Он вернулся с войны и застал свою невесту в шелках рядом с деревенским уродцем. Ворвался на чужую свадьбу не с подарками, а с обрезом и приговором
Зима в том году легла не снегом, а саваном. Тяжелым, безмолвным, скрывавшим под своей белизной не только черную, скудную землю, но и черные человеческие помыслы. Степан возвращался домой по тракту, разбитому телегами и войной.
Шинель его, прожженная у ворота и пахнувшая махоркой, давно не грела. За спиной болтался тощий сидор, а в сапоге, натертом до дыр, перекатывалась холодная галька — не то память о Карпатах, не то сама судьба, залетевшая под стельку. От окопного смрада, от грохота орудий и предсмертного хрипа товарищей Степана отделяло уже три месяца пути. Но внутри него, где-то под ребрами, до сих пор жил звенящий, ледяной сквозняк войны.
Деревня встретила его тишиной. Не той умиротворенной, сельской, когда замираешь от пения сверчка, а глухой, зловещей. Собаки не лаяли. Окна изб, затянутые бычьими пузырями, смотрели на дорогу мутными бельмами. Даже дым из труб поднимался как-то робко, боясь разгневать серое, низкое небо.
У околицы, возле покосившегося плетня, старуха в черном платке лущила мерзлую рябину. Пальцы ее, скрюченные, словно корни старого пня, дрожали.
— Здорово, бабка, — голос Степана прозвучал хрипло, каркнул по-вороньи. — Аль не признала? Степан я, Семенов сын.
Старуха подняла голову. Глаза ее, выцветшие до прозрачности, долго вглядывались в обветренное, почерневшее лицо солдата. Наконец, в них мелькнул огонек, похожий на страх.
— Степка, — прошамкала она беззубым ртом. — А мы уж тебя и отпели. Думали, сгинул. Уходи, милый. Уходи, пока цел. Тут тебе жизни нету. Платон Степанович корни пустил глубокие, он тебя порешит.
— Где Ульяна? — перебил Степан, чувствуя, как этот самый сквозняк внутри превращается в тугой ледяной ком.
Старуха мелко перекрестилась, уронила миску с рябиной, и ягоды, словно капли запекшейся крови, рассыпались по утоптанному снегу.
— Просватали твою лебедь, — прошептала она, отворачиваясь. — За Митьку-урода, за сынка Платонова. Через три дня свадебный поезд. Беги, Степушка, беги…
Он не ответил. Только скрипнул зубами так, что челюсть свело судорогой. Война научила его одному: когда нельзя бежать, нужно идти вперед. И он пошел. Пошел не к родительской хате, от которой остался лишь обгорелый сруб, а в обход деревни, к Осиновому овину, стоявшему на отшибе.
Там, в темноте и затхлости, пахнущей прелой соломой и мышиным пометом, его уже ждали. Ждали те, кого здесь называли «голытьбой». Мужики без земли, без лошади, с бабами, почерневшими от голода, и детьми, похожими на скелетики, обтянутые кожей.
Когда Степан вошел, держа в руке не лампаду, а огарок свечи, разговоры стихли. Люди смотрели на него со смесью надежды и животного ужаса. Они уже слышали странные слухи, доносившиеся из города, но боялись в них поверить.
— Здорово, народ православный, — тихо сказал Степан, сбрасывая сидор на земляной пол. Он развязал узел и достал оттуда не хлеб, а пачку серых, пахнущих типографской краской листков. — Хватит жить на коленях. Я принес вам то, за что мы кровь проливали. Я принес вам землю.
Глава вторая: Шепот в овине
В овине стало так тихо, что слышно было, как осыпается с крыши иней. Мужики переглядывались. Кто-то испуганно закрестился, кто-то сплюнул через левое плечо.
— Какие такие бумаги, Степан? — спросил дед Евсей, самый старый из собравшихся. Голос его, похожий на скрип несмазанного колеса, дрожал. — Нешто от самого царя-батюшки?
— Нет больше царя, отец, — жестко ответил Степан, обводя собравшихся горячечным взглядом. — Кончился царь. Кончились хозяева. Теперь — наша власть.
Он поднял листок выше, и пламя свечи заплясало на его скулах, высекая из тьмы острые, как бритва, черты. Степан начал читать. Читал он сбивчиво, запинаясь на длинных, незнакомых словах, но смысл вонзался в голодное сознание мужиков, как гвоздь в сухую доску.
«…право частной собственности на землю отменяется навсегда… земля переходит в пользование всего трудового народа без всякого выкупа…»
— Без выкупа? — ахнула вдовая Марфа, та самая, у которой прошлой осенью Платон увел последнюю корову за долги покойного мужа. — Как же так? Без выкупа, Степушка?
— Без выкупа, — подтвердил Степан, опуская листок. — Платон считает, что земля его, потому что у него бумажка есть в уезде. А я говорю, что земля божья, и пахать ее должен тот, кто на ней спину гнет. Ты гнула, Марфа? Гнула. Твоя это земля.
По овину пронесся гул. Словно ветер ворвался под стропила. Мужики зашевелились, заговорили все разом.
— Болтовня это! — выкрикнул кто-то из темноты. — Платоша нам покажет «трудовой народ»! У него в подполе обрезов штук пять схоронено, да сыновья его придурковатые с дрекольем по ночам ходят! В прошлую среду Тимофею за такие речи ребра переломали!
— Переломали, потому что Тимофей один был! — Степан резко повернулся на голос. — А когда нас дюжина, да с вилами, он не полезет. У страха глаза велики. Мы не разбойничать идем, мы за правду.
Степан понимал: нужен был случай, искра. И он знал, когда эта искра вспыхнет.
— Через три дня Платонова хата будет гулять, — сказал он, и лицо его превратилось в застывшую маску. — Свадьбу играют. Ульяну силком за Митьку тащат. Выпьют, расслабятся. Тут мы и ударим. Не дадим девку загубить и волю свою заберем.
Вопрос Ульяны был для него не просто личным. Она стала символом. Чистая, светлая дева, которую бросают в логово сытого зверья. Спасти ее значило спасти саму душу этой проклятой деревни.
— Степан, — дед Евсей подошел ближе, и в его слезящихся глазах Степан увидел отражение собственной боли. — Митька-то, он… он же идиот, прости господи. Он же ее в первую брачную ночь задушит или покалечит. Платон это знает. Ему не невестка нужна, ему уничтожить ее надобно. Назло тебе, Степка. Чтоб весь род твой извести.
— Вот и не будет у него ни свадьбы, ни роду, — отрезал Степан, пряча листовки обратно за пазуху.
Всю ночь в овине не спали. Точили косы, насаживая их обратным концом на длинные черенки, чтобы получились страшные пики. Женщины, крестясь и шепча молитвы, резали старые рубахи на перевязочные лоскуты. Степан же сидел у двери, глядя в щель на заснеженное поле.
Он вспоминал Ульяну. Вспоминал не ту, какой видел ее в последний раз, заплаканную и испуганную, а семнадцатилетнюю хохотушку с льняными косами до пояса. Как они купались в реке на Троицу, как она украдкой совала ему горячие пироги, когда он, еще батраком, надрывал спину на покосе. Тогда Платон, заметив их связь, сказал, ухмыляясь в бороду: «Батрак — он и есть батрак. Ты на хозяйскую дочку рот не разевай, щенок. Ульяна пойдет за того, кто крепко на ногах стоит, а у тебя ветер в кармане».
Степан стиснул кулаки. «Посмотрим теперь, Платон Степанович, кто крепче стоит на этой земле. Я или твой сундук с золотом».
Глава третья: Воронье пиршество
Свадьба ревела, как раненый зверь. В огромной избе Платона, рубленой на два сруба с просторными сенями, гудели разом три печи. Столы ломились от яств, немыслимых в эту голодную зиму: свиные головы с хреном, студень, пироги с рыбой, ведра мутного самогона. Платон, кряжистый мужик с черной бородой во всю грудь, сидел во главе стола в красной рубахе навыпуск. Его маленькие, медвежьи глазки зорко следили за гостями, но душу грело торжество.
Он победил. Ульяна, эта гордячка, сидела на почетном месте, в шелковом сарафане, расшитом жемчугом, но лицо ее было белее нательной рубахи. Рядом с ней, пуская слюни и радостно мыча, возвышался Митька. Природа сыграла с ним злую шутку: непомерно длинные руки, маленькая головка, скошенный лоб и вечно открытый рот. Сейчас этот рот радостно чавкал пирогом, крошки сыпались на атласные ленты невесты.
— Горько! Горько! — заорал кто-то пьяным голосом.
Ульяна вздрогнула всем телом и втянула голову в плечи. Митька, не понимая команды, попытался облизать ей щеку, и по толпе гостей прокатился гогот. Платон довольно крякнул. Он налил себе полный стакан мутной сивухи.
— Ничего, девка, — громогласно произнес он, обращаясь к Ульяне. — С лица воду не пить. Митька у меня дурак дураком, но звание уважит. Приданое мое в дом принесет. А будешь перечить, он тебя живо уму-разуму научит, да, сынок?
Митька радостно замахал руками, стукнув по столу так, что миски подпрыгнули.
В этот самый момент тяжелые двери избы слетели с петель.
Морозный пар ворвался в душное, пропитанное алкоголем помещение. На пороге, как черный призрак из метели, стоял Степан. Полы шинели его были откинуты, обнажая засаленную гимнастерку, а в руках поблескивал вороненой сталью укорот — обрез, слаженный из трехлинейки.
Шум стих в одно мгновение. Даже пьяные поняли — началось страшное.
Следом за Степаном в горницу ввалились мужики из овина. Лица их были страшны не злобой, а мертвенной, сосредоточенной решимостью людей, которым нечего терять.
— Свадьба отменяется, — голос Степана прозвучал неожиданно спокойно, почти буднично.
Платон медленно, не вставая с лавки, отложил вилку.
— Степка, — протянул он, и в тишине это имя прозвучало как проклятие. — Явился-таки, окопная вошь. Что, штыком размахивать привык? Думаешь, испугал? У меня здесь вся волость, они тебя на клочки порвут.
— Они? — Степан обвел взглядом раскрасневшиеся, растерянные лица «гостей». Кулаки, мироеды, держатели лавок. — Они без тебя никто. Жир трясти горазды. А вот это, — он залез за пазуху и выхватил кусок алой ткани, сорванный накануне с господских саней — развевается у них над головой.
Степан поднял руку над головой, и красный лоскут ожил, затрепетал от сквозняка, отражаясь в глазах Ульяны.
— Это наша бумага! — крикнул Степан. — Декрет! Земля ваша! Изба эта ваша! Хлеб ваш! А ну, подымайся, кто за волю!
В толпе произошло замешательство. Кто-то из дальних родственников, бедняков, званых для количества, дрогнул и подался к Степану. Кто-то закричал. Завизжала гармошка, брошенная на пол.
Платон понял: момент упущен. Действовать нужно было немедленно. Он резво, неожиданно для своего грузного тела, метнулся к печи и схватил тяжелый, окованный железом ухват.
— Митька! Братва! Бей смутьянов! — взревел он.
И началось то, что позже назовут «красной метелью». Это был не бой, а жестокая поножовщина в замкнутом пространстве.
Митька, с утробным рыком, схватил со стола огромный деревянный поднос и швырнул в Степана. Степан уклонился, но выстрелить не успел — на него сбоку навалился один из Платоновых племянников с топором. Лезвие свистнуло, разрубая воздух.
Грохнул выстрел — где-то под потолком разлетелась керосиновая лампа, и на скатерть хлынули потоки горящего масла. Пламя взревело, пожирая закуски и настойки. Женщины с визгом бросились врассыпную.
Степан вывернулся из-под удара, и обрез его рявкнул, харкнув свинцом в темноту. Племянник Платона согнулся и с воем уполз под стол. Но это было только начало.
— Ульяна! — закричал Степан, продираясь сквозь дерущуюся, визжащую массу людей.
Невеста сидела в оцепенении, завороженно глядя на огонь, пляшущий на фате, которая уже начинала тлеть. Рядом с ней, сбивая пламя, суетилась пьяная сваха.
— Ко мне! Живо! — Степан схватил со стола кувшин с квасом и выплеснул на Ульяну, сбивая пламя с подвенечного наряда.
В это мгновение на него надвинулась гора — Платон, вооруженный ухватом.
— Пусти девку, падаль! — взревел он, целясь железным рогом Степану в грудь.
Степан не успевал вскинуть обрез. Он отшвырнул оружие, потому что в тесноте и дыму от него не было толку, и перехватил ухват обеими руками. Борьба была страшной. Платон был силен, как медведь, разбуженный в берлоге. Его лицо, перекошенное яростью, дышало в лицо Степану перегаром и смертельной ненавистью.
— Я тебя, щенок, в землю вколочу! — рычал он, прижимая Степана к горячей печи. Шинель Степана задымилась.
— Степанушка! — крик Ульяны был тонким, как звон разбивающегося стекла.
Собрав остатки сил, Степан ударил Платона лбом в переносицу. Хрустнул хрящ. Кулак ослеп на секунду, дернулся назад, и этого хватило. Степан схватил Ульяну за руку и рванул ее из-за стола, опрокидывая скамьи.
Они побежали. Сзади ломилась озверевшая, ослепленная огнем и кровью толпа. В сенях Степан опрокинул кадушку с огурцами, преграждая путь. Еще один выстрел, еще чей-то крик.
В сенях на них выскочил Митька. В руках у него был не нож, а просто тяжелая чугунная сковорода. Он замахнулся, радостно гукая. Степан, не останавливаясь, ударил его сапогом в живот, и Митька, жалобно заскулив, как щенок, которого пнули, отлетел в угол.
— Прости меня, дурака, — прошептал Степан, скорее себе, чем Митьке, выталкивая Ульяну на крыльцо.
Глава четвертая: Побег через мертвый сад
Ночь встретила их удушающим холодом и воем ветра. Пламя позади выло не тише, пожирая «барский дом» Платона. Искры столбом уходили в черное небо, смешиваясь с метелью. Казалось, сама природа встала на дыбы.
Ульяна была босиком. Она так и не успела надеть валенки, когда ее тащили к венцу. Шелковые чулки, надранные в суматохе, не спасали от снега, который сразу начал жечь ледяным огнем.
— Я не могу! — простонала она, спотыкаясь. — Степ, ноги…
— Молчи! Молчи и терпи! — он почти нес ее на себе.
Они бежали через сад. Голые ветви яблонь, корявые и черные, словно руки скелетов, хлестали по лицу. Позади раздавались выстрелы и тяжелый топот. Преследователи рассыпались цепью. Степан знал: если их возьмут, его убьют сразу, а над Ульяной надругаются всеми способами, прежде чем закопать в этом же саду под вишней.
— Сюда! В овраг! — скомандовал он.
Они скатились по крутому обрыву в Волчий овраг. Снег здесь был в человеческий рост. Они провалились в него с головой, словно в пуховую перину, но это была ловушка. Холод обжигал, двигаться стало почти невозможно.
— Лежи, — Степан зажал ей рот рукой, прижимая к себе.
Наверху, на краю оврага, показались факелы. Платон, с окровавленным лицом и сорванной шапкой, орал, размахивая ружьем:
— Далеко не уйдут! Овраг — могила! Ищи их, ребята! Окружай!
Степан видел, как свет факелов скользит по сугробам, выхватывая из тьмы их следы. «Заметет», — молился он про себя. — «Господи, заметет». И словно услышав его, метель взбесилась еще сильнее. Сугроб над ними рос, засыпая их, как медведей в берлоге.
Они пролежали в снегу, пока шум наверху не стих. Ульяна дрожала так, что стучали зубы. Ее лицо, перемазанное сажей и слезами, было совсем детским, потерянным.
— За что они нас так? — шептала она, заикаясь. — Ведь мы ж только жить хотели… любить…
— За землю, Уля, — ответил Степан, пытаясь растереть ее ледяные ступни. — Ты — не просто девка. Ты — символ. Пока Платон тебя держит, он держит всех. А мы вырвались. Вставай.
Они побрели по дну оврага. Идти было мучительно трудно. Наст не держал, и каждый шаг давался с кровью. Ульяна уже не плакала, только глухо стонала, цепляясь за его плечо.
Внезапно из темноты, оттуда, где ветер завывал особенно тоскливо, вынырнула фигура. Огромная, медвежья. Платон.
Обошел. Знал овраг, знал каждую тропку.
— Спеленались, голубки, — голос Платона был лишен эмоций. Это был голос камня, голос движущейся скалы. — Ты думал, я тебя на мужичье растерзаю? Не-ет. Я сам.
Он бросил ружье — то ли патроны кончились, то ли хотел покончить старым дедовским способом. В руках у него блеснул тесак для разделки мяса.
— Уля, беги по оврагу налево. Там будет мельница! — крикнул Степан, заслоняя ее собой.
— Не-ет! — взвыла она, вцепившись в его шинель.
— Беги, кому говорят!
Степан оттолкнул ее и бросился навстречу Платону. В этой рукопашной не было правил. Они покатились по дну оврага, поднимая снежную пыль. Кулак был тяжелее, массивнее, он подмял Степана под себя, навалившись всей тушей. Нож чиркнул по замерзшей земле.
— Не будет тебе ни дома, ни бабы, ни земли, — хрипел Платон, давя коленом на грудь Степана, переламывая ему ребра. — Ты ноль. Ты пыль. Ты грязь под моими ногтями.
Перед глазами Степана плыли красные круги. Воздух выходил из легких со свистом. Пальцы нашарили в снегу что-то твердое. Камень? Нет. Это была та самая галька из Карпат, выпавшая из сапога во время бега. Холодная, как сама смерть.
Платон занес тесак для последнего удара. Мир замер. Ульяна, замерев в десятке шагов, закричала так, что эхо разнеслось над оврагом, пугая волков.
Степан рванулся всем телом из последнего, предсмертного усилия. Галечный осколок, зажатый в кулаке, с хрустом вонзился Платону в висок. Тяжелое, как дубовая колода, тело обмякло, навалившись на Степана, придавив его к земле.
Степан сбросил с себя врага. Платон был мертв, глядя в небо стекленеющими глазами, в которых застыл не страх, а бесконечное удивление.
Глава пятая: Приют мельника
Рассвет застал их на пороге старой водяной мельницы на краю леса. Мельница эта считалась нехорошим местом. Жил там бобыль по прозвищу Антип-Аптекарь. Говорили, он колдун, знается с травами и говорит с рыбами. Сюда деревенские не совались, и именно это спасло беглецов.
Антип, сухой, как жердь, старик с бельмом на глазу и длинными, скрипичными пальцами, открыл им дверь молча. Он не задавал вопросов. Увидев окровавленного Степана и синюю, почти прозрачную Ульяну, он лишь посторонился, впуская их в тепло.
Мельница гудела от завываний ветра и скрипа жерновов, но внутри, у очага, горел живительный огонь. Пахло сушеными травами, полынью и теплым овсом. Антип уложил Ульяну на лавку, закутав в тулуп.
— Ноги, — коротко сказал он, взглянув на Степана. — Обморозила. Если гангрена пойдет — не жилец.
Следующие часы Степан провел как в тумане. Он помогал старику снимать с Ульяны обледеневшие клочья чулок, растирать белые, бесчувственные ступни гусиным жиром с можжевеловой настойкой. Ульяна то проваливалась в забытье, то бредила. Ей снова мерещился огонь, крики и хохот Митьки.
— Выживет? — голос Степана треснул.
— Молодая, — философски заметил Антип, заваривая какой-то пахучий взвар. — Молодые живучие. Ты, паря, лучше о себе подумай. У тебя ребро, я чую, сломано. Дай-ка, перетяну.
Старик ловко, словно всю жизнь только этим и занимался, спеленал грудь Степана холщовым полотенцем. За окнами выла метель, заметая кровавые следы, ведущие в овраг.
— Завтра искать пойдут, — сказал Степан, прислушиваясь к вою. — Собаками.
— Не найдут, — спокойно ответил Антип, помешивая угли. — Метель колдунью заиграла. Все следы землей да небом перемешала. Им сейчас не до вас — пожар тушить надо, трупы считать. Да и бабы деревенские, того гляди, Платоновы закрома порвут без хозяина-то. Бунт — он как огонь, затушит ветром, а может и весь лес спалить.
К вечеру Ульяна пришла в себя. Она лежала, глядя на пляску огня в очаге, и по щекам ее беззвучно текли слезы.
— Мы — как звери теперь, Степ, — прошептала она, когда Антип вышел во двор за дровами. — Как волки затравленные. Нет у нас ни кола, ни двора.
— Есть мы, — Степан взял ее ледяные пальцы в свои. — А остальное наживем.
В этот момент вернулся Антип. Он скинул полушубок, достал из сундука старый, вытертый образок Казанской божьей матери и зажег перед ним тонкую свечу.
— Что это вы удумали, дед? — горько усмехнулся Степан. — Венчать нас будешь?
— А то нет? — старик повернулся, и единственный его зрячий глаз пронзительно сверкнул. — Перед богом и людьми вы врозь пока, а перед смертью, кровью и метелью — давно уже муж и жена. Крепче этой печати нету. И пока я жив, никто вас здесь не сыщет.
Он подошел к ним, положив сухую, как пергамент, руку на голову Степана, а другую — на Ульянину.
— Венчается раб божий Степан рабе божьей Ульяне. Без злата, без хора, без каравая. Одной болью да одной кровью. Отныне и до века.
Свеча тихо потрескивала. Ульяна, превозмогая слабость, приподнялась и прижалась щекой к плечу Степана. В этот миг на старой мельнице, среди заснеженного леса, где-то далеко от пожаров и бунтов, было так тихо, что казалось, сама вечность остановилась посмотреть на них.
Глава шестая: Красный снег
Утром метель улеглась. Мир за порогом мельницы сверкал ослепительной, нетронутой белизной. Степан вышел на крыльцо. Грудь, туго перетянутая, ныла, но это была живая боль. Он глубоко вдохнул морозный, колючий воздух.
Ульяна, закутанная в огромный Антипов тулуп, вышла следом, опираясь на палку. Она была бледна, с глубокими тенями под глазами, но стояла на ногах.
— Смотри, — сказала она тихо, указывая в поле.
Там, где ночью закончился их путь, по снегу тянулась неровная цепочка следов. Капли крови, застывшие на морозе, превратились в алые бусины. Красный на белом. Свадебный узор.
— Это наша дорога, Степан. Смотри, снег красный, — в ее голосе не было ужаса, только бесконечная, мудрая печаль.
Степан обнял ее за плечи, прижимая к себе.
— Это любовь наша, Уля, родилась из пепла и метели, — сказал он глухо. — Страшное время выбрало нас. Но мы живы. Мы есть.
— Надолго ли? — она подняла на него глаза, полные слез, которые тут же застывали на ресницах. — Ты же сам говорил — бунт. Теперь тебя будут искать и красные, и белые. Платоновы сынки тебя и под землей найдут. Где нам деться, Степ?
Старый Антип, вышедший на порог, ответил за него:
— Лес большой. До самой весны хватит. А там — видно будет. Война эта, что сейчас идет, она долгая будет. Никому покоя не даст. Может, вы и есть та самая пара, которая прорастет сквозь этот красный снег? Кто знает…
Степан посмотрел на стену леса. Темную, неприступную, дикую.
— Прорастем, — сказал он без прежней горячности, но с железной, спокойной уверенностью. — Мы теперь волки. А волки в лесу не умирают. Они прячутся, чтобы вырастить волчат.
Он нагнулся и зачерпнул горсть снега, смешанного с кровью. Сжал его в ладони. Снег не таял, а хрустел, как соль. Он поднес руку к губам Ульяны и поцеловал этот снег, оставляя на губах соленый привкус свободы.
— До самого конца войны, — прошептал он, словно клятву. — Где бы мы ни были, помни: тот пожар был не зря. Мы еще вернемся. Мы еще засеем эту землю.
Ульяна закрыла глаза. Перед ней снова пронеслись картины прошедшей ночи: тяжелый взгляд Платона, безумное чавканье Митьки, летящие керосиновые лампы и спасительный мрак оврага.
— Засеем, — отозвалась она эхом. — Если бог даст…
— Бог тут ни при чем, — негромко возразил Степан, глядя на алое пятно на снегу. — Человек сам себе хозяин. Я понял это сегодня. За эту землю, за эту волю заплачено кровью. И я не дам никому забыть этот долг.
Антип за их спиной медленно перекрестился. Не на восток, а в сторону леса, словно отгоняя беду, уже крадущуюся по их следам.
День разгорался. Красное солнце вставало над черным лесом, заливая равнину розовым, обманчиво-теплым светом. Где-то далеко, в деревне, еще дымили головешки Платонова дома, и надрывно выли бабы, оплакивая убитых.
А здесь, на пороге старой мельницы, стояли двое. За их спиной была ночь ужаса и схватка насмерть. Впереди — долгий путь, голод, холод и тени погони. Но в эту минуту, стоя посреди бескрайнего, залитого кровью и светом поля, они были самыми свободными людьми на земле.
Степан взял Ульяну за руку, и они медленно, хромая, но не оглядываясь, пошли к чернеющей кромке леса, чтобы исчезнуть в его спасительной глубине. На снегу осталась цепочка следов, и самый последний луч солнца, упав на алый лед, засверкал в нем, словно в дорогом рубине, украшающем венец невесты.
Той, что стала женой не в церкви, а в сердце метели.
КОНЕЦ
