Их раздавили как щенят под сапогом, но она выжила, чтобы найти своих детей. Эта «богомолица» прошла через ад лагерей не для того, чтобы сломаться, а чтобы вернуть всё
Мелодия утраченных струн
В тот день небо над городом было цвета мокрого асфальта, и казалось, ещё немного — и оно прольётся тяжёлыми, холодными слезами. Виолетта стояла у окна, прижав ладонь к холодному стеклу, и не могла издать ни звука. В горле стоял плотный, непробиваемый ком, а в груди выл ледяной ветер пустоты. Она только что видела, как уводили Игнатия. Ещё четверть часа назад она умоляла, голос её был похож на треск сухого дерева, но её отстранили, будто назойливого мотылька, кружащего у фонаря. Их безмолвие было страшнее крика.
— Мама, а папа… он куда? Вернётся? — Пятилетний Леонтий прижался к её ноге, широко раскрыв синие, как незабудки, глаза.
— Вернётся, солнышко, обязательно вернётся. Всё прояснится, и он приедет домой.
— А у тёти Агнии муж не вернулся, — тихо, почти шёпотом, произнёс пятнадцатилетний Арсений. Он прижимал к груди спящую сестрёнку, двухлетнюю Соню. — Ему… ему место вечное определили. Мама, а с нашим отцом?..
— Не надо так думать, — гладила она его тёмные волосы. — Есть высшая справедливость. Она всё видит.
— Какая справедливость? — с горькой усмешкой покачал головой Арсений. — В школе говорят, её не существует. Существует только закон.
— Закон бывает слеп, сынок. А справедливость — зряча. Но ей нужно время. Тебе ведь на тренировку?
— Какая теперь тренировка! — он махну рукой, глядя в пустой двор.
— Если ты откажешься от своего пути из-за каждой бури, то никогда не выйдешь в открытое море, — сказала она твёрдо, хотя сама чувствовала, как дрожат её пальцы. — Беги. Музыка любит дисциплину. Я здесь всё улажу.
Арсений ушёл, неохотно шаркая ботинками. Леонтий, внимательно посмотрев на мать, взял сестрёнку за ручку и увёл в детскую. Он был мал, но понимал тишину, которая тяжелее грома.
Виолетта осталась одна в наступившей тишине. Мысли метались, как испуганные птицы. Было ясно, как солнечный луч в пыльной комнате: Игнатия подставили. Он руководил мастерской по реставрации редких музыкальных инструментов, а это место было лакомым кусочком для многих. Кто-то незаметно подкинул в его стол запрещённые ноты, чужие, полные диссонанса мелодии… Но как это доказать? Она пыталась расспрашивать, её взгляд искал ответ в потупленных глазах коллег мужа. Но люди замирали, будто превращались в портреты на стенах, и лишь молча качали головами. Страх витал в воздухе густым туманом, и каждый боялся вдохнуть его слишком глубоко. Эта всеобщая немая сцена убеждала её больше любых слов: если бы Игнатий был виновен, нашлись бы те, кто с готовностью указал бы на него. А это молчание было криком о невиновности.
Суд состоялся через месяц. Виолетту пустили в зал как супругу. «Пятнадцать лет изоляции в отдалённой колонии, без права переписки». Она знала, что скрывается за этими казёнными словами. Её мир рухнул в одночасье. После оглашения приговора она подошла к следователю, мужчине с лицом, высеченным из гранита.
— Он невиновен! Вы даже не стали искать того, кто сочинил эту клевету! Вы погубили жизнь человека!
— Он посягнул на основы нашего общества, — равнодушно ответил следователь. — И не вам судить о правосудии.
— А кто дал вам право судить так слепо? Есть высшая правда! Она вас накажет!
— А, так вы ещё и мистик? — в его глазах мелькнула холодная искра. — Знаете, что бывает с теми, кто порочит нашу систему и сеет сомнения?
Через неделю Виолетту арестовали по сфабрикованному обвинению в «распространении идеалистических взглядов». Десять лет лагерей.
— Вот и будет вам время подумать о своих словах, — сказал тот же следователь, проходя мимо после приговора. — Семейка неблагонадёжных. Муж на нарах, и вам туда дорога.
— Мои дети… — выдохнула она, и голос сорвался. — Что будет с моими детьми?
— Государство позаботится о сиротах, — он уже отворачивался. — Родственница ваша, сестра, написала отказное заявление. Не пожелала иметь с вами ничего общего.
Конвоир взял её под локоть. В коридоре её догнала попутчица, рыжеволосая женщина с веснушками по всему лицу.
— Что, милочка, на волю с чистой душой собираешься? — спросила она, и в её голосе звучала не злоба, а усталая ирония.
— На волю, Кира, на волю. Если получится устроиться, пришлю тебе посылку. Что-нибудь тёплое, съестного…
— Ты сначала деток своих разыщи, из приюта забери, — серьёзно сказала Кира. — Я сама оттуда. Знаю, каково это. Там не жизнь, а сплошное ожидание. Хотя за десять лет они, может, и привыкнут… а может, и нет.
— Узнает ли меня Леонтий? Соня… она же совсем крошкой была…
— Узнают, не узнают — они свою кровь почувствуют. Если, конечно, их кто не увёл в другую жизнь.
— Вряд ли… — пробормотала Виолетта, но в груди похолодело. Она гнала от себя эти мысли. Шла война, потом мир, приюты были переполнены. Но разве можно забыть своих детей? Она научилась за годы заточения контролировать не только слова, но и мысли, не давая им уходить в опасную даль.
— А невестка твоя? Писала хоть?
— Нет, — покачала головой Виолетта. И вряд ли напишет. Хоть бы внучку свою увидеть… дочку Арсения.
При воспоминании о старшем сыне глаза застилала пелена. Арсению было пятнадцать, когда её забрали. В восемнадцать он, пылкий и впечатлительный, женился на однокурснице Ларисе. Через год у них родилась дочь, которую назвали Милой. А ещё через год Арсений ушёл на фронт и не вернулся. Письма Виолетты на старый адрес оставались без ответа. Конверты не возвращались, значит, Лариса их получала. Но молчала. И Виолетта понимала: кому охота иметь роднёй осуждённую? Сейчас Миле уже шесть. Интересно, в кого она?
С этими мыслями Виолетта покидала лагерные ворота, и первый глоток свободного воздуха показался ей одновременно горьким и опьяняющим.
Родной город встретил её запахом пыльной сирени и акации. К её удивлению, их квартира не была конфискована — там были прописаны дети, да и поселилась туда её сестра Ольга с сыном. Да, Ольга когда-то отреклась, но Виолетта верила, что сестра сделала это из страха, чтобы уберечь своего ребёнка. Она верила в родственную любовь, хоть и не получила за десять лет ни строчки.
Но ошиблась. Ольга, открыв дверь, не двинулась с места, заслонив проход.
— Вернулась, значит.
— Вернулась, Оля. Дома я.
— И что мне теперь делать? Уходить?
— Что ты! Живём вместе. Места хватит.
— Чтобы я с тобой жила? Ты в своём уме? — в голосе сестры звучало отвращение. — Это теперь моя квартира. Мне её оставили в обмен на отречение от тебя. Я здесь прописана.
— Но и я не выписана, — тихо сказала Виолетта. — Имею право жить там, где прописана. Я тебя не выгоняю. Но если тебе невмоготу… можно вернуться в родительский дом.
— Нет уж, сестрица, я отсюда никуда. Я здесь хозяйка, — Ольга скрестила руки на груди. — Попробуй только меня потревожить — снова в лагере окажешься.
Виолетта, сжав в кармане платок, забрала ключи от старого отцовского дома и ушла. Да, дом стоял пустой десять лет, но сейчас было лето, и крыша над головой была. К зиме она что-нибудь придумает. Отремонтирует, подлатает.
На следующий день она отправилась в детский приют. Она знала, что детей не переводили.
Директриса, сухая женщина в строгом костюме, выслушала её и усмехнулась, но в усмешке не было веселья.
— И вы думаете, вам доверят детей? После вашей истории? Вы не сможете дать им ничего, кроме дурного примера.
— Но почему? Я их мать!
— Мать? Мать не бросает детей. Покиньте кабинет.
— Увидеться? Хотя бы увидеть? — голос Виолетты дрогнул.
— Видеть можете. В присутствии воспитателя. А забрать… Для этого вам нужно стать другим человеком. Совершенно другим.
Леонтия она узнала мгновенно — в его осанке, в повороте головы был Игнатий. Она хотела позвать, но лишь прошептала, и шепот был похож на шелест листьев:
— Леонтий… мой птенчик…
Пятнадцатилетний юноша обернулся. Он смотрел на неё минуту, две, вглядываясь, и вдруг бросился вперёд, сбивая с ног.
— Мама! Это правда ты?
— Правда, сынок. Узнал?
— Я помнил твои руки. Ты всегда гладила меня по вихрам перед сном. Помню… — он заплакал, по-детски утирая кулаком щёки, и прятал лицо у неё на плече.
— А Соня?
— Она здесь. Вот! — он свистнул и помахал рукой девочке с пепельными косами, которая робко стояла у качелей.
— Соня, это наша мама. Я тебе о ней рассказывал.
Девочка подошла неуверенно, дотронулась до её платья.
— Вы и есть наша мама?
— Да, — Виолетта обняла её, чувствуя, как тонкие плечики вздрагивают. — Теперь мы будем видеться.
— Но ты нас не забираешь? — радость в глазах Леонтия сменилась болью. — Почему?
— Пока нельзя, голубчик. Но я сделаю всё, что в моих силах. Обещаю.
Она провела с ними несколько часов, пока их не позвали. Обещав вернуться завтра, Виолетта пошла в жилищную контору, а наутро вышла на работу. Знакомая устроила её дворником.
— Больше пока ничем помочь не могу, Виола.
— И на этом спасибо, Ирина. Любая работа сейчас — благодать.
Каждый день начинался затемно, с метлы и скребка. Потом — дорога в приют, к детям. Потом — дом, где она по крупицам возвращала жизнь заброшенному жилищу. По вечерам она садилась на крылечке и смотрела на проступающие в сумерках звёзды. Она верила, что за каждой тьмой следует рассвет. Её беспокоило лишь одно: она не могла найти Ларису.
Но через два месяца судьба подарила ей встречу. Она шла к детям и увидела их на скамейке с молодой женщиной. Подойдя ближе, она замерла.
— Мама, это Лариса. Жена Арсения.
Женщина резко встала, и в её глазах вспыхнул не то испуг, не то гнев.
— Мать? Вы мать Арсения?
— Да, Лариса, я так рада…
— Всего доброго, — бросила та и быстро зашагала прочь.
— Лариса, подождите! Я не понимаю… Я только хочу увидеть внучку.
— Внучку? — она обернулась, и лицо её исказилось. — Нет у вас внучки! Не смейте даже думать о ней! Я вас презираю!
— Но за что?
— За что? Вы — пустое место! Вы с вашими вздохами и молитвами погубили свою семью! Из-за ваших слов дети росли в приюте! Вы знаете, какой шрам был у Арсения на щеке? Он дрался за свою порцию хлеба! А вы знаете, сколько мне пришлось вложить в него, чтобы отучить от приютских привычек? Взгляните на Леонтия и Соню! Они счастливы? Нет! А виной всему — ваши наивные сказки! Всё, что у нас есть — стабильность, образование, мир — дано нам трудом народа и его руководителями!
— Дитя моё, разве я спорю с этим? Руководители — люди, а люди могут ошибаться. Иногда их окружают те, кто искажает их волю.
— Не хочу ничего слышать! — Лариса зажала уши и почти побежала.
— Мама, я всё слышал, — тихо сказал подошедший Леонтий. — Не сердись на неё. У неё никого не осталось. Она добрая, она когда-то хотела нас забрать, но ей не разрешили — одна, мол, не потянет. А если хочешь увидеть Милу… — он понизил голос. — Видишь, в конце улицы садик. Она туда ходит. Только я тебе ничего не говорил.
— Спасибо, сынок. Я не сержусь. Я буду желать ей только света.
Прошло полгода. Однажды директор приюта вызвала Виолетту.
— Виолетта Семёновна, проходите. Я наблюдаю за вами несколько месяцев. Дети от вас расцветают. Воспитатели отмечают, что вы не навязываете им своих взглядов, а просто любите. Видимо, мы ошиблись в первой оценке. Вы можете забрать детей.
Виолетта онемела от счастья.
— Чем я могу отблагодарить?
— Можете, — директор улыбнулась, и в улыбке этой была какая-то усталая мудрость. — У нас освободилось место рабочей по хозяйству. Территорию убирать, мелкий ремонт… Справитесь?
— Справлюсь! — кивнула Виолетта, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. Это было чудо.
— Что случилось с прежней работницей, Глафирой?
— Уехала к детям, на пенсию. Приступайте через неделю.
Теперь Виолетта работала в приюте. Леонтий и Соня жили с ней в отцовском доме, который постепенно становился уютным. Она потихоньку обставляла его, и главным украшением стала старая, немного расстроенная гитара Игнатия. Она молила лишь об одном — чтобы Лариса позволила ей приблизиться к Миле. Пока же она лишь издалека, из-за кустов сирени, видела девочку в саду.
Наступила весна. Возвращаясь с работы, Виолетта решила пройти мимо сада. Было время прогулки. Вдруг она услышала встревоженные голоса.
— Мила! Мила, где ты? — кричала няня, выбегая за калитку.
Сердце Виолетты упало.
— Простите, вы кого-то ищете?
— Девочку! Опять убежала! А вы не видели?
— Нет. Она часто убегает?
— Бывает. С мамой, видно, не поладили. Вы не поможете искать? Я налево, вы — направо, к той старой оранжерее.
Виолетта кивнула и почти побежала. Она не хотела сталкиваться с Ларисой, которая, как она заметила, шла со стороны дома. У старой кирпичной оранжереи, среди буйной крапивы и лопухов, она услышала тихие всхлипывания. За грудами битого кирпича сидела девочка в красном пальто.
— Здравствуй, Милочка.
— Кто вы? — девочка испуганно поднялась.
— Не бойся. Я друг. Почему ты здесь? Почему убежала?
— Хочу, чтобы мама испугалась, — прошептала девочка. — Она всё работает. Раньше песни пела, сказки рассказывала… а теперь нет. Она меня разлюбила.
— Мама, наверное, очень устаёт, чтобы у тебя всё было. Она одна.
— Одна. У меня есть бабушка, но мама не разрешает её видеть. Мама злая!
— Откуда ты знаешь про бабушку?
— Я слышала, как она говорила подруге. Я не хочу домой!
Внезапно из-за развалин выскочила большая, худая собака. Она рычала, оскалив желтые зубы. Виолетта, не раздумывая, шагнула вперёд, закрыв собой ребёнка.
— Помоги… — прошептала она.
Девочка вскрикнула. Собака сделала выпад. В этот момент раздался грубый окрик, и на площадку выбежал мужчина с палкой, отгоняя пса. Как выяснилось, пёс был бродячим. Няня и Лариса, услышав крик, примчались следом.
— Мила! Что случилось? — Лариса бросилась к дочери.
— Мама, меня тётя спасла! — девочка указала на Виолетту. — От собаки.
Только теперь все заметили, что рукав Виолетты разорван, а на руке и ноге тёмнели пятна крови. Лариса замерла, глядя то на дочь, то на Виолетту. Потом, молча, надорвала край своей юбки и перевязала раны. Глаза их встретились.
— Спасибо, — еле слышно прошептала Лариса.
На следующий день Лариса пришла в больницу, где Виолетте делали уколы от бешенства.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, дочка.
— Я… ещё раз хочу сказать спасибо.
— Присядь, — Виолетта похлопала по краю койки. — Мне нужно тебе кое-что передать.
Она рассказала о словах Милы. Лариса слушала, не поднимая глаз.
— Да, тяжело. На двух работах. Не знаю, как всё успеть.
— Лариса, я могла бы сидеть с Милой. Мне это только в радость. Позволь мне… просто быть рядом.
Лариса ничего не ответила и ушла. Но на следующий день она привела в палату Милу.
— Мила, помнишь тётю? Это твоя бабушка. Родная.
Виолетта смотрела на внучку и шептала беззвучно: «Спасибо».
После выписки жизнь заиграла новыми красками. Лариса позволила Виолетте проводить время с Милой, забирать её из сада, читать ей сказки. Они с Ларисой постепенно нашли общий язык, и молодая женщина однажды, смущаясь, попросила прощения.
— Я думала, вы слабая. А вы оказались сильнее всех нас.
— Кто старое помянет, тому глаз вон, — улыбнулась Виолетта. — Ты ещё не знала Игнатия. Он был человеком редкой души. Я всё ещё жду весточки… Говорят, сейчас многих освобождают.
Но амнистия обошла Игнатия стороной. Через два года, в попытках добиться пересмотра дела, она узнала от сочувствующего офицера, что Игнатий скончался в заключении ещё в первый год. Эта весть повергла её в безмолвную, глубокую печаль, которую она носила в себе, как драгоценную и горькую реликвию.
1955 год.
Леонтий отслужил в армии и поступил в техникум, работал на заводе. Соня училась на медицинском, мечтая стать педиатром. Мила перешла в шестой класс, радуя всех своими стихами. Жизнь текла спокойным, глубоким руслом. За три года до этого Лариса вышла замуж за тихого и доброго инженера Марка.
— Вы не против, Виолетта Семёновна?
— Что ты, милая! Ты должна быть счастлива. А Миле нужен отец. Арсений благословил бы ваш союз.
— А вы? Вы не думали… — Лариса запнулась.
— Мне за пятьдесят, — мягко улыбнулась Виолетта. — Моя любовь осталась там, в прошлом. Таких, как Игнатий, не бывает дважды. Я хочу тихой осени, чтобы растить внуков, радоваться успехам детей. И… вернуться бы в школу. Всегда мечтала учить детей не только грамоте, но и видеть красоту мира.
— А если попробовать добиться реабилитации? — вдруг сказала Лариса. — Через Марка, у него есть связи…
Виолетта отмахнулась, но Лариса была настойчива. Через полгода пришла бумага: Виолетта Семёновна полностью реабилитирована, её доброе имя восстановлено. Со школой, однако, ничего не вышло — слишком свежа была в памяти её история. Но директор приюта, Анна Савельевна, вызвала её к себе.
— Поздравляю с реабилитацией, Виолетта Семёновна. Слышала, в школе не сложилось. А что, если остаться у нас? Только уже не рабочей, а… помощником воспитателя? У вас дар. Дети к вам тянутся.
Виолетта согласилась, и слёзы благодарности были ей ответом. Позже она узнала, что у Анны Савельевны несколько лет назад был арестован брат. Видимо, жизнь научила её смотреть на людей глубже ярлыков.
Эпилог. 1980 год.
Виолетте Семёновне шёл семьдесят седьмой год. У неё было семеро внуков и трое правнуков. Пять лет как она ушла на заслуженный отдых из приюта, но не сидела без дела — она помогала в городской библиотеке, вела кружок для малышей «Сказки у камина». Леонтий стал мастером-настройщиком музыкальных инструментов, Соня — уважаемым врачом. Мила, окончив филфак, писала детские книжки. Лариса и Марк жили дружной семьёй по соседству.
Однажды весенним днём, когда солнце заливало золотом её маленький, утопающий в сирени домик, почтальон принёс неожиданную посылку. Отправитель был незнаком. В ящике, тщательно упакованном в стружку, лежала скрипка. Не простая, а та самая, над реставрацией которой когда-то работал Игнатий. К ней было прикреплено письмо.
«Уважаемая Виолетта Семёновна. Мой отец, недавно ушедший из жизни, был коллегой вашего мужа. Перед смертью он завещал вернуть этот инструмент вам или вашим наследникам. Он говорил, что Игнатий Викентьевич вложил в неё не только мастерство, но и душу. Инструмент должен звучать. Отец также просил передать, что он всегда знал о невиновности вашего мужа, но молчание было его armour. Простите, если можете. С уважением, Алексей».
Виолетта бережно взяла скрипку. Она была отреставрирована идеально. Она поднесла её к свету, и на тёмном лакированном дереве играли блики, словно оживали забытые мелодии. Она не стала играть — не умела. Но вечером, когда собралась вся семья, скрипку взял в руки её правнук, семилетний Ваня, только начавший учиться музыке. Он неумело провёл смычком, и из инструмента полился чистый, дрожащий, чуть наивный звук. Он затих, затем окреп, сложился в простую, старинную колыбельную.
Виолетта закрыла глаза. Она слышала не только ноты. Она слышала стук сердец своих детей, смех внуков, тихий шёпот листьев за окном, весь многоголосый хор жизни, который продолжался, несмотря ни на что. В этом звучании была и печаль утрат, и радость обретений, и тихая, непоколебимая уверенность в том, что доброта, как эта мелодия, может быть тихой, но её эхо живёт в веках, переходя из рук в руки, из сердца в сердце. Её испытания не сломили её, а отшлифовали, как шлифуют драгоценный камень, чтобы он засиял изнутри своим, немеркнущим светом. И этот свет теперь согревал всех, кто был вокруг. Это и была её самая большая, самая красивая победа.
