Хотела мою жизнь? Забирай — мужика-изменника, ноги в шрамах и детей, орущих по ночам, пока ты будешь доить Зорьку с соплями на щеках. А я выйду замуж за твоего председателя и каждое утро буду смеяться, вспоминая, как ты ныла под сараем, мечтая о том, чего не стоила
Теплый майский ветерок играл прядями волос Софьи, пока она сидела на резной лавочке у бревенчатого дома своей подруги Анны. В руках она сжимала глиняную кружку, откуда поднимался легкий пар душистого чая из лесных трав. Взгляд ее, задумчивый и немного тоскливый, блуждал по аккуратному палисаднику, где росли пышные пионы и скромные ромашки.
— Вот хочется мне, чтобы и у меня было так же, как у тебя… — произнесла она тихо, почти шепотом, отхлебывая ароматный напиток.
Анна, вытиравшая руки о холщовый фартук, остановилась на пороге и с недоумением посмотрела на гостью.
— Что именно «как у меня»? — спросила она, садясь рядом и поправляя светлую косу.
— Да все… Тишина этого дома, где тебя ждут. Уют, который не купишь. Семья. Дети, чей смех наполняет каждый уголок. Муж, который, возвращаясь с поля, первым делом ищет твой взгляд. — Софья говорила медленно, словно выговаривая давно таимые мысли.
Подруга засмеялась, и ее смех прозвучал звонко и ясно, как колокольчик.
— Неужели это так смешно? — обиженно нахмурилась Софья, отставив кружку.
— Просто странно слышать такое от тебя. От той самой Софи, что всегда ставила вольный ветер выше всего на свете. Помнишь свои речи? «Семья — клетка для птицы, дети — тяжелые крылья». Ты ведь ради призрачной свободы даже с Петром развелась, хоть он и был золотым человеком.
— И не жалею ни капли, — с упрямой твердостью ответила Софья. — Идти по жизни рядом с Петром было все равно что тащить на себе воз усталости. Мы были двумя разными людьми, шедшими по разным дорогам.
— Зачем же тогда выходила за него?
— Ты прекрасно знаешь почему… — голос Софьи понизился до шепота, а глаза устремились куда-то вдаль, в прошлое.
Анна откинула голову, подставляя лицо ласковому весеннему солнцу. Она никогда не могла до конца понять свою подругу. Петр был честным, работящим, с открытой душой. Как можно было отпустить такого человека? История их брака была известна всей деревне. Молодые люди, тогда еще совсем юные, испытывали друг к другу легкую симпатию, но дальне невинных поцелуев за деревенским сараем дело не заходило. Однажды их и застал отец Софьи, человек строгих правил. Гроза была страшной: Софье неделю не давали выйти за порог, а Петру досталось на орехи. Но в гневе отца таился и расчет: породниться с семьей своего давнего друга, отцом Петра. Скоро под давлением родителей состоялась скромная свадьба. Софья тогда ощущала лишь горечь: ей едва исполнилось девятнадцать, она мечтала о другом — о городе, об учебе, о жизни, где нет места бесконечным хлопотам. Детей она не желала, по крайней мере, до тридцати. Шептались соседки, крутя пальцем у виска: «Не бабье это дело — от детей отказываться». Но девушка, выросшая в семье, где после нее родилось еще пятеро, которых она нянчила с пеленок, была тверда в своем решении. Она видела, как ее мать, удивительно добрая и тихая женщина, растворилась в заботах, и боялась повторить эту судьбу.
Год прожили молодые мирно. Софья тайком бегала к знающей травнице Арине за особыми сборами, пила горькие настои, храня свою тайну от мужа. Петр же, не ведая о ее действиях, начал мечтать о наследнике. Прошел еще год, и в его глазах появилась тревога и вопрос: почему же нет детей? Однажды старушку Арину, приболевшую, отвезли в город, а запас целебных трав у Софьи подошел к концу. Она всячески избегала супружеской близости, пока однажды ночью Петр не потребовал объяснений. В пылу ссоры, обуреваемая страхом и обидой, Софья выложила всю правду.
— Как можно не хотеть детей? — удивился он, и в его голосе звучало неподдельное изумление. — Это же естественно для женщины!
— Я человек, а не просто «женщина»! — вспылила Софья. — У меня есть свои желания, свои мечты! И я не намерена, как моя мать, положить всю жизнь на алтарь! Рожу одного, может быть, когда-нибудь, к тридцати. А если тебе нужна та, что будет рожать десятками, — ищи!
Слова, сказанные сгоряча, повисли в воздухе холодным туманом. Чувства, и без того остывавшие под грузом быта и непонимания, после этой ссоры и вовсе замерли. Даже когда Арина вернулась и принесла новые травы, Петр отдалился. А вскоре по деревне поползли слухи: у Петра появилась другая, простая и ласковая девушка Ольга. Удар по самолюбию Софьи был жестоким. Она устроила сцену, но Петр лишь спокойно, с грустью в глазах, ответил:
— Софи, ты сама указала мне дорогу. Ольга ждет ребенка. Я ухожу к ней.
Развод оформили быстро. Петр, будучи человеком совестливым, оставил Софье дом, который строили для молодых их отцы. Теперь она была абсолютно свободна. Не нужно было угождать, прислуживать, скрывать свои мысли. Она наслаждалась одиночеством, тишиной по утрам, возможностью распоряжаться своим временем. И с легким презрением, смешанным с недоумением, смотрела на Анну, которая, едва окончив школу, вышла замуж за местного агронома Алексея и родила ему двоих — сына Мишу и дочку Танечку.
Но время, неумолимое и тихое, текло своей рекой. У Петра и Ольги родился второй ребенок. В деревне говорили, что он светится от счастья. А Софье… Софье стукнуло двадцать восемь. Вольная жизнь начала казаться ей пустой и беззвучной. Постепенно, исподволь, в ее сердце закралось новое желание — того самого тихого семейного счастья, которое она когда-то так легкомысленно отвергла. «Год раньше, год позже — какая разница?» — думала она теперь.
Однажды, сидя с Анной на том же крылечке, она спросила, глядя куда-то поверх чайного пара:
— Скажи, что во мне не так? Почему ни один мужчина не смотрит на меня всерьез?
— Софья, ну подумай сама, — осторожно начала Анна. — Ты разведена, и за эти годы у тебя было… много увлечений. В деревне у всех память долгая.
— Но я же не требую жениха с чистой репутацией! Вот Николай Семенович, председатель. Вдовец, с взрослым сыном. Чего он ждет? Разве он принц?
— Он председатель, Софи. Это во-первых. Имеет право выбирать. А во-вторых, после истории с Мариной, когда ты публично устроила ей выволочку, мало кто из женщин решается даже взглянуть на него приветливо. Ты сама все вокруг него расчистила.
— Все равно я буду женой председателя, вот увидишь, — с упрямой надеждой произнесла Софья.
— Как знаешь. Ладно, мне пора, — Анна поднялась. — Алексей скоро с детьми с речки вернется, нужно стол накрывать.
— Да, тебе с Алексеем повезло, — вздохнула Софья. — И руки золотые, и взгляд прямой. И образованный он, не то что некоторые…
Проводив взглядом уходящую подругу, Анна покачала головой. Ей было жаль Софью, такую яркую, живую, но так безрассудно растратившую свою судьбу. В глубине души она радовалась, что та наконец задумалась о настоящем. «Созреет для семьи, родит ребеночка, остепенится», — думала она, доставая из печи большой чугунок с дымящимися щами. Но ухват вдруг выскользнул из ее влажных рук…
Боль, острая и всепоглощающая, обожгла ноги. Анна вскрикнула, в панике сбрасывая с себя горячие овощи и бульон. В этот миг в сени вошел Алексей с ребятишками. Увидев жену, бледную как полотно, он мгновенно бросился к кадке с водой, усадил Анну на лавку и погрузил ее обожженные ноги в прохладную влагу, а сына послал бегом за фельдшером.
— В больницу, — коротко сказала медичка, осмотрев раны. — Ожоги глубокие, здесь не справиться.
Вечером того же дня Анна, стиснув зубы, лежала на больничной койке. Врач говорил о долгом лечении, о возможных шрамах. Сердце женщины сжалось от страха — не столько от боли, сколько от мысли, что она может стать уродливой, непривлекательной.
Через несколько дней ее навестила Софья.
— Как ты? Держишься?
— Держусь, — тихо ответила Анна. — Только вот… шрамы останутся. Ужасные. — Голос ее дрогнул, на глаза навернулись слезы.
— Аннушка, милая, ну что ты? — Софья обняла подругу. — Алексей тебя любит, он на шрамы не посмотрит.
Анна отвернулась к стене, ее плечи слегка вздрогнули.
— Что случилось? — насторожилась Софья. — Разве не так?
— Не знаю, Софи… Не хотела тебе говорить, но в последнее время между нами… как будто стена выросла. Недавно в ссоре он назвал меня «засидевшейся курицей», сказал, что я распустилась, перестала следить за собой…
— Да как он смеет! — вспыхнула Софья. — Ты же после детей не могла прийти в себя! И ты не толстая, ты просто стала… женщиной. А не девочкой-тростинкой.
— Ему нравилось, когда я была тростинкой, — прошептала Анна. — И еще… Я чувствую, что у него есть другая. Чувствую сердцем. Взгляд избегающий, из дома пропадает часто… Софи, сделай одолжение, пока я тут, присмотри за моими детьми. И… пригляди за ним. Не для ссоры, а просто… чтобы знать.
— Не волнуйся, я все беру на себя, — твердо сказала Софья. — И за детьми присмотрю, и насчет Алексея… разузнаю.
В больнице Анна провела почти два месяца — раны воспалились, заживали тяжело. Возвращалась она домой с тяжелым камнем на душе. Ноги, обернутые бинтами, были источником постоянной боли и стыда. «Кто захочет такую?» — думала она с горькой тоской.
Дома ее встретили с радостью. Алексей был заботлив, но в его заботе сквозила какая-то натянутость, а взгляд упорно избегал ее ног. Ночью, лежа рядом, Анна решилась заговорить.
— Алексей… Ты теперь меня… такую… еще любишь?
— Что за чепуха, — он потянулся погасить свет. — Люблю я тебя не за ноги. Если что и сказал обидного — сгоряча, прости.
Но близости между ними не было. Алексей ссылался на усталость, ранние подъемы. И Софья, прежде частый гость, теперь появлялась редко, ссылаясь на дела.
Шло время. Однажды, закончив дойку, Анна услышала за спиной приглушенный говор и смех доярок, который резко оборвался при ее появлении.
— О чем речь, что мне нельзя слышать? — прямо спросила она.
— Да так… О твоей подружке Софье. Ходит слушок, что в положении она. А от кого — загадка.
— Что? — Анна остолбенела. — Она мне ничего не говорила.
— Видно, стыдно. Говорят, срок маленький, месяца полтора. Фельдшерша Людмила счет вела, та все и разболтала. Интересно, от кого? С председателем-то они, слышно, давно порвали.
У Анны сжалось сердце. От подруги, от такой новости? Не может быть. Она быстро направилась к дому Софьи.
Та открыла не сразу, выглянув сначала в окно.
— Что случилось? — спросила она через дверь, голос ее звучал настороженно.
— Софи, открой. Мы же подруги. Я пришла помочь, поддержать.
Впустив Анну, Софья опустила глаза. Она выглядела потерянной и испуганной.
— Спасибо, Аннушка. Но я справлюсь. У меня опыт есть, помнишь, я же пятерых вынянчила. А откуда ты…
— Вся деревня уже знает. Только я, похоже, последняя.
— Ох, эта Людмила… Отомстить решила. Упала я в обморок на работе, от жары, наверное. Ну, посчитали… Да, правда. Ребеночек будет. Прости, что не сказала, собиралась…
— Но ты же этого хотела!
— Не так я это хотела… — тихо призналась Софья.
— А Николай Семенович?
— Отвернулся. Говорит, не его это дело. И вообще, сомневается.
Выйдя от подруги, Анна, движимая смесью жалости и гнева, направилась прямиком в сельсовет. Без стука вошла в кабинет председателя.
— Николай Семенович, объяснитесь! Девку ввели в заблуждение, а теперь от ребенка открещиваетесь?
Председатель, мужчина лет сорока пяти с усталым, умным лицом, тяжело поднял на нее глаза.
— Успокойся, Анна. Садись.
— Не сяду! Ответьте!
— Ответ прост: я не имею к этому ребенку никакого отношения. Если бы имел, срок был бы совсем другой.
— Все видели, как вы к ней ходили!
— Видели одно, а было другое, — он вздохнул. — Анна, садись. Тебе нужно кое-что узнать. О твоем муже.
И он рассказал. Рассказал, как еще полгода назад заметил перемены в поведении Софьи. Как она отдалялась. Как, когда Анна была в больнице, Софья пропадала до позднего вечера, говоря, что помогает по хозяйству Алексею. Как он, заподозрив неладное, однажды проследил и увидел, как Алексей крадучись пробирается в дом Софьи. Как, заглянув в окно, увидел картину, не оставлявшую сомнений.
— Я вызывал Алексея на разговор. Он клялся, что прекратит. Видимо, не прекратил, — закончил Николай Семенович тихо.
Мир рухнул для Анны. Она вышла из сельсовета, не видя дороги, и очнулась на берегу реки, под раскидистой ивой. Слез не было, была лишь ледяная пустота внутри. Потом пришла ярость. Не помня себя, она побежала к дому Софьи и стала бить в окно кулаком.
— Выходи, предательница! Выходи и смотри мне в глаза!
— Уйди, Анна! Ты не в себе!
— Ты хотела жизнь как у меня? Так получай ее по полной! Не отдам я тебе мужа, слышишь? Никогда! Он отец моих детей!
— А ты не думала, что это может быть любовь? — вдруг дерзко крикнула Софья из-за закрытой двери.
Этот крик переполнил чашу. Анна схватила полено и разбила стекло в окне. Звон разлетелся по всему двору.
— Вот тебе твоя любовь! Живи с ней!
Домой она вернулась опустошенной. Алексей пришел поздно. Увидев ее бледное, каменное лицо при свете лампады, он все понял.
— Как давно? — спросила она глухо.
— Анна… я все объясню…
— Любишь ее?
— Нет! Это была… слабость. Она сама… Ошибка. Глупость. Я никогда бы не ушел от тебя и детей.
— Вон из дома. Не хочу тебя видеть.
На следующее утро Анна отправилась к председателю с требованием написать официальную жалобу.
— Подожди, — остановил ее Николай Семенович. — Остынь. Месть — плохой советчик. От этого будет больно в первую очередь тебе и твоим детям. Дай мне время. Я найду способ.
И он нашел. На следующий день Софья, уже начинавшая заметно округляться, была с позором переведена из конторы помощницы председателя на грязную работу на ферму — за многочисленные ошибки в документах. А на ее место была назначена Анна — грамотная, спокойная, надежная.
— Ты заняла мое место! — шипела Софья, заглянув как-то в контору.
— Ты хотела жить как я, — холодно ответила Анна, не поднимая глаз от бумаг. — Начинай с доения коров в четыре утра. Они, кстати, бывают строптивыми.
Алексей же, сломленный и пристыженный, метался между домом и работой, пытаясь загладить вину. Анна не прощала, но и не выгоняла. Она жила в том же доме, растила детей, но между ними была теперь глухая стена. Родители Софьи, узнав наконец правду об отцовстве, были в ярости. Но вскоре всем стало не до этих драм. На страну обрушилась война.
Провожая Алексея на вокзал, Анна чувствовала странную смесь: застывшую обиду, горечь и все же — страх за его жизнь.
— Прости меня, Анна, если сможешь, — говорил он, держа ее руки. — Я вернусь и все исправлю. Мы уедем отсюда, начнем все с чистого листа. А ребенка… я буду помогать, это моя кровь. Но ты и наши дети — всегда на первом месте.
— Возвращайся, — выдохнула она. — Возвращайся живым. Остальное… потом.
Ей стало легче работать рядом с Николаем Семеновичем. Он был мудр, спокоен, уважителен. За два года она стала его незаменимой правой рукой. Он ценил ее ум, такт и тихую силу. А Софья, родившая девочку, которую назвала Ликой, жила в тени осуждения, одна, с ребенком на руках.
Однажды поздним вечером, засидевшись над отчетами, Анна и Николай Семенович разговорились.
— Какой я была дурой, — вдруг сказала она, глядя на пламя керосиновой лампы. — Думала, что счастье — это внешность, легкость, ветер в волосах. А оно… оно оказалось здесь. В этой тишине. В работе. В спокойном взгляде.
— Счастье — это когда тебя принимают всю, — тихо сказал он. — Со шрамами, с прошлым, с ошибками. И любят не за что-то, а вопреки всему.
Их взгляды встретились и больше уже не отводились.
А потом пришла похоронка на Алексея. Анна плакала, но эти слезы были о прошедшей, навсегда утерянной жизни, о боли, которую уже нельзя было исправить, о человеке, который навсегда остался где-то в прошлом. Скорбь была, но не та, что разрывает сердце. А у Софьи, узнавшей новость, горе было иным — отчаянным, безутешным, полным осознания безвозвратности и собственной вины.
Прошло еще два года. В день, когда над страной прогремел салют Победы, а вся деревня ликовала на площади, Николай Семенович, взяв Анну за руки, сказал при всех:
— Анна, будь моей женой. Дай мне возможность сделать тебя счастливой.
И она, улыбаясь сквозь слезы, кивнула. Никто в деревне не осудил. Все видели, как эти два одиноких сердца, израненные жизнью, нашли друг в друге тихую гавань.
На скромной свадьбе, среди друзей, к Анне подошла Софья. Она похудела, выглядела усталой, но в глазах уже не было прежнего вызова, лишь смирение и глубокая усталость.
— Ты получила все, о чем я когда-то пусто мечтала, — сказала она тихо.
Анна посмотрела на нее, на эту когда-то блистательную, а теперь сломленную женщину, на ее маленькую дочурку, прижимавшуюся к юбке, и в душе не осталось ни злобы, ни жажды мести. Была лишь тихая грусть о несбывшемся и растраченном.
— У каждой из нас своя дорога, Софи, — мягко ответила она. — Моя привела меня сюда. Твоя — к тебе. У тебя есть дочь. Это не конец, а начало. Просто другое начало.
Через год у Анны и Николая родилась девочка. Они назвали ее Надеждой. Дом, который когда-то хранил молчаливое одиночество Анны, теперь наполнялся смехом трех детей: Миши, Тани и маленькой Нади. Николай Семенович, строгий председатель для всей деревни, дома превращался в нежного и заботливого мужа, каждый день находя новые слова, чтобы сказать Анне о ее красоте. И она, глядя на свои шрамы, которые он целовал с такой нежностью, словно они были драгоценными знаками ее жизненной стойкости, наконец-то поверила, что красота действительно гнездится не в безупречности линий, а в свете, который излучает любимое и любящее сердце.
А за окном их дома, в палисаднике, который Анна так любила, с каждую весной зацветала молодая яблоня, посаженная ими в день свадьбы. Ее ветви, некогда тонкие и хрупкие, с годами стали крепкими и уверенными, а белоснежный цвет, опадая, устилал землю живым ковром, знаменуя вечный, мудрый круговорот: увядание и новое рождение, боль и исцеление, ошибки прошлого и тихую, непоколебимую надежду будущего.
