позади, как глянешь…
— Не соглашусь, — Софья Игнатьевна отставила фарфоровую чашку с чаем. — У кого как, а у меня, почитай, все впереди. Правнучка ждет пополнения. Скравнуком стану.
— Неужто? — подруги переглянулись, и в их взглядах мелькнуло одновременно удивление и светлая зависть. — Этому надо обязательно порадоваться!
— А я вот доживу ли до своих правнуков, — задумчиво проговорила Елизавета. — Внуку тридцать, все в поисках себя, о семье и не помышляет. Внучка диплом защищает, мечтает о карьере. Дети — это так далеко в ее планах… Успею ли я?
— А я… я не знаю, пустят ли меня к своим детям мои внуки, — тихо произнесла Виолетта Петровна, глядя на кружащуюся в луче солнца пылинку. — И что я сделала? Не отдала дом сразу? Копила, чтобы оставить им, а не себе? Или пенсию свою берегла, чтобы не быть обузой? В чем провинилась?
— Да не в этом корень, — мягко перебила Софья. — Все от невестки твоей пошло. И как Марку удалось на ней жениться, уму непостижимо. Мальчик же золотой, сердечный, отзывчивый… — Она положила свою легкую, почти невесомую руку на руку подруги. — Он все так же к ней ездит? Помогает?
— Все так же. А та… та старая перечница не заслужила ни капли его тепла. Где она была, когда он рос? Где, когда я ночи у его кровати сидела, уроки с ним учила, сердце за него болело? Наслаждалась молодостью, а теперь, когда одинока, сына вспомнила. Она и права такого не имеет — сыном его называть.
— Ладно, не трави душу, — Елизавета покачала головой. — Хочет человек помогать — его воля. Оставайся-ка у меня ночевать. Одной тоскливо.
— Нет, Лиза, спасибо. Я в своей спальне только и засыпаю, кровать там специальная. Да и… мало ли что. Вдруг он придет.
— Так выставь его за порог! — всплеснула руками Софья. — Нашли милостивца!
— А зачем? Смысл? Будь я моложе — ни за что бы не позволила. А сейчас… Что мне в семьдесят шесть терять? Он и яблоню подрежет, и краску на веранде обновит, и компоты закатает. Жить вместе — ни в коем разе. А навещать… пусть навещает. Ладно, девочки, пора. Вызови мне машину, Лиза.
Возвращение домой всегда было для Виолетты Петровны небольшим ритуалом. Она покормила Мурку и Шарика, налила себе чаю из самовара, доставшегося еще от матери, и устроилась в любимом кресле у окна. Марк сегодня не приходил. И слава Богу. После вечера с подругами хотелось тишины и покоя. На губах дрогнула улыбка. Кто бы мог подумать, что после четырех десятилетий брака она найдет в себе силы на развод, а потом… потом позволит ему вернуться в свою жизнь, но уже на других правах. Не как мужу, а как старому, иногда надоедливому, но все же своему человеку. Подруги не понимали, крутили у виска. Но она на склоне лет вдруг осознала, что терпение — не бесконечная река, а ее чаша давно переполнилась. Он не заслужил ее ежедневной заботы о его немощах. Теперь он помогал ей, а не она выхаживала его.
1942 год.
Девочка сидела на завалинке опустевшего дома и смотрела, как пыль медленно оседает на дороге после прошедшей колонны. Где ее мама? Немцы, ворвавшись в село, узнали, что Антонина — дочь председателя. Забрали ее и увезли в неизвестном направлении. Три дня назад пришли наши, прогнали захватчиков, не дав им разгуляться в полную силу. Но мама не вернулась. Словно сквозь землю провалилась.
Накануне она слышала, как женщины у колодца, оглядываясь, шептались. Говорили, что из немецкого плена редко кто возвращался целым — либо убивали, либо… те, кому удавалось вырваться, часто не выдерживали и сводили счеты с жизнью. От таких слов у девочки внутри все холодело.
Когда враг вошел, мать спрятала ее, шестнадцатилетнюю, в подполе. Пять суток она просидела там в темноте, слушая чужие голоса и гул моторов. Потом мать забрали. А на следующий день пришло освобождение. И вот уже три дня тишина. Гнетущая, пустая.
— Леночка! Ленка! Беги скорее! Антонину привезли! Говорят, в Лесной нашли. Ох, мать-заступница, да на ней живого места нет…
Девочка сорвалась с места и побежала, спотыкаясь о рытвины. У фельдшерского пункта стояла кучка людей. Когда она увидела ту, что лежала на носилках, у нее подкосились ноги. Из горла вырвался не крик, а тихий, бесконечно горький стон.
Неделю она не отходила от постели. Мать угасала на глазах, словно свеча на сквозняке. На седьмое утро, не открыв глаз, Антонина Ивановна тихо выдохнула и затихла навсегда.
Похоронив мать рядом с отцом, погибшим на фронте, и дедом, расстрелянным в первые дни оккупации, Елена замкнулась в себе. Что теперь? Старшей сестре, Вере, было под тридцать, у нее своя семья, трое малышей. Они никогда не были близки, слишком велика разница. Станет ли ей теперь сестра опорой?
Но Вера, почти не разговаривавшая с ней на похоронах, вернулась через несколько дней.
— Собирай вещи. Поедешь ко мне.
— Зачем?
— Глупые вопросы. Одна тут не останешься. Тебе учиться надо, а не по хозяйству убиваться. Ты несовершеннолетняя, я — твой единственный родственник. Будешь жить у нас.
— Но ты же не очень-то рада…
— Слушай сюда. Придет новый председатель — будет решать твою судьбу. А я даю тебе шанс — город, учеба, профессия. Не хочешь со мной жить — поступишь, в общежитие переедешь.
Елена согласилась. Город казался шансом, окном в другую жизнь. Но очень скоро она поняла свою роль в доме сестры — бесплатная няня, домработница. Учеба давалась тяжело, сил после школы хватало только на малышей. Мечты об институте растаяли. Окончив школу, она пошла в швейное училище.
1946 год.
Комнатка в общежитии была маленькой, но уютной. Елена развесила на стене вышитые салфетки, на подоконнике стояла герань.
— У тебя тут мило, — констатировала Вера, оглядываясь.
— Мило, но не одна я. Со мной Маша, с фабрики. Веселая она, песенница. Не скучаем.
— Смотри, с такими песенницами да веселушками только в беду вляпаешься, — буркнула сестра.
Елена поморщилась. Вера всегда видела в людях худшее.
— Ты просто так или дело есть?
— Дело. Только сперва подумай, не торопись с ответом.
— Говори.
— Моему Степану повышение светит. Но конкурент есть, один на один.
— И где я тут?
— Начальник его, Григорий Ильич, вдовец. Я подумала… почему бы вам не познакомиться? Тебе двадцать, пора о своем гнезде думать. А мужиков после войны — раз-два и обчелся. Конкуренток — хоть отбавляй. Будь ты красавицей… а так… засидишься в девках.
— Что? — Елена покраснела от обиды.
— А что? Правду говорю. Григорий Ильич — мужчина видный, лет тридцати пяти. Не будь я замужем, сама бы не устояла. Решили мы его на нашу свадебную годовщину пригласить. Вы пообщаетесь. Соглашайся, лучше варианта не сыщешь.
— Сама говоришь, некрасивая. С чего это он на меня посмотрит?
— Не все просто. Был он у нас недавно, твою фотографию на столе увидел. Мой Степан пояснил, что это сестра его жены. Так Григорий Ильич с той карточки глаз не сводил. Потом узнала: жена его покойная на тебя как две капли воды похожа. Повезло тебе, говорят, он ее очень любил. А детей у них не было. Выйдешь за него, родишь — как в раю жить будешь.
Потом уговаривал и зять. Давил на то, что все ради детей, ради их будущего. Они знали, на какую струну нажать. Елена обожала племянников, хоть и выросла для них прислугой. А те отвечали ей искренней детской любовью.
На торжестве Григорий Ильич оказался внимательным и галантным. Подливал вина, касался руки, вызвался провожать. Он не вызвал в Елене ни восторга, ни отвращения. Просто мужчина.
Проводив до общежития, на следующий вечер он приехал с цветами. Соседка ахнула:
— Лена, как тебе удалось такого кавалера найти? Везет же людям. Говорят, не родись красивой…
— Дело не в везении. Он в меня свою покойную жену вглядывается.
— Да мне было бы все равно! Лишь бы такой ухаживал. Не будь дурой, упускать нельзя.
Со всех сторон твердили: тебе повезло, с твоей-то внешностью вытянула счастливый билет. Постепенно она и сама начала в это верить. За все годы в училище ни один парень не проявил к ней интереса. А тут — внимание, подарки, серьезные намерения.
Через три месяца сыграли свадьбу. Жених не скупился: шикарное платье, туфли, кольцо с аметистом и тонкая золотая цепочка. Эти украшения Елена убрала в шкатулку — она видела их на фотографиях прежней хозяйки.
1947 год.
— Если дочка родится — Виолеттой назовем, — сказал как-то вечером Григорий. — А если сын — то Вадимом.
Елене стало не по себе. Назвать дочь в честь умершей женщины… Она лелеяла надежду уговорить мужа на имя Варвара. Или чтобы сын родился.
Беременность протекала хорошо, муж окружал ее заботой, и было видно — отец из него выйдет хороший. Мужем он был неплохим, но Елена всегда чувствовала тень между ними, призрак другой.
Она и представить не могла, как короток окажется ее путь.
Двадцать шестого августа начались схватки. Роды были мучительными и долгими. Григорий метался, искал лучших врачей. Но даже они оказались бессильны. Едва раздался первый крик новорожденной, силы покинули молодую мать. Рука безвольно упала на одеяло. Доктора бились над ней, делая массаж сердца, пытаясь вернуть к жизни. Все было тщетно. Когда на ее лицо набросили белую простыню, плечи Григория Ильича содрогнулись. Он потерял ее во второй раз. Но теперь у него осталась дочь.
1968 год.
— Дочка, ты с ума сошла! — Григорий Ильич был в ярости. Он смахнул со стола папки с бумагами. — Я не позволю! Слышишь?
— Но почему? — Виолетта смотрела отцу прямо в глаза, не опуская взгляда. Она унаследовала его упрямство.
— Потому что! Ты понимаешь, на что идешь? У него сын четырех лет! Мать этого ребенка — кто ее знает где! Что за семейка? Я не хочу, чтобы сплетни пошли…
— Какие сплетни, папа? Ты третий год на пенсии, в своем кругу вращаешься. А если ты о твоей Галине, то мне ее мнение безразлично.
— Да при чем здесь Галина! Ты мачехой станешь! Спроси у нее, легко ли это?
— У Галины? — Виолетта горько рассмеялась. — Ты меня с ней не сравнивай. Я не буду такой, как она. Мачеха… Да как ты вообще мог на ней жениться?
— А ты хотела, чтобы я один тебя поднимал? Мужчине с ребенком трудно, да еще когда работаешь с утра до ночи!
— Лучше бы с няньками. Папа, из-за твоей Галины я в шестнадцать из дома ушла. И из-за ее детей, которых на меня вешали, делая из меня прислугу. Ты многого не знаешь. И если уж мне стать мачехой, то я буду другой, слышишь? Я полюблю этого мальчика, потому что он ни в чем не виноват. Борис у меня замечательный. Если бы ты прислушался к сердцу, а не к жене, давно бы с ним познакомился.
— Не желаю!
— И я не желаю слушать. Я выхожу замуж за Бориса. И Марка усыновлю.
Она вышла, хлопнув дверью. Виолетта знала: отец не так суров, как пытается казаться. Он остынет, примет, полюбит и внука, и зятя.
С Борисом она познакомилась год назад. Он был старше на год, внимателен, обаятелен. Но что-то его тяготило: вечно спешил домой, не знакомил с родителями, избегал длительных встреч. Наконец, она настояла.
— Почему ты скрываешь меня от своей семьи? Стесняешься?
— Нет… Просто боюсь потерять. Пора тебе правду знать. — Они сидели на скамейке в сквере. — У меня есть сын.
Виолетта замерла.
— Сын Марк. Ему четыре года.
— Ты был женат?
— Не совсем… По молодости, по глупости. Ей было шестнадцать, мне семнадцать. Решили, что любовь навек. Любовь прошла, а Светлана оказалась беременна. Марк родился за два дня до моего восемнадцатилетия. Я хотел на ней жениться, не из любви, а из ответственности. Привез ее к родителям. А через неделю после родов она исчезла. Оставила записку: не ищите, не хочу тратить молодость на пеленки. Мы искали. Даже ее родители не знали, где она. Следы вели в Ростов, но там затерялась. Я ждал. Прошло три с половиной года. Ее нет.
Виолетта молчала, осмысливая.
— Ты любишь сына?
— Больше жизни. И тебя люблю. И не хочу никого терять. Но если ты уйдешь… я пойму.
— Выбирать и не нужно. Пойдем в кондитерскую, а потом к тебе. Будем знакомиться.
Родители Бориса приняли ее радушно. А Марк… Маленький, с серьезными серыми глазами, он смотрел на нее с интересом и доверием. Ее сердце дрогнуло. С тех пор они были неразлучны втроем. Когда Борис сделал предложение, она, не задумываясь, сказала «да».
Теперь она сказала отцу о своем решении. Он бушевал, но она знала — это временно.
Отец на свадьбу не пришел. Со стороны невесты были лишь две подруги — Софья и Елизавета.
После свадьбы Виолетта усыновила Марка. Через год родилась дочь Ангелина, еще через два — Мирослава.
Виолетта была счастлива. Марк называл ее мамой, качал на коленях сестренку, доверял детские секреты. Казалось, ничто не омрачит их мир.
Но с рождением младшей дочери что-то надломилось. Занятая малышами, Виолетта не сразу заметила, как Борис стал отдаляться. Поздние возвращения, раздражительность, чужие запахи… Она делала вид, что верит его оправданиям. Потом, пытаясь спасти брак, уговорила его уехать на дачу, доставшуюся от отца.
— Что мы там будем делать?
— Дышать воздухом. Детям полезно. У нас отпуск.
Он согласился нехотя. На даче Борис что-то чинил, копался в огороде. Виолетта радовалась, что он рядом, хоть и немногословен.
Однажды, спустя три недели, случилось непоправимое. Девятилетний Марк с соседским мальчишкой убежали на реку, хотя плавать не умел. Случилась беда — друг стал тонуть. Марк, в ужасе, звал на помощь. К счастью, неподалеку купались старшие ребята, они вытащили обоих.
Узнав, Виолетту охватил леденящий страх. Что, если бы… Не помня себя от ужаса, она шлепнула Марка. Тут же вмешался Борис.
— Не смей! Не смей трогать моего сына! Своих воспитывай!
— Что? — Она не верила своим ушам.
— Сказал — своего сына не трогай! Чужая кровь, вот и позволяешь себе!
Марк, весь в слезах, умолял:
— Мама, папа, не надо! Я виноват! Вы не ссорьтесь!
Виолетта обняла его, гнев тут же сменился раскаянием.
— Прости, сынок. Я так испугалась…
— Я больше не буду. Можно я к сестренкам?
Когда мальчик ушел, Виолетта посмотрела на мужа.
— Значит, я его бью, потому что он мне не родной?
— А разве нет?
— Тебе не приходило в голову, что я наказала его за проступок? Впервые за все годы! Да, я была неправа. Но разве я когда-либо до этого показывала себя плохой матерью? Разве после рождения своих детей я меньше любила его? Скажи, я заслужила такие слова?
Борис развернулся и ушел. Они помирились через несколько дней, он принес цветы. Но трещина в фундаменте их семьи дала о себе знать.
1986 год.
Кабинет врача был светлым и стерильным. Доктор перебирал бумаги, избегая прямого взгляда.
— Виолетта Петровна, я бы хотел, чтобы ваш супруг зашел ко мне.
— Зачем? Что ему у гинеколога делать?
— Ну… — он замялся.
— Вам не нравятся мои анализы, и вы хотите, чтобы плохую новость сообщил муж? Я знаю, как это бывает. Говорите прямо.
— Обнаружено новообразование. Небольшое, лечение возможно. Сначала медикаментозно, если не поможет — операция. Главное — не падать духом. Дети есть?
— Трое. Взрослые уже.
— Вот и отлично. Значит, есть ради кого бороться.
Мир на мгновение поплыл перед глазами. Рак… Сможет ли она, как ее подруга Софья, победить болезнь? Сможет. Она сильная.
Вечером, когда дети разошлись по комнатам, она сказала Борису:
— У меня опухоль. Надо лечиться.
— Как? Что делать?
— Лечиться. Врач настроен оптимистично.
— Ну, раз оптимистично… Это по-женски?
— Да… Борис, врач сказал, нужен покой, воздержание.
— Раз надо… что ж поделаешь.
Началось лечение. Детям она не говорила, не хотела пугать. Марк заканчивал институт, Ангелина была на первом курсе педагогического, Мирослава готовилась к выпускным экзаменам. Они были поглощены своей жизнью.
Скрывать становилось невозможно: химиотерапия, потеря волос, слабость. Врач настаивал на операции.
После хирургического вмешательства лечащий врач обнадежил: все прошло хорошо. Марк, узнавший первым, навещал ее ежедневно. Дочери бывали реже.
За три дня до выписки Марк пришел снова.
— Мам, хватит здесь лежать. Выздоравливай быстрее, и поедем на море. Подышишь соленым воздухом, погреешь косточки на солнце…
— Сынок, какой ты у меня заботливый. — Она поцеловала его в щеку. — Обязательно поедем. Как диплом?
— Готовлюсь. Все будет хорошо. — Он помолчал. — Мама… я начинаю ненавидеть отца.
— О его… женщине?
— Ты знала?
— О Тамаре? Да.
— Как он мог? Пока ты здесь…
— Сынок, ты многого еще не понимаешь. Не вини его. Ради сестер мы сохраним семью. В нашем возрасте редко расходятся.
— В каком возрасте? Тебе всего тридцать девять! Но если ты так решила… Ради тебя я сдержусь. Но жить с ним не буду. Сниму квартиру. А когда поправишься — едем на море.
Он ушел. Виолетта отвернулась к стене. Она знала об изменах давно. Полгода назад, после диагноза, их близость сошла на нет, и Борис нашел утешение на стороне. Она старалась не винить — он мужчина в расцвете сил. Но обида точила изнутри. Она ждала, когда дочери встанут на ноги. Они обожали отца, развод мог их сломать.
Марк сдержал слово — свозил ее на море. Она сидела под тентом, слушала шум прибоя, и в душе вызревало решение. Вернувшись, она поставила ультиматум: либо он разрывает связь, либо уходит, объяснив все дочерям сам. Она знала — он не уйдет.
Борис выбрал семью. В квартире воцарился мир. Он стал внимательнее, заботливее. Казалось, буря миновала.
2005 год.
Сперва развелся Марк. Его брак с вечно недовольной, скандальной Ларисой трещал по швам долго. После развода бывшая жена уехала с их дочерью Вероникой в другой город, настроив девочку-подростка против отца и бабушки. Виолетта писала внучке, но ответа не было. Та приезжала пару раз, но общение было натянутым, холодным.
Затем развод пережила Ангелина. Уехав с новым мужчиной в столицу, она оставила сына Игоря с отцом. Еще один внук стал далеким.
Одна лишь Мирослава, многодетная мать, оставалась рядом. Сыну Егору и дочкам Алене и Ксении Виолетта отдавала всю свою нерастраченную любовь.
А в 2008 году она совершила то, о чем долго не решалась даже помыслить.
2008 год.
— Виола, я у врача был. Рак легкого. Операция нужна. — Борис был бледен, руки дрожали.
— Выживешь?
— Говорят, шансы есть.
— Хорошо. Значит, справишься. — Она кивнула, лицо было спокойным.
— Что значит — справишься?
— То и значит. Я развожусь с тобой, Борис.
— Ты рехнулась? Тебе шестьдесят один! Маразм на старости лет!
— Именно поэтому. Я хочу пожить для себя. Надоело быть сиделкой. Зная, какой ты пациент, я берегу свои нервы.
— Ах ты… Значит, когда ты болела, я был рядом! А теперь ты бросаешь меня?
Она взяла со стола яблоко, откусила кусочек.
— Ты был рядом? Ты помнишь Ирину, Лидию, Тамару? Марк знал только об одной. А их было больше. Ты даже не особо скрывался. И в больнице ты был дважды за три недели. Не принес даже яблока. А теперь я тебе нужна, чтобы ухаживала. Нет уж. Почувствуй, каково это. Только я, в отличие от тебя, по любовникам бегать не стану — возраст не тот.
— Да ты просто мстишь! После сорока лет брака!
— Пожалуй. Давай квартиру разменивать.
Он до последнего не верил. Но она подала на развод. Судья, пожилая женщина, смотрела на нее с укором, но Виолетта была непреклонна.
Дочери осудили. Поддержал только Марк. Он помог разменять жилье: купил отцу небольшую квартиру в городе, а Виолетте нашел домик в станице, недалеко от реки.
На новоселье она пригласила только Софью и Елизавету.
— До последнего не верила, что решишься, — качала головой Софья.
— Все правильно сделала, — защищала подругу Елизавета. — Вспомни, как он ее изводил.
— И что дальше? — спросила Софья.
— Жить. С внуками связь налаживать.
— От Вероники вести есть?
— Присылает открытки на праздники. Все. Вышла замуж, говорят.
— А Игорь?
— В медицинский поступает. Ему не до бабушки. Хоть звонит иногда.
— Ну а Мирославины как?
— Егор — умница, заботится. Алена… та домом моим интересуется, намекает на завещание. Ксения — деньги клянчит. Говорю, пенсия маленькая — обижается.
— Ничего, одумаются. А дом кому оставишь?
— Разделю на троих. Пусть сами решают.
— А Борис как?
— Выписали. Не разговаривает со мной. А знаете, о чем я пожалела?
— О чем?
— Что не сделала этого раньше. Ну, за новую жизнь!
2017 год.
Виолетта Петровна не любила этот день — день рождения и день памяти матери. Но подруги настояли. Семьдесят пять лет — дата.
Она накрыла стол в саду, под цветущей яблоней. Ждала Марка.
— А Мирослава? — спросила Елизавета.
— На юг уехала. Егор с утра поздравил, телевизор новый привез, завтра интернет проведет.
— Хороший внук.
— Хороший.
— А Алена с Ксенией?
Виолетта вздохнула.
— Когда узнали, что завещание на троих, даже звонить перестали. Ксения и вовсе по рукам пошла — гуляет, работать не хочет. Обижается, что денег не даю. Пять внуков, а близок один — Егор. Он мне Марка в детстве напоминает.
— Борис поздравил?
— Поздравил. И знаете что? Стал наведываться. Говорит, квартиру продал, хочет здесь домик купить. Виноградник разбить, сад. Вино свое делать, варенье варить. Недавно… сойтись предложил.
— И ты что? — удивилась Софья.
— Не знаю… Стирать ему портки, убирать? Девять лет я живу для себя. Пусть приходит в гости. Но не более.
Вечером, когда гости разъехались, Марк остался ночевать. Утром, за кофе, спросил:
— Примешь его?
— Нет.
— Он сюда переезжает.
— Не могу запретить.
— Знаешь, мама… Может, и не плохо, если рядом будет. Девять лет прошло. Ты отомстила. Пора бы и простить. Не молоды мы уже. Прощение — это тяжело. Надо переступить через себя. Даже если человек не достоин. Про карму слышала?
— Сынок, ты что-то не договариваешь. Дело не в отце.
— Мама…
— Ты плохо врешь. Еще вчера заметила — что-то с тобой. Неужели… твоя Светлана объявилась?
— Нет, нет. Она, вроде, замужем. С Вероникой общается.
— Тогда в чем дело?
— Мама, ты не волнуйся. Я не должен скрывать. Ты — моя мать, я тебя люблю. Но… она меня родила.
Виолетта замерла. За почти пятьдесят лет она и забыла, что Марк не ее кровиночка.
— Светлана? Как ты нашел?
— Связи помогли. Захотелось увидеть. Думал, если жива — просто в глаза посмотрю.
— И?
— Жива. В доме престарелых. Сын у нее есть, мой брат. Он ее туда сдал.
— Вот как… По счетам платит. И ты… заберешь ее?
— Нет. Ни в коем случае. Просто оплатил получше условия. Буду навещать иногда. Она раскаивается. Но… она чужая.
— Зачем тогда все это?
— Не знаю. Наверное, и правда надо учиться прощать. Подумай об этом.
Когда он уехал, Виолетта долго смотрела на усыпанный цветами сад. Потом набрала номер.
— Здравствуй, Борис. Слушай… Я не против, чтобы рядом быть. Но в одном доме — нет. Гостевой брак — да. Не устроит — удаляй мой номер.
— Согласен… Виола… Спасибо.
Так Борис переехал в станицу. Он приводил в порядок сад, красил забор, закатывал банки с соленьями. Она готовила обеды, а по вечерам они гуляли вдоль реки, молча, наслаждаясь покоем и тихим шелестом листьев.
2023 год.
Виолетта Петровна стояла на крыльце своего дома. Осень раскрасила сад в багрянец и золото. Воздух был прозрачен и свеж. Она думала о прожитых годах, о детях, о внуках. Самая большая боль, тихая и ноющая, — разлука с Вероникой. Последний раз видела ее семнадцать лет назад. Успеет ли? Увидит ли?
В кармане зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Алло?
— Бабушка… Здравствуй. Это Вероника.
Сердце екнуло. Голос, взрослый, женственный, но с той самой, детской, ноткой.
— Внученька…
— Бабушка, прости меня. Ради всего святого, прости. Все эти годы меня обманывали. Мама говорила, что ты разлучила их с папой, что ты нас ненавидела… А вчера… вчера она выпила и сама во всем призналась. Прости, пожалуйста.
— Я никогда на тебя не сердилась, родная. Никогда.
— Бабушка, а можно я приеду? С мужем. И… с детьми.
— Детьми? — голос дрогнул.
— Да. У тебя будет два правнука. Близнецы. Им четыре месяца. Мы очень хотим тебя увидеть.
— Приезжайте. Обязательно. Малина как раз поспела. И соленые огурчики есть.
— Мы уже в пути. Скоро будем.
Она положила трубку. Слезы катились по щекам, но это были слезы очищения, светлой радости. В саду зашуршали листья. Она вышла на дорожку, к калитке. Вдали показалась пыль от машины. Жизнь, широкая и глубокая, как река, делала новый виток. И в этом витке было место и прощению, и памяти, и новой, нежной надежде. Она улыбнулась, поймав луч осеннего солнца на ладони. Все только начинается.
