1931 год. На пепелище своей жизни она нашла лишь обугленное кольцо и игрушку дочери. Её сердце похоронили вместе с семьёй, но друг детства предложил спасение — брак без любви, ставший клеткой с ужасной тайной за решёткой молчания
Под сенью ивовых ветвей
Мост, перекинутый через тихую речку, скрипел под ногами, будто делился старой грустью. Матрена спустилась к самой воде и присела на примятую траву под раскидистой ивой. Это место было ее тихой гаванью с тех самых пор, как она себя помнила. Здесь, в шелесте листвы, она находила убежище от сурового взгляда отца; сюда прибегала, захлебываясь слезами после ссор с женихом, Петром; здесь же он, опустившись на одно колено, просил ее руки. И здесь же она оплакивала самое страшное горе. Каждая травинка помнила и ее смех, и горькие слезы. Сейчас время было для тихой, всепоглощающей печали. Запрокинув голову, она тихо застонала, будто раненый зверек, хотя внутри все рвалось наружу ледяным криком. Но кричать она уже не могла — весь околоток слышал ее душераздирающие вопли в то утро, когда она увидела на месте родного дома черное, дымящееся пепелище, и когда опускала в сырую землю гробы с мужем и маленькой дочуркой, забранными безжалостным пламенем в одну страшную ночь.
Последующие дни она двигалась как призрак, не видя и не слыша окружающего мира. Затем, медленно и мучительно, в нее стала возвращаться жизнь — лишь тяжелый труд не давал рассудку окончательно погрузиться во тьму. Поле, ферма, покос — она соглашалась на любую работу, лишь бы мысли, острые как щепки, не впивались в сердце воспоминаниями. Она корила себя за ту поездку: оставила семью и умчала в город к тетке Агафье за обновкой. Та была мастерицей, из простого ситца создававшей наряды, достойные губернских барышень. Платье вышло на славу, да и задержалась Матрена на сутки, поддавшись на уговоры. А вернувшись, увидела лишь черные головешки да обгоревшие бревна. Все, что осталось от прежней жизни, умещалось в ладони: обручальное кольцо, найденное в золе, и потертого плюшевого зайку, которого когда-то сшила для маленькой Дуняши все та же тетка Агафья.
— Я знал, что найду тебя здесь, — раздался негромкий голос позади.
Она вздрогнула, не оборачиваясь. Это был Никита, друг, с которым они бегали босоногими по одним тропинкам.
— Хотела побыть одна. Не могу больше видеть жалостливые взгляды сестры да слышать, как матушка всхлипывает в подушку.
— Матренушка, ведь уже полгода минуло…
— Полгода? — голос ее сорвался. — Никита, да разве такая боль имеет срок? Она теперь со мной навсегда. Я потеряла Петра и Дуняшу. Ни через год, ни через двадцать лет пустота внутри не зарастет.
— Я лишь хочу тебе помочь… — тихо проговорил он, осторожно касаясь ее холодных пальцев.
— Чем? Вернешь их? Воскресишь из пепла? — Слезы, давно ждавшие своего часа, потекли по ее щекам градом, и она не стала их смахивать.
— Вернуть не в моей власти, ты права. Но я могу попытаться согреть твою жизнь. Чтобы ты снова обрела семью, чтобы в доме твоем звучал детский смех… чтобы сердце оттаяло.
— О чем ты? — Она покачала головой, не понимая.
— Тебе всего двадцать четыре, Матрена. Не хорони себя заживо. Жизнь продолжается. Выйди замуж. Подари миру новых детей. И тогда, может быть, рана затянется…
— И за кого же? — горько усмехнулась она, уже предчувствуя ответ.
— За меня. Ты ведь всегда знала мои чувства.
— Никита, перестань! — Она вскочила, отшатнувшись. — Я не выйду. Не смогу полюбить вновь так, как любила его.
Лицо его помертвело, будто от незримого удара. Но он не отступил.
— Пусть. Пусть не полюбишь так же страстно. Но я буду любить тебя за двоих. Высушу каждую твою слезу, верну улыбку на твои губы. Я стану тебе верным мужем, Матренушка. Я душу свою полагаю… — Он попытался обнять ее, но она вырвалась.
— Оставь! Нет, никогда! Ты мне друг, брат, но не более. И останешься им, если прекратишь эти разговоры. Как тебе не стыдно — всего полгода прошло!
— Я буду ждать. Года, если нужно. Моего терпения хватит.
Взбешенная, Матрена развернулась и побежала прочь, к скрипучему мосту. Она знала, что он говорит правду о своей любви — любил давно и безнадежно. Когда она выходила за Петра, Никита служил в армии, а вернувшись, уехал на лесозаготовки, потом осел в городе. Мать Никиты, Авдотья, ненавидела Матрену, виня во всех бедах: мол, из-за нее сын избегает родного села, не может смотреть, как любимая живет с другим.
Матрена пыталась объяснять, что никогда не давала ему надежды, что выросли они как родные, а сердце ее с юных лет принадлежало Петру. Но слова разбивались о глухую стену непонимания.
В конце концов Никита вернулся в село, стал работать на тракторе и старался не попадаться на глаза ее мужу. Тот был старше, крепче и слыл человеком с характером. Петр знал о чувствах Никиты, но лишь посмеивался, веря, что юношеская страсть со временем угаснет.
Полгода после пожара Никита вел себя сдержанно, помогал по хозяйству, был опорой. И ни словом не обмолвился о своих чувствах. До сегодняшнего дня… А она-то надеялась, что он оставил эти мысли.
Но надежды не оправдались. Теперь он приходил почти каждый день — то дрова поколоть, то забор поправить. Мужских рук в их доме, где жили три женщины — Матрена, ее мать Анна и младшая сестра Катерина, — очень не хватало.
Так пролетело еще полгода.
Однажды Катя, склонившись над вышивкой, спросила:
— Матря, а почему бы в самом деле не выйти за Никиту? Парень работящий, руки золотые, матушку нашу уважает. Отец его скоро председателем станет. Выгода налицо.
— Тогда сама за него и иди, — буркнула Матрена, отворачиваясь.
— Да я бы не отказалась, да он тебя любит, по тебе томится. А на меня и не взглянет. Нет, я за Степана пойду, он уже сватов засылать собирается. Вот бы две свадьбы разом сыграть!
— За брата Никиты? — удивилась Матрена.
— Здорово, а?
— Да ты же его едва знаешь!
— Любовь — не любовь, какая разница? Много у нас женихов-то? Партия выгодная. Хоть Никита мне милее, но… видно, не судьба.
Матрена лишь покачала головой, глядя на легкомысленную сестру. Та не ведала, что такое настоящая любовь. А может, это и к лучшему? Любишь — и теряешь, а после потери каждый день превращается в пытку. Но затем она мысленно одернула себя — ведь те пять лет с Петром были самым светлым временем в ее жизни. Она была счастлива.
Однако время шло, и обстоятельства начали сжиматься вокруг нее невидимым кольцом.
Тридцать третий год встретил село жестоким голодом. Мать Матрены, Анна Григорьевна, лежала на кровати, слабо дыша. Силы покидали ее с каждым днем. Припасы кончились, до новой выдачи по карточкам — целая неделя. Вчера Никита тайком принес горсть пшена, из которого Матрена сварила жидкую похлебку. У матери уже опухали ноги, и дочь готова была на все, лишь бы спасти ее. Голод косил людей одного за другим, в бумагах же писали что угодно — тиф, малярия, отравление. Но все знали истинную причину.
— Дочка, оставь… Мне недолго осталось… Не трать зря, — прошептала Анна.
— Мама, умоляю! — разрыдалась Матрена. — Держись. Как я одна-то без тебя?
— Справишься… Ты крепкая…
— Не справлюсь. — Почти насильно вливая в рот матери ложку похлебки, возразила она.
Во дворе послышались осторожные шаги. Приоткрыв ставню, Матрена узнала силуэт.
— Никита? Ты?
— Я. Войти можно?
— Заходи. — Она поправила на матери одеяло.
Он вошел, оглядываясь, и вытащил из-за пазухи узелок.
— Матрена, дело есть…
— Отец прознал? — испуганно спросила она.
— Нет. Другое… Меня в город отправляют, на завод. Через неделю уезжать.
— Прощаться пришел?
— За тобой пришел. Поедем со мной. В городе легче, народ не мрет, как у нас. Степан так говорит.
Катя и Степан поженились год назад и уехали в город. Сначала присылали посылки, но потом родился ребенок, и помощь прекратилась.
— Никита, мы это уже обсуждали… И мама…
— А мы мать с собой возьмем. К тетке Агафье. Она выходила свою сестру после пожара, и теперь выходит ее.
— Председатель не разрешит. Он лишний раз за пределы села не выпускает…
— Как жительнице села — нет. А как родственнице, сватье моей — может. Я тебя спасу. Только скажи «да».
Гнев вспыхнул в Матрене, но, услышав слабый стон матери, она задумалась. Впереди зима. Мать ее не переживет. А она одна?.. Отец Никиты, новый председатель, из принципа не поможет. Разве что ради сына…
Она чувствовала, как стены смыкаются.
— Ладно. Поговори с отцом. Если мать в город переедет — выйду за тебя. Что теряет ваш председатель? Она все равно не работница сейчас.
Через несколько дней председатель, суровый Никифор Игнатьевич, поставил печати.
— Что ж, счастья вам. Надеюсь, сынок, не пожалеешь, — бросил он, строго глядя на Матрену.
— С любимой женой я счастлив, отец. Ты помнишь, о чем я просил?
— Помню. Но как комиссии объясню, почему отправил работницу фермы?
— Придумаешь что-нибудь. Она поправится — вернется. А сейчас ей в городе легче будет.
Они погрузили в телегу обессиленную Анну Григорьевну, узелки с пожитками и тронулись в путь.
Оглядываясь на родные крыши, Матрена смахнула предательскую слезу. Что ждет ее в городе? Сможет ли она когда-нибудь полюбить того, кто сидел рядом?
Проезжая мимо сельского кладбища, она беззвучно пошевелила губами: «Прости, Петя. Прости, Дуняша».
Руки ее дрожали от слабости, но, глядя на мать, она понимала — та в худшем состоянии. В больницу бы ей…
Сперва заехали к Агафье.
— Ох, господи! — ахнула та, увидев сестру. — Быстрее в дом! Матренушка, да ты сама-то еле стоишь!
Объяснили, в чем дело. Агафья лишь качала головой.
— Конечно, не оставлю. Я в больнице санитаркой, иногда еду приношу. Добрые люди там. В больницу ее не примут — все отделения переполнены. Я сама выхожу. А ты… замуж снова? Почему так спешно?
— Давно звал, согласилась только теперь, — вступил Никита.
— Матрена? — вопросительно посмотрела на нее тетка.
— Что, тетя? Время прошло. Жить надо. Остаемся в городе, на фабрике работать будем, комнату нам дадут.
— Что ж, ладно, — вздохнула Агафья и ушла хлопотать над сестрой.
Матрена и Никита отправились на фабрику устраиваться.
Прошло два года. Тридцать пятый встречал их уже в городе. Матрена, согласившись на брак, понимала — выбор был верным. Мать выжила. Агафья поставила ее на ноги, и Анна Григорьевна теперь тоже работала в больнице. Молодые жили в тесной комнате в фабричном общежитии. Тяжело, но самый страшный голод отступил. А полгода назад мать, несмотря на уговоры дочери, вернулась в село.
— Зачем, мама? Зачем туда?
— Дочка, худшее позади. Не по душе мне городская жизнь. Там и помру, где родилась. Может, и вы вернетесь.
— Не знаю, мама. Пока здесь.
— Дочка… Спросить хочу. Не лезла в твою жизнь, но сейчас спрошу: счастлива ты с ним?
— Он меня любит, не обижает. Знаю его с детства…
— Но главного не сказала… Не любишь ты его, — тихо констатировала мать.
— Уважаю. Ценю. Он мой муж. А любить… Не знаю. Как Петра — уже никого не полюблю.
Едва мать ушла, Матрена разрыдалась. Она часто плакала в одиночестве. Не любила. Не могла. Она пыталась растопить лед в душе, но безуспешно. Видела в Никите лишь друга, да и та связь истончалась. Она была холодна, и он это чувствовал. Стал выпивать. А по ночам кричал, мучаясь кошмарами, которых она не понимала.
Теперь единственной надеждой был ребенок. Как у Кати — та призналась, что полюбила Степана лишь после рождения малыша, ощутив благодарность и нежность. Матрена погладила едва округлившийся живот — через полгода.
— Я дома! — громко позвал Никита, входя.
Она подошла, поцеловала в щеку. Он потянулся к губам, но она ласково уклонилась.
— Иди в комнату. Важное сказать нужно.
— Что случилось?
— Случилось. Станешь отцом.
Он подхватил ее на руки, закружил, осыпая поцелуями.
— Теперь у нас будет настоящая семья! Хочу дочку, такую же, как ты! Буду любить, баловать…
Ее лицо на миг омрачилось. Ее Дуняша была ее копией. А если родится девочка, похожая на ту?.. Она молилась о сыне. Новая жизнь — значит, все новое.
Роды были долгими и трудными. Никита не отходил, держал за руку, шептал слова поддержки. А она проваливалась в черную пустоту. И сквозь туман услышала его прерывистый, полный отчаяния шепот:
— Это я! Я виноват! Это мне расплата! Матренушка, не уходи, прошу!..
Он рыдал, прижавшись лицом к ее руке, но врачи прогнали его.
Утром медсестра принесла завернутого в пеленку младенца.
— Вставайте, мамаша! Вашего богатыря принесла!
Изможденная, Матрена взяла крошечный сверток. Сын… Сын. Как она и хотела.
— Как назовешь? — спросила Катя, навестившая ее.
— Хотела бы Петром… Но Никита будет против.
— И правильно. Нельзя именем умерших нарекать. Сама говорила — прошлое осталось там.
— Может, Семеном? В честь отца. Надо с Никитой решить.
— О чем решать? — в палату вошел сияющий Никита с полевыми цветами.
— Об имени, — отозвалась Катя. — Как насчет Семена?
— Семен Никитич? Звучит. Не против. — Он подошел, поцеловал жену. И она ответила. Как и сестра, она ощутила к нему прилив тепла и благодарности. Он был счастлив, он плакал у ее постели… Он любил ее.
— Ладно, я пойду, Степан ждет. На выписку придем!
Когда сестра ушла, Матрена обернулась к мужу. И вдруг вспомнила его слова.
— Никита, помнишь, в родах… ты говорил о вине, о расплате… за кого? Кто «они»?
— Я? — его взгляд метнулся в сторону. — Тебе почудилось. Ты в беспамятстве была.
— Наверное, — кивнула она, но сомнение, крошечное и холодное, уже поселилось в душе.
В день выписки Катя со Степаном пришли к общежитию, где накрыли скромный стол. Мужчины выпили лишнего, но Матрена не сердилась — Никита впервые стал отцом. Да и пил он с той поры реже.
Степан едва говорил связно, и Катя, извинившись, потащила его домой.
— Прости, он так редко позволяет себе… Да и устал.
— Ничего. Завтра зайдешь?
— Завтра не смогу — в село возвращаемся. Послезавтра.
— Ты точно решила? В деревню?
— Решила. Я, как и матушка, по селу тоскую. Да и Степана надо глаз да глаз, а то эта Галка, повариха…
— Ну, как знаешь.
Но на следующий день Катя появилась на пороге ни свет ни заря. Лицо ее было бледным, глаза выпучены от ужаса.
— Он ушел? — выдохнула она.
— Полчаса как.
— Слава богу… Матрена, я такое узнала… такое… Бред пьяного, но…
— Катя, толком говори! Что случилось?
— Это Никита… дом поджег! — выпалила та.
Тишина повисла густым, тягучим полотном. Сердце Матрены замерло, а потом забилось с бешеной силой.
— Ты с ума сошла? Вчера не пила ведь!
— Пашка мой почти не пьет, а если уж выпьет, то молчком спит. А вчера… я такого от него не слышала никогда. Бормотал во сне, про Никиту, что тот всего добился, что по плану вышло… А потом я расслышала: видел, как он обливал дом чем-то и подпаливал.
— Не может быть… — прошептала Матрена, опускаясь на табурет.
— Я утром выспрашивала — он отнекивается, говорит, бредни все.
Матрена сидела, сжав голову руками. Слова Никиты в родзале отдавались в ушах зловещим эхом. «Расплата за них». Неужели?.. Она не заметила, как сестра ушла. Очнулась лишь от требовательного плача сына.
Весь день она металась как затравленная. Как спросить? Как взглянуть ему в глаза? Разве может человек, спасший ее мать, быть… тем, кто отнял все?
Никита вернулся вечером, как ни в чем не бывало — играл с сыном, шутил. А она изучала его лицо, ища в знакомых чертах тень чудовища.
Лежа в постели, он сказал:
— На три дня отгул взял. В село поедем.
— Зачем?
— Как зачем? Семена показать бабкам-дедам. Да и соскучился.
— Поедем, раз надо, — буркнула она, поворачиваясь к стене.
Утром тронулись в путь. Вместе с ними ехали Катя и Степан, возвращавшиеся насовсем. Всю дорогу царило тягостное молчание. Матрена думала лишь об одном — как узнать правду. И если это он… мысль об отмщении зажглась в душе холодным, твердым угольком.
Свекор и свекровь встретили их радушно. После известия о беременности они сменили гнев на милость. Пришла и Анна Григорьевна. Накрыли стол.
Едва стемнело, Матрена вышла во двор и жестом подозвала Степана.
— Дело есть? — настороженно спросил он.
— Есть. Говори правду.
— О чем?
— О той ночи. Ты все знаешь. И покрываешь брата. Значит, соучастник.
— О чем ты? Не понимаю, — он отступил на шаг.
— Понимаешь. Но молчишь. Он твой брат… Но ответить должен.
— Послушай, — он схватил ее за рукав. — Воды утекло много. У вас сын. Он твой муж. К чему ворошить?
— Ты правда не понимаешь?
— Даже если это он… ты ничего не докажешь. И что изменится? Он отец твоего ребенка.
— Разведусь. Жить с ним не смогу. И сына он не увидит.
— А это мы еще посмотрим! — раздался хриплый голос за спиной.
Они обернулись. Никита стоял на крыльце, его лицо, искаженное гневом, было незнакомым и страшным. Степан, бросив на Матрену виноватый взгляд, поспешно ретировался.
— Что это про развод? — Никита спустился, медленно приближаясь. — С чего бы это?
Матрена отступила, но отступать было некуда. Пути назад не оставалось.
— Я все знаю. Это ты. Кто же еще? Говорили тогда, что загорелось со всех сторон сразу…
Он резко рванулся вперед, схватил ее за волосы и, зажав рот ладонью, потащил в сарай. Затворив дверь, прошипел:
— Ничего не докажешь! И жить будешь со мной, никуда не денется. Думаешь, я столько лет ждал, чтобы ты сейчас ушла? Заберешь сына? Не бывать! Ты моя! Или жена, или вдова! Любить не хочешь — так и быть. Но принадлежишь мне!
— Как ты мог? — вырвалось у нее сквозь слезы. — Там же девочка была…
— Будут у нас свои дети! Сколько скажу, столько и родишь!
Он захохотал, и этот смех, полный безумия и торжества, переломил в ней что-то. Ярость, черная и всепоглощающая, затопила разум. Ее взгляд упал на стоящие в углу вилы. Дальше все было как в тумане.
Судья, учтя все обстоятельства — мотив, наличие малолетнего ребенка, агрессию потерпевшего, засвидетельствованную соседом, — вынес приговор: шесть лет лагерей.
Сына забрали Степан и Катя. Мать, Анна Григорьевна, не перенесла удара и через полгода умерла.
Выйдя на свободу, Матрена еще полгода жила в городе, устраивая дела. В лагере она обрела не только горечь, но и крепкие, нужные знакомства. Осенью сорок второго, когда война забрала почти всех мужчин, она вернулась в родное село.
Подойдя к родительскому дому, услышала детские голоса. За углом увидела Катю, девочку лет девяти и… своего сына. Сердце сжалось. Он был так на нее похож.
— Здравствуйте, тетя. Вам кого? — спросила девочка.
Катя обернулась и ахнула, бросившись к сестре.
— Вернулась! Матренушка, родная!
— Я дома, Катенька. К сыну вернулась. Теперь навсегда.
Лицо сестры помрачнело. Она села на завалинку, приглашая рядом.
— Многое изменилось… Степан запретил переписываться. Ты не знаешь…
— Да, последнее письмо было про мать.
— Прости. Как я против мужа пойду? Он-то не виноват ни в чем. А то, что скрыл… Ты бы на моем месте выдала?
— Поняла. Степан на фронте?
— Месяц назад комиссовали. Сейчас у своих родителей, скоро вернется. Матрена… тебе здесь нельзя оставаться. Он не простил тебе брата. А Семена… усыновил. Говорит, он часть Никиты, и не должен воспитываться той, кто его отца погубила.
— Куда ж мне? Хоть переночевать. Завтра я с сыном уеду.
— У соседки Глаши переночуешь. Насчет Семена… — Катя покачала головой. — Бессильна я тут. Но не горюй, он у нас не нуждается. Он… мамой меня зовет. Так Степан велел.
Предательство обожгло душу. Никого. Не осталось никого. Даже сестра отняла у нее последнее. Зачем жить?
Катя устроила ночлег у соседки. А на рассвете Матрена тихо вышла и направилась на погост. У трех холмиков опустилась на колени.
— Родные мои… Отомщено. Но и мне теперь не для чего жить. Все забрали… Я к вам…
Она развернула узелок, доставая короткий нож. И вдруг услышала за спиной:
— Матрена!
Обернулась. Катя вела за руку сонного Семена.
— Я знала, что ты здесь. Вещи твои остались… Что ты задумала? — взгляд сестры упал на лезвие.
— Так лучше, Катя. Прости меня. Незачем больше.
— А сын?
Матрена посмотрела на мальчика. Тот смотрел на нее большими, ясными глазами.
— Я пошла против Степана. Ты — его мать. Мы не смеем его у тебя отнимать. Только… есть где вам жить?
— Есть, — быстро кивнула Матрена. — А ты?
— Я со своим мужем разберусь. Уезжайте, пока он спит. Поднимет шум — не уедешь.
Обняв сестру на прощание, Матрена прошептала:
— Писать буду. Не тебе, а тете Агафье. Через нее.
— Храни вас господь, — перекрестила их Катя и побежала назад, в село.
Прошло два года. Катя, гостя у тетки Агафьи в городе, читала открытку. Знакомый почерк.
«Катюша, подруга моя дорогая! С именинами тебя! Желаю всей радости земной. Соскучилась ужасно, но увидимся не скоро — мы с мужем в Москве. Он чудесный человек, принял моего Илюшу как родного. К новому году ждем прибавления. Люблю. Твоя Алена».
Катя вопросительно посмотрела на тетку. Та улыбнулась.
— Имя сменила, как вышла. И документы сыну новые сделала — теперь он Илья, на полгода младше. На заводе работала, начальник цеха в нее влюбился. Алена теперь. Полгода как в Москве. Видела я ее глаза, Катенька. В них наконец-то свет есть. Нашла новую жизнь. И новую любовь.
— Ты знала и молчала.
— Были причины. Степан твой только недавно успокоился.
— Дай бумаги. Напишу ей. Напишу, что счастлива за нее. И что жду того дня, когда снова увижу…
—
Письмо, написанное нетерпеливой рукой, легло на стол в московской квартире. Женщина с серебристой проседью в темных волосах взяла его, и теплая улыбка тронула ее губы. За окном шумел весенний дождь, омывая свежую зелень сквера. В соседней комнате возился пятнадцатилетний паренек, что-то увлеченно паяя, а из колыбели доносилось сопение новорожденной дочки.
Она подошла к окну, держа в руках ветхую, бережно хранимую вещицу — потертого плюшевого зайку. Столько дорог пройдено, столько теней осталось позади. И горе, и вина, и потеря — все отступило, переплавилось в тихую, мудрую печаль, которая больше не жгла, а лишь оттеняла свет настоящего.
Она обрела не просто покой. Она обрела тихую гавань после долгого шторма. И знала, что там, под раскидистой ивой у реки, где когда-то лились слезы отчаяния, теперь шелестят листья, говоря о вечном круговороте жизни, где боль и радость, утрата и обретение сплетаются в единую, прочную нить человеческой судьбы. И в этой нити, вышитой терпением и мужеством, самым ярким узором сияла простая, бесценная истина — жизнь, вопреки всему, продолжается. И в ее продолжении — настоящая победа.
