Перейти к содержимому
Ему было четырнадцать, когда он понял, что от милицейской справедливости воняет кислыми щами и папиросами „Беломор“, поэтому вместо коньков взял в руки остро заточенный надфиль, чтобы самому стать и прокурором, и палачом для тех, кто задавил его мать чёрной „Волгой“

Ему было четырнадцать, когда он понял, что от милицейской справедливости воняет кислыми щами и папиросами „Беломор“, поэтому вместо коньков взял в руки остро заточенный надфиль, чтобы самому стать и прокурором, и палачом для тех, кто задавил его мать чёрной „Волгой“

В деревню, где даже упыри боятся участкового, ломанулись все покойники разом — от утопленных котят до бывшего майора с головой под мышкой. И только двое полицейских, серебряные пули и бабка с огурцами на лице стояли между миром живых и полным трындецом

В деревню, где даже упыри боятся участкового, ломанулись все покойники разом — от утопленных котят до бывшего майора с головой под мышкой. И только двое полицейских, серебряные пули и бабка с огурцами на лице стояли между миром живых и полным трындецом

«Тебе ведь тоже в детстве запрещали соваться в овраг, а ты не слушал? Вот и Савелий сунул нос куда не надо, а теперь мертвая девчонка в жемчугах стоит у его кровати и шепотом просит проводить её туда, откуда люди возвращаются только седыми и с остановившимся сердцем»

«Тебе ведь тоже в детстве запрещали соваться в овраг, а ты не слушал? Вот и Савелий сунул нос куда не надо, а теперь мертвая девчонка в жемчугах стоит у его кровати и шепотом просит проводить её туда, откуда люди возвращаются только седыми и с остановившимся сердцем»

Она была глухонемой «блаженной» с обожженным лицом, но единственная увидела, как его жена выходит из бани с чужим мужчиной. И когда правда, написанная огрызком карандаша, спалила дом дотла, именно её молчание заговорило громче, чем вой сирены и треск ломающихся ребер

Она была глухонемой «блаженной» с обожженным лицом, но единственная увидела, как его жена выходит из бани с чужим мужчиной. И когда правда, написанная огрызком карандаша, спалила дом дотла, именно её молчание заговорило громче, чем вой сирены и треск ломающихся ребер

Реставратор звука получает посылку с кассетами от умершей женщины и условие: если за неделю он не найдёт того, кто узнает этот голос, записи будут уничтожены. Проблема в том, что голос на плёнке звучит так, будто пел ему колыбельные тридцать лет назад, а единственный человек, способный его опознать, — та самая женщина, которая поклялась никогда не слушать свою мать

Реставратор звука получает посылку с кассетами от умершей женщины и условие: если за неделю он не найдёт того, кто узнает этот голос, записи будут уничтожены. Проблема в том, что голос на плёнке звучит так, будто пел ему колыбельные тридцать лет назад, а единственный человек, способный его опознать, — та самая женщина, которая поклялась никогда не слушать свою мать