Вечер встречи выпускников обернулся унижением для той, кого все считали бедной и неуспешной. Но финальный аккорд прозвучал на улице — когда за ней плавно подкатил серебристый Maybach, а водитель почтительно открыл дверь
Стояла я у знакомых дверей, что вели в кафе «Юность», и тихо вела с собой спор, уговаривая не вызывать такси обратно к тихой гостинице. В сумочке, будто встревоженный шмель, настойчиво вибрировал телефон — супруг напоминал, что дети уже спят, а он будет ждать меня завтра, к самому обеду. Двадцать целых лет. Ровно этот срок минул с тех пор, как я покинула город своего детства и юности. Если бы не бумаги, связанные с уходом матери, что требовали моего присутствия, никогда бы сюда не вернулась. Но риелтор внезапно перенес встречу, вечер неожиданно опустел, а школьный чат, годами пролежавший в архиве, вдруг ожил, вспыхнув приглашением на встречу выпускников.
«Надо закрыть эту дверь раз и навсегда», — пронеслось в голове, и я шагнула внутрь, в полумрак, пахнувший прошлым.
Воздух был густым и словно застывшим, в нем витал пряный коктейль из дешевых духов, мясной нарезки, сладкого портвейна и чего-то кислого, будто увядшей ностальгии. В глубине зала, за сдвинутыми в длинный ряд столами, шумел некогда могучий 11 «А». Музыка моего отрочества гремела так громко, что отбивала ритм где-то под ребрами.
— Глядите-ка! Сама явилась! — пронзительный женский визг на мгновение пересилил гитарный переплет.
Алиса. Дочь хозяина городского рынка, бесспорная звезда наших школьных лет и мой личный, затаенный кошмар, что длился с пятого по одиннадцатый класс. Она восседала во главе стола, словно царица на пиру, пышная и самодовольная. Время обошлось с ней без церемоний: расплывшаяся фигура была стянута в блестящее платье, пальцы украшали массивные перстни, а лицо лоснилось от жары и выпитого. Рядом, как верная оруженосица, сидела Инна — все такая же сутулая, с тем же подобострастным взглядом, что и два десятилетия назад.
— Элеонора Семенова! — Алиса хлопнула ладонью по скатерти, заставив звенеть бокалы. — Живая-здоровая! А мы уж думали, ты в своей столице с голоду пухнешь, среди всех этих офисных джунглей.
— Привет, Алиса, — произнесла я, делая шаг вперед и стараясь держать спину прямо, как учила меня мать.
Кто-то убавил музыку. Двадцать пять пар глаз, подернутых дымкой времени и любопытства, устремились на меня. Я знала, что они видят. На мне не было ни грамма золота, никаких кричащих логотипов. Лишь темно-синий костюм из мягкой шерсти, простая блуза, удобные туфли. Волосы, собранные в небрежный узел, минимум косметики на лице. Для них, для этой пирующей компании, я, должно быть, выглядела как серая тень, как живое напоминание о бедности, которую все так старательно забыли.
— Ну, располагайся, чего встала как памятник? — хрипло пробасил Марк, бывший первый красавец, ныне — мужчина с проседью и лицом, порозовевшим от выпитого. — Штрафную выпьешь за опоздание?
Он потянулся к графину с мутной жидкостью.
— Благодарю, я не пью. И я ненадолго.
— Не пьет, — передразнила Алиса, кривя губы, густо накрашенные лиловой помадой. — И одета скромненько, без излишеств. Что, Элеонора, жизнь-то не удалась? Кредиты, ипотека душат? Ты не стесняйся, мы тут всем миром собрались, поможем чем сможем. По старой, значит, памяти.
В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием старого динамика. Кто-то отвел взгляд, уставившись в стену, кто-то, напротив, жадно ловил каждое слово, ожидая продолжения спектакля.
— Со мной все в полном порядке, Алиса. Не изволь беспокоиться.
— А чего не беспокоиться? — она оживилась, почуяв долгожданную добычу. Ей необходимо было представление, кульминация. — Мать твоя, Нина Семеновна, всю жизнь, бывало, полы в нашей альма-матер драила. И ты с ней, помню, с ведром по коридорам таскалась. Наследственность — штука упрямая, никуда от нее не денешься.
Внутри у меня все сжалось в ледяной ком. Мамы не стало полгода назад. Она одна, на крошечную зарплату уборщицы, подняла меня, дала образование, и я никогда не знала, что такое настоящий голод.
— Не касайся моей матери, — прозвучало тихо, но четко.
— Ой, да что ты разнылась! — Алиса резко взмахнула рукой, и хрустальный бокал с темно-рубиновой жидкостью описал в воздухе дугу, разбившись о пол с печальным звоном.
Брызги, подобные каплям крови, разлетелись по потертому линолеуму. Алое пятно медленно расползалось, коснувшись носка моей туфли.
— Беда-то какая! — Алиса театрально всплеснула руками, но в ее глазах плясали злые, ликующие искорки. — Девочка! Официантка! Где тут у вас тряпка?
Юная служанка зала, похожая на испуганную птичку, подбежала с ведром и неуклюжей шваброй. Но Алиса была проворней.
— Постой, милая. У нас тут специалист имеется. Профильный, можно сказать.
Она выхватила у девушки мокрую тряпку, насаженную на древко, и протянула ее мне. Деревянный черенок коснулся моего плеча, оставив влажный холодок.
— Давай же, Элеонора. Оживи молодость. У тебя это лучше всех получалось. Помнишь, пока мы на дискотеках кружились, ты школьные коридоры намывала до блеска.
Кто-то из темноты сдержанно прыснул. Инна захихикала, прикрыв рот костяшками пальцев. Марк углубился в изучение узора на тарелке. Никто не пошевелился. Все замерли в ожидании развязки.
— Ну? — Алиса полезла в свою блестящую сумочку, извлекла смятую банкноту. — «Помой пол — дам сто рублей!» — провозгласила она, бросая деньги прямо в центр алой лужи. — Заработаешь хоть честно, своим трудом!
Я смотрела на эту бумажку, медленно впитывающую вино. На эту жалкую швабру. На их лица, застывшие в масках ожидания, смущения и глумливого любопытства. И в тот миг что-то внутри перевернулось, отцепилось и унеслось прочь. Я увидела не ужасную королеву бала, а жалкую, глубоко несчастную женщину, чья жизнь за двадцать лет не вышла за пределы этого зала, чья власть была иллюзорной и хрупкой, как тот бокал, что она так легко разбила. Ее царство кончалось здесь, у порога «Юности».
Я медленно, с невозмутимым спокойствием, отвела черенок швабры двумя пальцами, будто отодвигая ненужную ветку на прогулке.
— Забери свои деньги, Алиса, — мой голос звучал ровно и тихо, но в этой тишине он был слышен всем. — Они тебе пригодятся. Хотя бы на такси до дома.
— Чего-о?! — ее лицо залила густая краска, почти совпадающая с цветом пятна на полу. — Ты… ты, жалкая… Да я… Да у моего супруга половина павильонов на рынке! Ты хоть понимаешь, с кем сейчас говоришь?
— Понимаю, — уголки моих губ дрогнули в легком, почти невидимом движении. — С собственным прошлым.
Я развернулась и направилась к выходу, к тяжелой двери с потертым стеклом.
— Убирайся! — истошный визг провожал меня. — И ноги твоей здесь больше не будет! Позорище!
Я вышла на крыльцо. Вечерний воздух, прохладный и невероятно чистый после спертой атмосферы кафе, омывал лицо. Дрожь, что таилась в кончиках пальцев, утихала. Я достала телефон.
— Дмитрий, все завершено. Будьте добры, подъезжайте ко входу.
Минуту спустя из-за угла, бесшумно скользя по гравийной подушке, выплыл автомобиль. Длинный, стремительный силуэт «Майбаха» поглощал скупой свет уличных фонарей, лишь подчеркивая безупречные линии кузова, отливавшего глубокой чернью. Это была не просто машина — это была тихая уверенность, материализовавшаяся в металле и коже, непроницаемый кокон, отделяющий меня от всего, что осталось за спиной.
Автомобиль остановился в самом свете фонаря, прямо перед ступенями, будто специально для того, чтобы его было видно.
И в этот момент дверь кафе с скрипом распахнулась. На крыльцо, шумной гурьбой, высыпала почти вся компания — подышать, посмеяться, добить отступника. Алиса шла впереди, сжимая в руке телефон, готовая запечатлеть мое унижение до конца.
— Ну и куда это ты собралась, бедня… — начала она и замерла, словно наткнувшись на невидимую стену.
Водитель, высокий мужчина в безупречно сидящем темном костюме, вышел из машины. Его движения были лишены суеты, исполнены спокойной и безмолвной силы. Он обошел длинный капот и открыл заднюю дверь, склонив голову в почтительном жесте.
— Элеонора Викторовна, — его голос, чистый и звучный, разрезал вечернюю тишину. — Партнеры из Шанхая подтвердили подписание контракта. Все документы подготовлены к вашему утреннему совещанию. Направимся в аэропорт или вернемся в отель?
Алиса стояла неподвижно. Телефон выскользнул из ее расслабленных пальцев и с глухим стуком упал на бетон, покатившись по ступеньке. Она смотрела на машину, чья стоимость была равна, наверное, годовому обороту всего местного рынка. Смотрела на водителя, обращавшегося ко мне с такой почтительностью. И наконец, ее взгляд, тяжелый и замедленный, нашел меня.
В ее широко раскрытых глазах читался не просто испуг, а настоящий, леденящий ужас осознания. Ужас человека, внезапно понявшего, что только что пытался унизить того, кто существует в иной вселенной, где ее мир со всеми его точками и павильонами — лишь пылинка на ветровом стекле.
— В аэропорт, Дмитрий, — ответила я, не повышая и не понижая интонации. — Пора домой.
— Как пожелаете.
Я скользнула в салон, в объятия мягчайшей кожи и тишины, нарушаемой лишь тихим гулом совершенного мотора. Воздух был прохладен и благоухал едва уловимыми нотами сандала.
Перед тем как дверь закрылась, я бросила последний, беглый взгляд на крыльцо. Алиса стояла, прижавшись спиной к облупленной штукатурке стены, и лицо ее было того же пепельного оттенка, что и грязная тряпка на полу. Марк и Инна смотрели на нее уже не с прежним обожанием, а с растерянностью и зарождающимся отвращением. Карнавал был окончен, маски сорваны, и перед ними предстала жалкая и пустая действительность.
Дверь захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком, отсекая прошлое.
— Поехали, — сказала я, и машина тронулась, плавно растворяясь в вечерних сумерках.
Я не обернулась. Гештальт был не просто завершен — он был обращен в прах, развеян прохладным ветром за окном. А впереди, за крылом самолета, в сиянии огней огромного города, меня ждала моя настоящая, выстраданная и выбранная жизнь, где не было места для теней из «Юности». И только легкая грусть, словно отзвук далекой мелодии, напоминала о том, что все, что не убивает, действительно делает сильнее, оставляя на душе не шрамы, а тонкие, почти невидимые узоры мудрости.
