Сирота с чемоданом вломилась в чужой дом с криком: „Я невеста вашего сына!“. Старуха сунула ей в ладонь мятые рубли с запиской: «Беги, дуреха, пока мой не вернулся — а то придушу за то, что ты мне сердце расшевелила!»
Летнее солнце стояло в зените, заливая нестерпимым золотым светом бескрайние, по-южному густые поля. Воздух над грунтовой дорогой колыхался маревым дрожанием, а пыль, поднятая редкими проезжающими, медленно оседала на придорожные травы и листья лопухов. В этой тихой, звенящей от жары дремотной пустоте резко и неожиданно затормозил рейсовый автобус, выплюнув из своих недр клубы серой пыли. С металлическим скрипом отворились двери, и первым на свет божий явился не пассажир, а его пожитки – солидный чемодан старомодного образца, обитый по углам потускневшей жестью.
За своим скарбом появилась и его владелица – высокая, стройная девушка, чей облик казался порождением самой этой солнечной, пахнущей медом и чабрецом поры. Две густые русые косы, перехваченные скромными лентами, лежали на ее плечах; легкое ситцевое платье цвета василька колыхалось от ветерка, а поверх него был накинут коротенький жакет. Она ловко спустила тяжелую ношу на землю, обернулась к водителю и, слегка склонив голову, одарила его лучистой, беззаветной улыбкой.
– Спасибочки Вам, здоровы будьте.
Двери с прощальным вздохом захлопнулись. Автобус, сотрясаясь, набрал ход, окутав оставленную пассажирку очередным облаком рыжеватой пыли, и вскоре скрылся за поворотом, растворившись в мареве. Молодая женщина осталась одна посреди безмолвного великолепия полей, и тишина, оглушительная после грохота мотора, обрушилась на нее. Она поднесла ладонь к глазам, защищаясь от ослепительных лучей, и медленно обвела взглядом горизонт. Улыбка не покидала ее губ, а глаза, цвета спелой ржи, светились таким глубоким, безмятежным счастьем, что, казалось, могли затмить само солнце.
Наконец, определившись с направлением, она стянула с плеч жакет, бережно уложила его в чемодан, а затем, с легким вздохом облегчения, сбросила сандалии. Взяв обувь в одну руку, а чемодан – в другую, она босыми ногами ступила на теплую, шелковистую пыль проселочной колеи. Пыль была мягкой и удивительно прохладной в глубине, она ласково обволакивала ступни, словно морская пена. Девушка перехватывала ношу из руки в руку и шла вперед, туда, где, как ей сказали, должно было раскинуться село Беляевка. Ее сердце билось в унисон с треском бесчисленных сверчков, наполнявших воздух непрерывной, жизнеутверждающей симфонией.
В вышине, в самой синеве неба, застыла, словно пришитая, звенящая точка – невидимый жаворонок изливал в зной свою трель. Воздух был густ и сладок от аромата цветущих трав, полыни и нагретой смолы сосен где-то вдали. Она шла, поворачивая голову, и дешевые сережки с красными камушками, подарок из далекого детства, весело подпрыгивали у ее щек. В ее широко распахнутых глазах, как в двух чистых зеркалах, отражались стайки белоствольных берез, уходящие к горизонту волны хлебов и ватные, неспешно плывущие облака.
В небольшом перелеске, откуда веяло желанной прохладой, она заметила у самой обочины ажурные листочки земляники, усыпанные алыми каплями ягод. Она остановилась, поставила чемодан, присела на корточки и осторожно сорвала пригоршню, сложив ладони лодочкой. Поднеся руки ко рту, она высыпала все ягоды разом. Сладко-кислый взрыв вкуса заставил ее на мгновение зажмуриться от блаженства. Так, с закрытыми глазами, она раздавила нежные ягоды языком, впитывая самую суть этого летнего дня.
За лесом дорогу обнимали золотые, аккуратные копны свежего сена, плотные и ладные, пахнущие солнцем и сухими цветами. Дорога, словно распахнув зеленые объятия чащи, вела дальше, вглубь этой щедрой земли. И с каждым шагом сердце девушки билось все сильнее, наполняясь сладким, почти непереносимым предвкушением счастья, которое ждало ее впереди.
И вот, наконец, показались и крыши – низкие, темные от времени, приземистые, уютно спрятавшиеся за плетнями, зарослями малины и раскидистыми кронами яблонь. Одна длинная улица, один порядок домов, вытянувшихся вдоль дороги, как стадо у воды. Молодая женщина остановилась, перехватила и завязала покрепче свою косынку, убрав выбившиеся непослушные пряди волос. Затем, вытерев ноги о мягкую траву, надела сандалии, подхватила свой верный чемодан и зашагала быстрее, почти бегом.
Номеров на воротах не было видно. За плетеным частоколом одного из дворов, склонившись над грядой с морковью, копошилась пожилая женщина.
– Здравствуйте! – окликнула ее девушка, и ее голос, звонкий и молодой, разнесся по тихому воздуху.
Старушка медленно выпрямила спину, поправила запястьем сбившуюся на лоб косынку и, прищурившись от солнца, внимательно разглядела незнакомку.
– И тебе не хворать!
– А Вы не подскажите, где тут дом Кузнецовых?
– Так тута, почитай, одни Кузнецовы и живут. Тебе кого надо-то?
– Я Артема Кузнецова невеста. Мне б узнать, где мама его живет.
– Артема? – женщина нахмурила лоб, вглядываясь в память, – Ааа… Так это Митьки что ль?
– Ой, не знаю…
– Хороша невеста – не знает, как жениха звать! Ты мне мозги не крути. В армии Митька. Служит он.
– Так знаю я, – кивнула девушка, и ее лицо снова озарилось радостью, – Знаю. Он осенью вернётся. А мне велел домой к нему ехать, к маме его. Вот я и приехала. В гости… а может и насовсем.
– Как это? Сама что ли?
– Ага…
– Во даёт! А Вероника-то знает?
– Кто?
– Вероника – мать Митькина. Знает ли?
– Он обещал написать ей. И все же скажите мне, где она живёт, пожалуйста.
– Так чего говорить-то? Вон ее дом под шифером, – старуха махнула рукой в сторону крайней избы.
Девушка поблагодарила, вновь взвалила на себя свой груз и направилась к указанному дому. А старушка, забыв о прополке, уставилась ей вслед, прикрыв глаза от солнца ладонью. «Вот так дела, – думала она, – Вот времена-то настали! Девки сами к парням в дом приезжают, без стыда и совести. Что теперь Вероника-то скажет? Ох, и крутой у нее нрав, замкнутая она, грубоватая. А тут такое… И правда, девка-то, кажись, с приветом».
А девушка, чье имя было Виолетта, уже толкала скрипучую калитку указанного дома. Ей навстречу, заливисто и радостно лая, выскочила небольшая черно-белая дворняжка, но, подбежав вплотную, вдруг сменила гнев на милость и завиляла пушистым хвостом.
– Здорово! Ты Гулька, да? Гу-улька? – Виолетта наклонилась, без страха протянула руку, позволяя собаке обнюхать пальцы, а потом почесала ее за ухом, – Мне Артем о тебе рассказывал. Что ты у них красавица.
Она задержалась у крыльца, вдохнув густой, медовый аромат желтых цветов, которые буйным кустом росли у самого фундамента. Оставив чемодан в тени, под ступеньками, она легко взбежала по пологим, стертым доскам и постучала в дверь.
Сначала – тишина. Тогда она постучала громче, настойчивее.
Из глубины дома донеслось недовольное шарканье, сдержанное ворчание.
– Кого черти… Поспать не дадут…
Дверь отворилась, и на пороге предстала заспанная, хмурая женщина. На плечи ее был накинут цветастый платок, а из-под него виднелась светлая самотканая рубаха. Пучок темных с проседью волос съехал набок, и из него беспорядочно торчали шпильки. Она смотрела на незнакомку усталыми, удивленными глазами.
– Здравствуйте, тетя Вероника, а я – Виолетта. Вот приехала, – девушка, не смущаясь, схватила руку хозяйки и стала трясти ее в своей горячей, живой ладони.
Повисла долгая, тягостная пауза. Вероника машинально высвободила свою руку, поправила волосы за ухо, обнаружила беспорядок и, бормоча что-то себе под нос, начала вынимать шпильки. На мгновение она зажала их в губах, чтобы освободить руки, и спросила уже сквозь зубы:
– Какая Виолетта?
– Виолетта! – повторила девушка, как будто одно это имя должно было расставить все по своим местам.
– Слышу, что Виолетта. Кто нужен-то тебе? – женщина быстрыми, привычными движениями вкалывала шпильки в темя, – Ходют тут всякие. А у нас покос, встали в рань, а теперь ты мне весь сон сбила! Насмарку день. Разе усну теперь? Кого тебе надо-то? – тон ее не сулил ничего хорошего; Вероника была уверена, что девчонка ошиблась адресом.
– Вас. Я невеста сына Вашего – Артема.
Вероника опустила руки и уставилась на гостью молча, не веря своим ушам. Та, спохватившись, сунула руку в карман, потом бросилась к чемодану, открыла его и извлекла заветный конверт.
– Вот, – протянула она женщине, но тут же передумала, вытащила из конверта сложенный вчетверо лист и протянула уже письмо, – Вот, тут и адрес – деревня Беляевка.
Вероника молча взяла бумагу, развернула ее. Почерк был беглый, мелкий, но знакомый до боли. Она сдвинула брови, пробежала глазами по строкам.
– Митька что ль пишет? – тихо пробормотала она, больше для себя.
– Да, он. Понимаете, он написать Вам хотел, а я училище закончила, – затараторила Виолетта, – А у меня нет никого. Вот он и велел к матери своей ехать. Все равно, говорит, поженимся, так уж жди дома у меня, немного осталось. Матери помоги. А как вернусь… А я ведь без дела сидеть не буду, я помогу Вам по хозяйству. Я всё могу. Вы не смотрите, что детдомовская. Нас там всему научили, я даже доить пробовала… Я…
– Да помолчи ты!
Девушка мгновенно притихла, смотря на Веронику растерянно, как пташка, попавшая в силки.
– Ты что, сама к моему Митьке поехала?
– Ага, – тихо кивнула Виолетта, уже смутно понимая, что ее радужные планы могут разбиться о суровую реальность.
– Сумасшедшая. Сбрендила совсем – ехать к чужому парню! А если обманет?
– Не-ет, – замотала головой девушка, и в ее глазах вспыхнула непоколебимая уверенность, – Артем очень хороший.
– Хороший…, – повторила мать с горькой иронией, – Все они … хорошие. А где вы познакомились-то?
Они так и стояли на пороге, не пересекая черты, отделявшей привычный, замкнутый мир Вероники от бурлящего потока жизни, который принесла с собой эта странная гостья.
И Виолетта рассказывала. Рассказывала с таким жаром и удовольствием, что даже суровое лицо Вероники на мгновение смягчилось.
– А они канал у нас в городе рыли осенью, а мы там с девчонками… Случайно, в общем. Они несколько дней его рыли, у них командир знаете какой строгий! Ого-го! Не забалуешь. Но когда их на отдых отпускали, мы и познакомились. Там танк стоит, ну, памятник в парке. И скамеек много. Мы с девчонками репетировали там перед Днём комсомола. Вот и…
– И чего? Ходили ходили, да и выходили?
Девчонка хлопала глазами. Нос ее был слегка конопат, а кожа на скулах облупилась на солнце, но в целом она была прелестна – юной, чистой, незамутненной красой.
– Ладно, заходь. В ногах правды нет, – наконец сдалась Вероника, сделав шаг назад и впуская странную гостью в свое жилище.
В сенях было темно и прохладно, пахло старым деревом, землей и сушеными травами. После ослепительного уличного света здесь наступала полная, почти осязаемая чернота.
– Ой! Я ничего не вижу, – рассмеялась Виолетта, – С солнышка, да как в яму…
Слова эти почему-то задели Веронику за живое, и досада на бестолковую девчонку вспыхнула в ней с новой силой. Они вошли в кухню – светлую, но аскетичную, с большей русской печью, грубо сколоченным столом и образами в красном углу. Виолетта поставила чемодан у порога и огляделась с какой-то трогательной, почти хозяйской улыбкой.
– Просто диву даюсь, – качала головой Вероника, расставляя на столе миски, – Какие вы нынче… Так познакомились, и чего? Сразу женится предложил? А ты и побежала…
Она, шаркая вязаными носками по гладко выскобленным половицам, начала суетиться у печки, зажигать примус, доставать из погреба картошку. Виолетта, постеснявшись пройти дальше, устроилась на своем чемодане у двери. Она уже поняла, что ее Артем не сдержал слова и не предупредил мать, но в ее душе это не поселило ни страха, ни обиды – просто мелкая досада, которую тут же затмила уверенность: он приедет, и все станет на свои места.
– Нет, я не сразу, я уж потом. Мы зимой на курсы ходили в клуб Красной армии. И опять с ним встретились. Вообще-то, я конечно из-за него туда и пошла. Они там тоже чего-то делали. Он же рукастый у Вас, Артем-то. Ремонтировали они что-то.
– Димитрий-то? И то верно… Ну, однажды свет у нас на ферме вырубило, а он там крутился мальчонкой ещё. Залез в рубильник, да и разобрался, дал свет. Удивились тогда бабы-то. Малой, а… Как он сейчас-то там? Чай, исхудал?
– Да, худощавый, конечно. Ну, ничего. Были б кости, а домой приедет, мы с вами откормим его, – она встала, подошла к окну, за которым буйствовали сиреневые цветы, – Боже мой! Какие цветы у вас вот эти сиреневые! Скажите, а как они называются?
– А почём мне знать. Растут и растут, мать моя ещё садила. Ишь, ты …откормим … Деловая какая, – пробурчала Вероника, но в голосе ее уже послышались слабые нотки потепления, – Ну, и чего дальше-то у вас было?
– Дальше? А потом мы переписывались всю весну. Вот в письме он и велел к себе домой ехать. Мне все равно некуда, а он сказал тут у вас и работу найти можно. Я на швею вообще-то училась. Шить могу. Знаете, какие мы модели шили! Ооо! Хотите, мы Вам платье сошьем? Такое, что вся деревня упадёт. Я могу…
– Да погоди ты со своим платьем! У меня уж голова от тебя трещит! – Вероника стояла посреди своей скромной кухни, махала рукой, будто отгоняя рой назойливых пчел, – Ты чего ж это думала, что можно вот так в чужой дом завалиться: «Здрасьте, я жить тут буду!»? Или ты дурочка совсем? Где это видано, чтоб девка до свадьбы сама к парню в дом приезжала. Ещё и в постель к нему прыгни. Давай…
Виолетта окончательно расстроилась. Она помолчала, а потом, словно стряхивая с себя груз неприятных мыслей, стянула косынку и взъерошила пальцами густые волосы.
– Да я, собственно… Не думала. Его же нет здесь, так… Разве я в постель? – она подняла на Веронику наивные, чистые глаза.
Та со злобой махнула рукой, отвернулась к печке, но через мгновение обернулась и напряженно, сквозь зубы, спросила:
– Было у вас чё?
Девчонка молчала, и Вероника, повысив голос, повторила:
– Было чё, спрашиваю?
– Чего? – Виолетта лишь моргала, не понимая.
– Ты дурочку-то из себя не строй! Обрюхатил он тебя?
Глаза девушки округлились, а лицо вытянулось от неподдельного ужаса и стыда.
– Да Вы что-о! Не-ет. Нет, конечно. Мы же… Мы… – она, покраснев до корней волос, опустила глаза, – Мы только поцеловались один разок и всё.
Вероника выдохнула, но смятение в ее душе не улеглось. «Ох, ты, горе мне горе, – вздыхала она про себя, – Садись давай!» – уже более мягко сказала она, доставая из печи румяный каравай хлеба. На столе уже дымилась вареная картошка в мундире и лежала тонко нарезанная просоленная свиная грудинка.
Виолетта робко присела на краешек скамьи.
– Вы не беспокойтесь, я не голодная. Я на вокзале в буфете перекусила перед автобусом.
– Денег что ли много? – по старой привычке отрезала Вероника, но тут же пожалела о резкости.
– Нет, не много. Немножечко только, – девушка снова погрустнела, разглядывая узоры на клеенке.
Вероника села напротив, глянула на сиротливую фигурку с осуждением, но в нем уже пробивалась искорка жалости. Та сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в пол. И вдруг Веронику пронзило воспоминание – как сама она, молоденькая, робкая, впервые переступила порог этого же дома, как смотрели на нее испытующе глаза будущей свекрови. От этого воспоминания ее передернуло, и голос ее стал тише, почти ласковым:
– Ну, ешь, давай, ешь. Чай, путь-то не близкий, уж в автобусе растряслося всё, – сказала она, разглаживая ладонью ту самую клеенку.
Девушка протянула руку, выбрала самую маленькую картошину, ловко очистила ее ногтями и отправила в рот целиком.
– А сама-то откуда будешь? – спросила Вероника, разливая чай.
– Я-то? – обрадовалась вопросу Виолетта, начала жевать быстрее, – Я из Иванова, – сглотнула, – У нас там большой детдом, хороший. Воспитатели хорошие были, вожатая… Все думают, раз детдомовка, так битая, а у нас не так было. Мы дружим с ребятами нашими, переписываемся. У меня, знаете, подружка оттуда, Галька, так она вообще с женихом заочно познакомилась. Мы однажды открытки писали в армию из детдома. Ну, там… Желали всего на День Победы. А он возьми и ответь. А она – ему. Так она даже в училище поступать не стала, она сразу к нему поехала. А он военный.
– Вот и ты так решила, да?
– Я? Нет, что Вы. Я просто случайно Артема полюбила. Он добрый такой, нежный, он цветы мне рвал… А когда в клубе были, всегда нам помогал. Вот Клавдия Ивановна говорит: где б скамейки взять для занятий, а он – раз, и нашел.
– Влюбилась ты, видать.
– Да-а, – она кивнула с такой серьезностью, что Веронике стало почти смешно, – Я Артема очень-очень люблю. Вот увидите, – она посмотрела на подоконник, где стоял радиоприемник в деревянном корпусе, – А можно я приемник включу?
От болтовни этой гостьи в доме и без того стало непривычно шумно, но Вероника кивнула. Она давно привыкла к тишине, тягостной и гулкой, которая воцарилась в доме после того, как сын ушел служить. Она словно привяла, ссутулилась, даже на праздники убиралась нехотя, походя. А письма от Дмитрия приходили редко и были какими-то короткими, скупыми, пронизанными тоской и жалобами. В последнем он и вовсе писал, что подумывает после армии завербоваться на север, и стоит ли ему возвращаться домой. Это письмо словно выбило из-под Вероники последнюю опору. И теперь, слушая восторженные речи этой девчонки, она с горьким удивлением понимала: у сына была другая жизнь, о которой мать не знала ничего. «Вот, что с парнем делает любовь!» – подумала она с невольной завистью.
Она позволила Виолетте остаться, указав ей на широкий, потертый диван в горнице. И пока та, чирикая как воробей, летала по комнатам, задавая бесконечные вопросы, Вероника сидела на кухне и думала. Сирота. Значит, помощи ждать неоткуда, все опять ляжет на ее плечи. Сандалии на девке – самые дешевые, рублевые. А вдруг еще и пить начнет? Хотя сейчас, глядя на ее сияющие глаза, в это не верилось. «Хорошие мамаши детей не бросают», – сурово заключила она про себя. А если Митька приедет и отругает? Скажет, что пошутил с городской дурочкой, а та, мол, все всерьез приняла. «Вот теперь, мать, и расхлебывай», – представила она его голос. Господи, и что делать-то?
Но гнать девчонку сейчас, сломя голову, рука не поднималась. Решила присмотреться. Хотя по привычке, украдкой, залезла в свой тайник между простынями в сундуке – проверить, целы ли сбережения. А гостья не знала покоя. Она ходила за Вероникой по пятам, как любопытный щенок.
– Пушистая какая морковка! Надо же! Я прополю. А тут у вас что?
– А тут цыплята. Подросли уж. Да чего-то лысеет один, – машинально ответила Вероника, озабоченная хозяйственными мыслями, – Взяла на свою голову!
– Ой, а можно я их кормить буду. А этого особенно. У нас тетя Дуся таких измельчёным пером кормила. Давайте я измельчу попробую…
– Пробуй. Надоели они мне…
Вероника смотрела на эту юную, кипучую энергию и удивлялась. Чему она радуется? А Виолетта улыбалась всему на свете. Ей нравился широкий двор, залитый солнцем, квохчущие куры, розовощекие поросята в хлеву, твердые зеленые яблоки на ветках и ледяная, хрустальная вода из колодца.
– Эх, как красиво тут у вас! Природа необычайная, воздух чистый!
– Да-а… – протянула Вероника и сама, следуя взгляду девушки, оглядела знакомый, замыленный видом пейзаж – поле, лес, небо, – У нас благодать! – сказала она вдруг с непривычной для себя мягкостью.
Прошло несколько дней. Вероника так и не решила, как быть дальше. На покосе соседки не давали прохода:
– Верон, а кто-й-то там у тебя? Марья сказывала, невеста Митькина.
– Квартирантка! Не дело-то не говорите. В армии он. Какая невеста? У него этих невест ещё будет… – огрызалась она, но в душе уже не было прежней уверенности.
Бабы судачили, а Вероника отмалчивалась. «Приедет Митька – разберётся. А эта – ни кола, ни двора… Один чемодан всего и добра-то. Да и сама уж больно глупа. Все б ей цветочками восхищаться. А жизнь-то – она ведь не цветочками выстлана». Но странное дело – после тяжелой косьбы ноги сами несли ее домой, и в усталом теле жило какое-то новое, забытое ощущение – ожидание. Она шагала во двор усталая, раскрасневшаяся, и там ее уже ждала Виолетта, игравшая с собакой, которую она почему-то упорно звала Гулькой.
– Тёть Вероник, устала? Я все, что сказали Вы, сделала. Сейчас покормлю Вас.
– Да балуйся уж. Чай, я не безрукая, – махнула рукой Вероника, но в душе ей было приятно это проявление заботы. И в тот вечер она даже не полезла в свой тайник проверять деньги.
– А давайте вечером на речку прогуляемся. Так хочется!
– Прогуляемся, прогуляемся… Стирать буду, вот и прогуляемся – белье прополощем.
Стирку они начали, когда Вероника немного отдохнула. Виолетта шустро наносила воды в корыта, но, увлекшись, расплескала добрую половину.
– Да что ж за стирка у нас! Купание!
– Зато весело! Смотрите, смотрите, и петух в пену залез! – Виолетта смеялась в голос, громко и заливисто, и Вероника, качая головой, невольно улыбалась в ответ. Из-за соседского забора за ними наблюдал семилетний мальчишка, с которым Лизавета уже успела подружиться.
– А почему вы Белку Гулькой зовёте? – спросил он.
– Белку? Нет, она Гулька. Ты чего-то путаешь. Мне Артем много рассказывал про собаку.
На четвертый день Виолетта объявила с торжествующим видом:
– Тёть Вероник, а я в совхоз на работу устраиваюсь.
– Чего-о?
– В правление ходила. Берут меня. На полевые работы пока. Но только с понедельника.
– Вот ведь быстрая! Не успела приехать… А не думала ты, что Митька мой от ворот поворот тебе даст?
– Нет, не думала… Он не даст. Он любит меня.
– Ох, девка! Жизни ты не знаешь! А она и не такие кренделя завинчивает. Погодила бы…
– А давайте я вам новые занавески сошью. Сатинчик у вас там есть славный. Давайте…
– Да какие шторки! Погодить надо…
Но вечером на речке было волшебно. Виолетта наполоскала белье, а потом, сбросив сандалии, уселась на старые мостки и стала болтать ногами в прохладной, темной воде.
– Тёть Вероник, садитесь тоже. Ну, садитесь. Ногам хорошо так.
И Вероника, преодолев внутреннее сопротивление, опустилась рядом, осторожно опустила затекшие, уставшие ноги в воду. Легкая прохлада обвила лодыжки, и усталость стала уходить, растворяясь в медленном течении реки. Вечерний туман, легкий и прозрачный, уже поднимался над водой, но она еще светилась в сумерках перламутровым отсветом. Они сидели молча. Пахло сыростью, мокрой осокой и сладковатым ароматом кувшинок. И Веронике вдруг показалось, что мир вокруг стал шире, глубже, бесконечнее, чем был все эти годы. А Виолетта фантазировала, глядя на воду: «Вот течет она, течет, до самого горизонта, а потом и за горизонт, до самого синего моря, а из моря – в океан…»
Потом она вдруг подскочила, вскарабкалась по откосу в высокую, некошеную траву и принялась рвать цветы: ромашки, колокольчики, какие-то алые звездочки неизвестного названия.
– Это Вам, – протянула она Веронике пышный, немного растрепанный букет.
– Зачем они мне? – спросила та, но уже брала в руки влажные от росы стебли. Букет благоухал – сладко, пряно, по-летнему.
– Просто Вы – такая красивая… Цветы Вам идут.
А на следующий день в поле бабы снова пристали:
– Так квартирантка твоя и в правлении сказала, что за Митьку твово замуж выходить приехала. Во девки дают! Сами в руки падают.
И Вероника, набрасывая вилами душистое сено, вдруг ответила с непривычной твердостью:
– Да, приехала! Так она ж не сама. Это он ей велел. Так и сказал – езжай к матери, она примет. И мне велел… Не было у них ничего, нече языки точить. Скромная девчонка, славная такая, веселая. Сирота просто. А мне чего? Куска хлеба чё ли жаль?
И, говоря это, она с удивлением почувствовала, как на душе становится светло и хорошо. Она не была больше одинока. У нее появилась нежданная, непоседливая, милая дочка.
На следующий день они открыли большой, дубовый сундук – искали старое кружево для тех самых занавесок.
– Было где-то. Точно помню, – перебирала Вероника бережно сложенные отрезы ситца и сатина.
– Ух, ты! Это ж фотки, – Виолетта вытащила из глубины сундука темно-зеленый, тяжелый, с металлическими уголками альбом.
– Да-а… Уж и забыла, что сюда положила. А, вот и кружево! Говорю же – есть. Только вишь… на накидушки оно.
Они уселись рядышком на лавке, и Вероника, размякшая от воспоминаний, стала листать пожелтевшие страницы.
– Это мама моя с папой, а вот и я маленькая… Ох, выгорела карточка-то. Она у меня на комоде стояла. А это муж мой, Царство небесное, батя Митькин. А вот и Митька малой еще. А тут уж в школе их фотографировали. Ох, и шебутной он был…
Она убрала этот альбом когда-то, не в силах смотреть на снимки счастливого прошлого, а теперь, проговаривая историю каждой фотографии, словно возвращалась к самой себе. Она не заметила, как лицо Виолетты, склонившейся над альбомом, вдруг побелело, как полотно. Девушка молча встала, подошла к дивану, вытащила из-под него свой чемодан и начала, с каменным лицом, складывать обратно свои нехитрые пожитки.
– Виолетта, – не сразу обратила на нее внимание Вероника, – Ты чего это?
Девушка повернулась к ней резко, вытянувшись по струнке, и отрапортовала глухим, чужим голосом:
– Дорогая тетя Вероника, простите меня, пожалуйста. Ошиблась я. Ввела Вас в заблуждение.
– Ошиблась? В чем это? Не пойму че-то я, Виоль…
– Это не Артем, – она махнула рукой на раскрытый альбом, – Ваш сын – не мой Артем. Мой совсем другой. Я ничего не понимаю, – и, словно подкошенная, она бухнулась на диван, закрыла лицо руками, и из-под ладоней потекли тихие, горькие слезы.
– Как это? – Вероника переводила растерянный взгляд с фотографий сына на содрогающиеся плечи девушки, – Как не твой? – она подхватила альбом, подсела к Виолетте, стала показывать снимки, – Посмотри-ка вот – может тут узнаешь? Он здоровым стал, как подрос, посмотри-ка… Симпатичный он парень-то, глянь-ка на эту…
Виолетта отвела мокрые от слез руки, с бесконечной жалостью посмотрела на фотографии юноши с чужим, незнакомым лицом, а потом перевела взгляд на Веронику.
– Теть Вероник, мне ехать надо. А занавески я так и не сшила… Уж замерила всё, а не сшила.
– Да брось ты с этими занавесками! – только сейчас Вероника все до конца осознала. И сердце ее сжалось от странной, двойной боли: и за свою несбывшуюся надежду, и за горе этой доверчивой души. – И чего теперь?
– Поеду. Когда автобус-то?
– Неуж уедешь? А может… А чего… Оставайся, может и с моим Митькой слюбится. А?
Они посмотрели в глаза друг другу. В глазах Виолетты стояла глубокая, безнадежная жалость – к себе, к Веронике, ко всей этой нелепой ошибке. В глазах Вероники читалась растерянность и отчаянное, последнее желание удержать этот лучик света, нечаянно упавший в ее жизнь.
– Да что Вы, тёть Вероник, – Виолетта хлопнула себя по коленям, пытаясь взять себя в руки, – Не пойму, как так вышло. Деревня Беляевка, Дмитрий Кузнецов…
– Виоль, так у твоего этого … и мать – Вероника?
– Мать? Нет. Мне Ваше имя соседка сказала, вон из того дома старушка. А он только мамой называл, да и всё.
– Ой-ошеньки! Вот ты … – Вероника уже готова была вспыхнуть, но взгляд на бледное, несчастное лицо девушки остановил ее. – Виоль, а может всё-таки с моим Митькой… Он простой парень, смотришь и… Ведь ты уж, как дочка мне. Свыклась я…
Виолетта только замотала головой, и Вероника сама поняла всю неуместность своих слов. Нужно было помочь, а не жалеть себя.
– А ну-ка, письмецо-то дай…
Виолетта, всхлипывая, достала из кармана платья заветный, истрепанный конверт. Вероника взяла его, вгляделась в строки.
– Надо же, и почерк схож. Тоже мельчит… Где тута? А… Беляевка… Вота, – она шевелила губами, водя пальцем по строчкам, а потом откинулась назад, и на лице ее появилось просветление, – Ооо, Виолетта. Так ведь поняла я… Это другая Беляевка. Две у нас в краю-то. Только в другом районе. Не туда ты приехала. Ошиблась ты, девка. Вот и всё. Вон и дом – девятый ведь у нас, а тут сорок седьмой. Нет у нас таких.
Надежда, слабая и дрожащая, затеплилась в глазах Виолетты. Горечь стала отступать, уступая место растерянности.
– Да-а. А там тебя встретят уж получше моего. Там ждут тебя. И жених приедет. Уж он-то матери сообщил, наверное. Не горюй, Виолетта. Найдешь ты жениха своего. А поехать и завтра можно, куда спешить-то…
– Тёть Вероник, а можно я сегодня поеду? Уж не могу я…
– Ну, как нельзя-то? Только … Только собрать-то тебя как? Спешить надо.
Вероника словно сбросила с себя десять лет. Она быстро собрала узелок с едой в дорогу, потом почти побежала к соседу – Ивану Кузьмичу, бывшему шоферу, знавшему все дороги и расписания. Потом юркнула в свою горницу, к сундуку, и, не раздумывая, взяла из тайника несколько хрустящих купюр.
– Держи…, – сунула она деньги и записку от Кузьмича в руку Виолетте, когда та уже стояла, готовая к дороге, на пороге.
– Ой, да что Вы… Я и так… Ведь я чужая Вам совсем. Свалилась, как снег на голову…
– Бери бери. Тебе ещё такую дорогу ехать. Запомни – район Октябрьский, рядом большое село Нефёдовка. Кузьмич все вот тут подробно тебе написал.
Вероника вызвалась проводить девушку до остановки. Они пошли той же дорогой, через перелесок, поле. Вышли на то самое место, где несколько дней назад автобус оставил Виолетту. И когда вдали, на пригорке, показалась знакомая пылящая капля, Виолетта внезапно бросилась к Веронике, обвила ее шею руками и прижалась, как дитя.
– Тёть Вероник, как жалко мне, что не Вы Артема моего мама. Вот бы здорово было…
– Ну, чего ж делать-то? Так уж … Дай Бог, чтоб повезло тебе в жизни, девонька! – Вероника гладила ее по волосам, с трудом сдерживая ком в горле.
Автобус подъехал, вздохнул гидравликой. Дверь открылась. Виолетта, в последний раз обернувшись, махнула рукой и скрылась в салоне. Машина тронулась, и вскоре ее не стало видно за облаком пыли и вечерней дымкой.
Вероника долго стояла на дороге, а потом медленно, не спеша, пошла назад. И вдруг ей захотелось, как той, беззаботной девчонке, сбросить с ног стесняющие туфли и пойти босиком по теплой, шелковистой пыли. Солнце клонилось к закату, и его косые, розовые лучи, пробиваясь сквозь листву берез, рисовали на высокой траве причудливые золотые зайчики. На душе было пусто и грустно от этой нелепой, прекрасной ошибки, но в то же время – легко и просторно, как давно не бывало.
Крупные ромашки, синие колокольчики, алые гвоздики росли на обочине. Такие красивые, родные… И почему она раньше их не замечала? Вероника наклонилась, медленно, с любовью, стала срывать цветок за цветком, пока не собрала пышный, ароматный букет. Теперь она уже не сомневалась – где-то там, в другой Беляевке, ее ждет славная невестка. И пусть она будет точь-в-точь такая же, как эта, случайная Виолетта – добрая, светлая, с безудержной верой в счастье.
– Ты откуда это босиком-то? – у своей калитки ее встретила соседка, баба Мария.
– Виолетту провожала. Держи, баб Мань, – она протянула букет.
– Куда мне! У меня от них голова болит,– буркнула та по привычке, но руки уже тянулись, и букет оказался в ее жилистых пальцах, – А куда Виолетта-то?
– Куда? Счастье свое искать. И найдет, я думаю, – Вероника устало опустилась на свою скамью у крыльца. Сзади, над забором, склонялись тяжелые гроздья тех самых сиреневых, безымянных цветов. – Баб Мань, а ты не знаешь, как эти цветы называются?
– Цветы-то? Да кто их знает… Растут да растут… А тебе зачем?
– Да так… Хорошо тут у нас. Ведь правда? До того хорошо! – сказала Вероника, глядя в синеющую даль, где загорались первые звезды.
Баба Мария сунула нос в подаренный букет, вдохнула полной грудью.
– И то верно… Хорошо … – тихо согласилась она.
А следующей весной, когда снег сошел и земля задышала теплом, Вероника получила по почте небольшой, аккуратно зашитый в холстину тючок. В нем лежали новые занавески – из того самого сатина, что хранился в сундуке. И были они оторочены по краям тем самым, бережно сохраненным кружевом. И больше в ее доме не было тишины одиночества, а было лишь тихое, мудрое ожидание – ведь теперь она знала наверняка, что жизнь, подобно той полевой дороге, всегда может преподнести неожиданный, чудесный поворот, ведущий к свету.
