Муж переступил порог и, не снимая обуви, изрёк: «Фанфары, женщина! И ТАПКИ В ЗУБАХ поднести. Мне завтракать твоим унижением.» В воздухе повисла тишина
Элеонора обожала своего супруга со всей пылкостью души, с той трепетной силой, что заставляет звёзды мерцать в ночи, а рассветы казаться долгожданными. И было за что. Лев был воплощением стати: широкоплечий, с осанкой гвардейца, волосы цвета спелой пшеницы, а взгляд — как летнее небо в ясный полень. Пусть на висках серебрилась первая проседь — верный знак житейской мудрости. А какой он был чудесный, её Лёвушка! В любой беседе — душа компании. Мог разрядить обстановку метким словцом, а мог поддержать разговор о высоком. Правда, его остроты частенько повисали в воздухе тишиной, а собеседники лишь переглядывались, пряча загадочные улыбки в уголках губ.
На службе его ценили — недавно повысили, доверив руководство небольшим отделом. Теперь он не просто занимался оформлением полисов, а курировал трёх сотрудников: двух молодых энтузиасток и одного опытного коллегу. И помимо своих прямых обязанностей, с новым рвением вдохновлял команду на свершения, проводя планерки с воодушевлением полководца.
— Наконец-то мои способности разглядели, — провозгласил Лев, вернувшись в тот вечер домой. Он постучал в дверь, хотя ключ всегда лежал в кармане. — Встречай победителя! Готовь лучший фарфор и накрывай стол. Сегодня мы отметим мою решительную победу на поле профессиональной брани!
Он неизменно стучал, ожидая, когда она отопрёт дверь. И она отворяла, оставляя всё — будь то полуприготовленный соус на плите или раскрытую книгу. Лишь лепестков роз на паркет не сыпала, хотя мысленно это представляла каждый раз.
— Я никогда и не сомневалась, — прошептала Элеонора, помогая ему снять пальто, а затем, опустившись на колени, осторожно сменила уличную обувь на мягкие бархатные шлёпанцы. В зубах тапочки не понесла, лишь тихо рассмеялась его шутке, лучами смотря на него снизу вверх.
— Ещё бы ты могла усомниться, — проворчал он, проходя вглубь прихожей. — Мой интеллектуальный потенциал на две головы выше любого в нашей конторе, включая генерального директора. Ты хоть представляешь, каково это — нести на своих плечах бремя решений, от которых зависит благополучие целой группы? Никогда не забывай, что связала жизнь с человеком выдающихся дарований!
— Я помню, львёнок мой, всегда помню, — кивнула она, опережая его шаг и распахивая дверь в ванную.
— А ужин, стоит отметить, уже ждёт? — осведомился он, останавливаясь у раковины.
— Ты возвращаешься — и каждый вечер превращается в праздник, — отозвалась она, ловко отрегулировав струю воды до той самой, единственно верной температуры, и замерла позади с пушистым полотенцем, выглаженным с особым тщанием.
— Эх, бедняжка ты моя, как бы ты без меня справлялась, — бросил он невзначай, протягивая руки.
— Лёва, не говори так, — тихо попросила Элеонора, и в голосе её дрогнула знакомая, тонкая струнка страха.
Она не могла вообразить жизни в его отсутствие. Часто спрашивала себя: за что он избрал её, столь заурядную? Ответа не находилось. С детства мать твердила ей одно:
— Нора, Норочка, ну что ты за диковинка такая? Подружки твои — ягодки опять, румяные, кудрявые. А ты — тростиночка, лицо бледное, веснушчатое, волосы — будто медный закат на грозовом небе. Кто на такую позарится? Одна останешься, с книгами да мечтами.
Элеонора смотрелась в зеркало и видела не изящный стан, а угловатость, не пылающие искорки в глазах, а лишь тихую задумчивость. Но каково же было всеобщее изумление, когда она привела в дом жениха.
— Ты его, дочка, чарами какими опутала? — с нескрываемым любопытством разглядывала Константина будущая тёща. — Где его очи смотрели, когда он к тебе свататься решил?
— Уважаемая Анна Витальевна, очи мои смотрят зорко и далеко! — парировал Лев. — По роду деятельности мне довелось повидать множество людей. Я умею отличить истинную жемчужину от мишурной бижутерии. Ваша дочь — чистейший жемчуг. Она подобна безупречному, надёжному активу — ясна, постоянна, предсказуема. И лишних хлопот не доставит. А её скромная внешность — залог спокойствия и верности. Ревновать не придётся, брак будет крепким, как скала.
— Что ж, против истины не попрёшь, — вздохнула мать. — С такими-то данными я и не надеялась замуж её выдать. Так что, Нора, цени своего избранника, лелей его, как редкий цветок. Где ещё такого сыщешь?!
И Элеонора лелеяла. Рядом с ним она чувствовала себя избранной, но вечно недостойной этого выбора. Подруги твердили: ты изящна, умна, в тебе есть таинственная глубина. Но она-то знала правду — она худа, веснушчата и непримечательна. Всего лишь рядовой архитектор виртуальных пространств, хоть и в солидной фирме, и заработок её в полтора раза превышал Левин.
— Непостижимо, за что таким труженикам, как ты, платят такие суммы? — ворчал Лев, когда она клала на стол конверт. — Сидеть целый день в кресле, щёлкая по клавишам и созидая воздушные замки — разве это труд? Попробовала бы ты мотаться по городу, уговаривать, убеждать, добывать клиентов — вот где познаётся истинная цена ассигнациям.
— Я полностью согласна, ты заслуживаешь гораздо большего, — спешила согласиться Элеонора, замечая тень неудовлетворённости на его лице. — Может, мне оставить службу? Я буду ждать тебя здесь, создавать уют…
— Вот это новости! — воскликнул он, мысленно прикидывая, как быстро опустеет их бюджет. — Чтобы я один нёс на себе всё бремя? Нет уж, милая, трудись. Пусть занятие твоё и выглядит призрачным, но доход — самый что ни на есть осязаемый. К тому же, если не забыла, мне необходим новый коммуникатор, последней модели.
— Да, а мне бы новые полусапожки, — тихо заметила Элеонора. — Старые уже пропускают осеннюю сырость.
— Какая же ты у меня расточительная, — ласково провёл он рукой по её волосам. — Сапоги можно отдать в починку, и они послужат ещё не один месяц. А вот аппарат мне нужен позарез, для имиджа. Солидный инструмент — знак доверия для клиентов!
— Ты, как всегда, прав, — кивала она, воспринимая его слова как скрытую заботу: починить обувь — значит, не дать ей промочить ноги. А телефон… да, возможно, это действительно важно для его дела.
Элеонора свято верила в взаимность своих чувств. Когда же подруги пытались осторожно намекнуть, что Лев ведёт себя странно, она горячо вставала на его защиту.
— Дорогие, вы его просто не понимаете! Он очень ранимый, за внешней уверенностью скрывается тонкая натура.
— Нора, но он превратил тебя в тень. Ты личность, яркая и талантливая, а живёшь в его ритме, по его правилам.
— Вам просто незнаком такой тип мужчины, — парировала Элеонора. — Ваши избранники — простые, земные. Пришли с работы, растянулись на диване. А мой Лев — он другой. Он сложный, глубокий, он нуждается в особой атмосфере. И у него доброе сердце — разглядел же он меня.
Подруги лишь качали головами, понимая, что стена её веры неприступна. Но их молчаливое недоумение оставалось для Элеоноры незамеченным.
— С ним мне спокойно, — говорила она о своей жизни. — Я узнаю его шаги ещё на лестничной площадке. Я знаю, как он любит, чтобы лежала его рубашка, и какую музыку слушает в дороге. Он никогда не говорит о любви напрямую, но разве слова так важны? Разве стал бы человек, равнодушный, проводить вечера рядом, слушая, как я читаю вслух старые романы?
Аргумент был зыбким. Она умалчивала, что Лев часто засыпал под мерный перелив её голоса. Но даже сам факт его физического присутствия, его доверительного сна на её плече возводил его в её глазах до небес.
И даже когда сначала одна, а потом и другая подруга заметили Лева в городском саду, в обществе молодой особы с бойким смехом, они промолчали.
«Наверное, сестра или коллега по работе. Лев не такой», — будто бы голосом Элеоноры звучало в их мыслях, и они отгоняли сомнения, желая верить в её безоблачное счастье. А может, просто махнули рукой, решив, что она — вечная мечтательница, живущая в собственной реальности.
И отступили, осознав её уникальный дар — видеть алмазный блеск в куске простого кварца, а в обыденности — отголоски высокой поэзии.
И все, казалось, были довольны. Особенно мать. Но вот вопрос — чему именно она радовалась?
Шли годы. Однажды осенним вечером, когда за окном кружился багряный листопад, а в камине потрескивали поленья, Элеонора разбирала старые книги. Из пожелтевшего тома Бодлера выпал листок — её юношеский рисунок, забытый между страниц. На нём был изображён не Аполлон, а причудливый, одинокий цветок, пробивающийся сквозь трещины в камне.
Она долго смотрела на этот наивный эскиз, а потом подняла глаза и встретила в зеркале свой взгляд. Не взгляд жены Лева, а свой собственный. И в глубине тех глаз, которые она всегда считала слишком простыми, увидела тихую, немеркнущую звезду — ту самую, что зажигалась в детстве, когда она мечтала не о принце, а о дальних странах и высоких шпилях собственных творений.
В ту ночь Лев, вернувшись с корпоратива, позвонил в дверь. Звонок прозвучал один раз, второй… В третий раз он с раздражением достал ключ. В прихожей горел лишь один светильник, мягко освещая вазу с веткой клёна, которую Элеонора принесла днём из парка. Дома царила непривычная, глубокая тишина.
— Нора? — позвал он, но в ответ не последовало привычной лёгкой поступи.
Он нашёл её в кабинете, у окна. Она сидела, укутавшись в плед, и смотрела на луну, плывущую в ночных облаках. На столе перед ней лежал тот самый рисунок.
— Что это? Почему не открыла? — спросил он, и в голосе его прозвучала не столько досада, сколько лёгкое недоумение.
Элеонора медленно обернулась. Улыбка, появившаяся на её лице, была новой — спокойной, лунной, принадлежащей только ей.
— Я просто слушала тишину, — сказала она мягко. — Она сегодня такая красивая. Полная обещаний.
Лев замер, впервые не находя, что возразить. Он смотрел на жену и видел не привычную, всегда готовую к услужливости тень, а незнакомку — загадочную и умиротворённую, будто нашедшую что-то очень важное, потерянное много лет назад. В её взгляде не было ни упрёка, ни привычного обожания. Была лишь глубокая, бездонная ясность.
Он не знал, что сказать. А она снова повернулась к окну, к луне, к летящим в темноте листьям, держа в прохладных пальцах хрупкий листок с рисунком, который вдруг стал для неё не воспоминанием, а началом. Началом долгого пути к себе — к той самой женщине, что умела видеть красоту не только в других, но и в собственной, уникальной и неповторимой душе. И в этом безмолвии, в этом новом для них обоих равновесии, рождалась новая история — медленная, как раскрывающийся бутон, и настоящая, как биение сердца в тишине ночи.
