Они отправили ее в карцер за сломанную ногу смотрящей, не подозревая, что эта «серая мышка» уже держит в руках ключи от побега

Автозак тряхнуло на ухабе так, что сидящие на железных лавках женщины дружно клацнули зубами. Пахло соляркой, карболкой и застарелым потом. Зинаида, зажатая между цыганистой девахой с фиксой и сухонькой старушкой-одуванчиком, поправила сползший платок и в сотый раз уставилась на свои руки. Руки доярки — сильные, с въевшимися в трещины мозолями, с коротко обстриженными ногтями. Эти руки каждый день тянули соски коровьих выменей, носили тяжелые ведра с пойлом, месили тесто. А еще эти руки однажды схватили раскаленную кочергу и…

Зина зажмурилась. Не сейчас.

— Эй, деревня, уснула? — цыганистая пихнула ее локтем. — Приехали, мать твою. Выгружайся.

За маленьким зарешеченным окошком медленно, словно нехотя, проплыли ржавые ворота с облупившейся красной звездой. Женская колония строгого режима ИК-14. Зона-мать. Зона-мачеха.

Выгружали долго, с матом, с тычками, со злым лаем овчарок где-то за бетонным забором. Зина брела в шеренге таких же серых, закутанных в казенные телогрейки женщин и чувствовала, как ледяной февральский ветер забирается под одежду. С неба сыпал мелкий, противный снег, ложился на плечи и не таял.

Банный день. Первым делом — санобработка. Душ, прожарка, унизительный осмотр, выдача робы. Зинаида терпеливо сносила все процедуры, пряча глаза. Ей не привыкать к унижениям. Десять лет с Егором приучили.

— Фамилия?
— Ковригина.
— Статья?
— Сто третья… Умышленное…
— Знаю, знаю. Мужика своего порешила, — зевнула немолодая прапорщица с лиловыми мешками под глазами. — У нас таких ползоны. Проходи.

И вот она уже стоит в каптерке, прижимая к груди сверток с казенным бельем, ватными штанами и серой робой. А перед ней — главная надзирательница этого муравейника, старший лейтенант Карасева, баба гром-баба, косая сажень в плечах.

— Значит так, Ковригина, — голос у Карасевой был под стать фигуре — низкий, с хрипотцой. — У нас порядки простые. Не воруй, не стучи, не возникай. Живи тихо — и до ПМЖ доживешь. Поняла?

— Поняла, — еле слышно ответила Зинаида.

— Не слышу!

— Так точно!

— То-то же. Сейчас пойдешь в шестой барак, койку тебе дежурная укажет. И запомни: смотрящую нашу зовут Ржавая. Р-ж-а-в-а-я. Поняла? Характер у нее, как у паровозной топки. Ты ей только под горячую руку не попадайся.

Зинаида кивнула. Она вообще не собиралась никому попадаться под руку. Ее план был простым и гениальным: отсидеть от звонка до звонка, стать незаметной тенью, серой мышью в углу. Выйти. И найти свою дочку Аленку, которую после суда забрала в интернат какая-то двоюродная тетка. Найти во что бы то ни стало. Ради этого стоило жить.

Барак встретил ее кислым запахом щей, махорочного дыма и еще чего-то неуловимого, чем пахнут все казенные помещения на свете — смесью хлорки, сырой штукатурки и безнадеги. Двухъярусные койки, тумбочки, по стенам — вырезанные из журналов картинки, фотографии детей.

— Ковригина? — дежурная, конопатая девка с наглым взглядом, ткнула пальцем в сторону дальнего угла. — Твое место — верхняя. Вещи брось и дуй на построение. Обед через час.

Зинаида, балансируя на скользком, замызганном полу, двинулась по проходу. И тут случилось то, что перевернуло всю ее жизнь. То, что она потом будет проклинать, и то, за что будет благодарить Бога.

Она зацепилась ногой за торчащий из-под койки утюг.

Не за какой-нибудь легкомысленный электрический утюжок, а за здоровенный, черный, чугунный монстр на углях, непонятно как оказавшийся в бараке. Утюг с грохотом поехал по полу, Зина, пытаясь удержать равновесие, взмахнула руками, задела стопку мисок на тумбочке, и весь этот звеняще-дребезжащий водопад обрушился в проход.

А тяжеленный утюг, словно живой, проехал еще полметра и со всего маху врезался в ногу сидящей на табурете женщины.

— А-а-а! С-су-ка!

Крик был такой силы, что, казалось, задребезжали стекла. Все, кто был в бараке, замерли. Конопатая дежурная побелела как полотно.

Женщина, в ногу которой прилетел чугунный «подарочек», медленно, очень медленно поднялась с табурета. Она была высокая, жилистая, лет сорока, с острым, словно вырубленным топором лицом, глубоко посаженными глазами цвета ржавого железа и тонкими, поджатыми губами. Короткий ежик седых волос только подчеркивал хищный разлет бровей. Это и была Ржавая. Смотрящая зоны.

— Простите… — пролепетала Зинаида, пятясь. — Я… я случайно… я зацепилась…

Ржавая молчала. Она смотрела на Зинаиду не мигая, как змея на кролика. Потом перевела взгляд на свою ногу, обутую в разношенный кирзовый сапог. По голенищу расплывалось темное пятно.

— Случайно? — голос у Ржавой оказался на удивление тихим, свистящим. — Ты, овца колхозная, мне ногу перебила случайно? Ты знаешь, кто я?

— Н-нет…

— Узнаешь. Сегодня ночью. В душевой.

Ржавая развернулась и, сильно прихрамывая, пошла прочь. Две ее «шестерки», здоровенные девицы с белесыми ресницами, тут же подскочили, подхватили под руки, что-то зашептали.

А конопатая дежурная подлетела к Зинаиде и злым шепотом процедила:

— Ты чего наделала, дура?! Это ж Ржавая! Она тебя теперь на фарш пустит. Она такое не прощает. Беги отсюда, прячься куда-нибудь!

— Куда? — губы у Зины дрожали. — Куда тут спрячешься?

— В душевую иди, — вдруг подала голос сухонькая старушка с нижней койки, та самая, что ехала в автозаке. — Там запор изнутри есть, старый, правда, но, может, удержится. А до утра, глядишь, что и изменится.

Зинаида, не помня себя, схватила со своей койки сверток с казенными вещами и бросилась в конец коридора, туда, где виднелась обшарпанная дверь с табличкой «Душевая».

Глава 2. Голоса из-за плитки

Душевая встретила ее запахом сырости, плесени и ржавчины. Это было длинное, узкое помещение с рядом заржавевших леек на потолке и цементным полом, покрытым трещинами. В углу сиротливо стояла швабра с обломанной ручкой. Единственное окошко под потолком было забрано частой решеткой и почти не давало света.

Зинаида налегла на тяжелую дверь, задвинула старый, позеленевший от времени засов. Села на пол, прижала колени к груди и разрыдалась.

Тихо, беззвучно, как привыкла плакать за десять лет с Егором. Только плечи вздрагивали.

«Господи, за что? Только приехала, и вот… Неужели так и сгину здесь? Аленка, доченька, прости меня, дуру грешную…»

Она плакала долго, навзрыд, пока слезы не кончились. Потом наступила звенящая пустота. Истерика ушла, оставив после себя только холодную, расчетливую ярость.

«Ну уж нет, — подумала Зинаида, вытирая лицо подолом. — Я просто так не дамся. Я к дочке выйду. Чего бы мне это ни стоило».

Она осмотрелась. Мрачные, покрытые ржавыми подтеками стены, склизкий пол. Скудный свет, падающий из окошка, выхватывал куски облупившейся краски.

Внезапно взгляд ее упал на одну из кафельных плиток. Она немного выпирала из стены, словно ее приклеили небрежно, второпях. Зинаида подошла поближе. Плитка была стандартная, белая, но края ее чуть заметно крошились.

Она зачем-то потрогала ее пальцем. Плитка качнулась.

Зина замерла. Сердце глухо бухнуло в груди. Она оглянулась на дверь — тихо. Прислушалась — не слышно ли шагов?

Потом, движимая каким-то странным, лихорадочным любопытством, она нажала на плитку сильнее. Та подалась внутрь. Зина подцепила ее ногтями, потянула… и с отвратительным хрустом старая, высохшая замазка поддалась. Плитка вывалилась ей в руки, открыв зияющую черную дыру в стене.

Из дыры пахнуло затхлостью, мышами и чем-то сладковатым, похожим на запах старых, слежавшихся книг.

Зинаида, затаив дыхание, сунула руку внутрь. Пальцы наткнулись на что-то холодное и склизкое. Она с отвращением отдернула руку. Потом, пересилив себя, снова полезла в темноту.

И вытащила сверток. Тяжелый, завернутый в кусок истлевшего брезента, перетянутый резинкой, которая тут же рассыпалась в труху.

Зина развернула брезент. Внутри оказалась пачка писем. Пожелтевшие, хрупкие, исписанные выцветшими чернилами листки бумаги. А под ними — сложенный в несколько раз лист ватмана.

Она развернула ватман. Это был чертеж. Неумелый, нарисованный карандашом, но четкий. Какие-то линии, квадратики, пунктиры. И размашистая надпись в углу: «План. От котельной до причала. Ход „Молочная река“. 1976 год».

Руки Зинаиды задрожали. Она схватила одно из писем, поднесла к скудному свету.

«…и ход этот старый, кирпичный, его еще при царе купцы рыли, чтобы товар контрабандой возить. Я его случайно нашел, когда в котельной пол провалился. Он ведет прямо к реке, к старому причалу лесопилки. Там сейчас одни развалины, и никто про этот ход не знает, даже вертухаи. Если подгадать время и успеть к барже, что мусор вывозит, — уйдем. Уйдем, слышишь, любовь моя? Только дождись меня. Я приду за тобой, обязательно приду…»

Внизу стояла подпись: «Твой В.».

Зинаида судорожно перебирала письма. Их было много, штук тридцать. Все от одного человека, мужчины, который, судя по всему, сидел здесь же, в этой зоне, и ждал свою женщину. Женщину, которой эти письма писала. Но письма так и остались неотправленными, спрятанными в тайнике за плиткой.

Она вчиталась в даты. 1974, 1975, 1976 годы. Десять лет прошло. Десять лет эти крики о любви и надежде пролежали в темноте. Что случилось с тем заключенным? Умер? Перевели? Или он все-таки сделал этот ход и ушел? А женщина? Ждала ли она его?

Зинаида опустила письма. В голове шумело. План побега. Настоящий, подробный план побега. Вот он, у нее в руках. Пропуск на волю. Не призрачная надежда на УДО, не годы и годы ожидания, а реальный шанс. Здесь и сейчас.

Она снова взглянула на карту. Схема была подробной: вот котельная, вот стена, вот за ней обозначен вход, заложенный кирпичом. Подписано, сколько метров до реки, где повороты, где опасные места.

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть и прижать письма к груди.

— Эй, деревня! Открывай! Ржавая велела передать: до утра живи. А утром разговор будет. Так что молись там, поняла?

Шаги удалились.

Зинаида перевела дух. Утро. У нее есть целая ночь. Ночь, чтобы придумать, как выпутаться из этой передряги.

Она еще раз посмотрела на карту. Потом на письма.

И тут в ее голове начал созревать план. Безумный, отчаянный, опасный план. Но другого выхода у нее не было.

Она аккуратно сложила письма и карту обратно в брезент и спрятала сверток за пазуху. Потом подошла к двери, отодвинула засов и выглянула в коридор. Пусто.

Зинаида, крадучись, двинулась обратно в барак. Она понимала: сейчас эта карта — единственное, что может спасти ей жизнь. И она готова была разыграть эту карту. Но по-своему.

Глава 3. Сделка со ржавчиной

Утро в зоне начинается не с рассвета, а с воя сирены. Зинаида, не спавшая всю ночь, сидела на своей койке, прижимая к животу заветный сверток. Она смотрела, как просыпается барак: женщины, кряхтя и позевывая, сползали с коек, натягивали робу, строились на умывание.

Конопатая дежурная, которую звали Нюркой, прошла мимо, метнув на Зинаиду испуганный взгляд. «Ну всё, — говорил этот взгляд, — не жилица ты».

И тут в барак вошла Ржавая. Точнее, не вошла — вплыла, словно акула в косяк сельди. Она заметно прихрамывала, но от этого ее хищная грация только усиливалась. За ней, как два буксира, двигались давешние девицы с белесыми ресницами.

Барак затих. Все взгляды устремились к дальней койке, где, словно мышка перед удавом, замерла Зинаида.

Ржавая остановилась в паре шагов. Оглядела Зинаиду с ног до головы, чуть заметно усмехнулась.

— Ну что, симулянтка? Как спалось на новом месте?

— Спасибо, хорошо, — ровным голосом ответила Зинаида.

Ржавая опешила. Она ожидала слез, мольб, унижений. А тут — спокойный ответ. Это было неуважение. Этого она стерпеть не могла.

— Хорошо, значит? — прошипела она, наклоняясь к самому лицу Зинаиды. — А я вот плохо. Нога болит. В лазарет сходить придется. Ты, доярка, мне теперь за лечение должна.

— Я заплачу, — сказала Зинаида.

Ржавая расхохоталась. Ее смех, резкий и лающий, разнесся по бараку.

— Заплатит она! Ты сюда с чем приехала? С вещмешком советских рублей? Чем ты мне заплатишь, деревня? Сама ты никто, и звать тебя никак.

— У меня есть кое-что получше денег, — спокойно произнесла Зинаида, глядя прямо в ржавые глаза смотрящей. — У меня есть карта.

Смех оборвался. В бараке повисла такая тишина, что стало слышно, как в умывалке капает вода.

— Чего? — переспросила Ржавая.

— У меня есть карта подземного хода. От котельной до реки. На волю.

Ржавая смотрела на нее несколько секунд, переваривая услышанное. Потом резко выбросила руку, схватила Зинаиду за ворот робы и притянула к себе.

— Если ты мне врешь, доярка, я тебя прямо здесь об эту койку головой разобью. Поняла? Где карта?

— Карта у меня, — не отводя взгляда, сказала Зинаида. — Но просто так я ее не отдам.

— Ах ты ж!.. — Ржавая замахнулась для удара.

— Ударишь — и карту уже никто не увидит. Я ее спрятала. А перед этим выучила наизусть и все письма сожгла.

Ржавая замерла. В ее глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. Она разжала пальцы и оттолкнула Зинаиду обратно на койку.

— Ну, доярка… Что ж ты за фрукт такой? Ладно. Говори свои условия.

Зинаида поправила ворот. Сердце ее колотилось как бешеное, но голос звучал ровно.

— Побег пойдут только те, у кого на воле есть дети. Несовершеннолетние. И точка.

В бараке поднялся ропот. Бабы зашептались, загалдели. Условие было неожиданным и жестоким. Оно делило их всех на два лагеря: тех, у кого есть ради кого бежать, и тех, кому и терять-то нечего.

— Ты чего городишь?! — взвизгнула одна из «шестерок» Ржавой. — Мы что, зря тут парились? Мы тоже на волю хотим!

Ржавая резким жестом приказала ей замолчать. Она сверлила Зинаиду взглядом.

— А если я не соглашусь? — спросила она. — Если я прямо сейчас прикажу тебя обыскать и карту найду?

— Не найдешь, — твердо сказала Зинаида. — И потом, я слышала, что ты здесь уже двенадцать лет. У тебя два пожизненных срока. Тебе эта карта нужнее, чем мне. Так что выбор у тебя небольшой, гражданка начальница. Или мы уходим вместе с мамками, или я карту уничтожаю, а ты остаешься здесь гнить дальше. Одна. Без детей.

Последние слова ударили под дых. Зинаида била наверняка. У Ржавой не было детей. Это знали все. И это было ее самое больное место.

На лице Ржавой медленно, словно кровь из раны, проступила улыбка. Жуткая, нечеловеческая улыбка.

— Хорошо, — сказала она так тихо, что услышали только ближайшие. — Будь по-твоему. Мамки так мамки. Но запомни, доярка. Я твое условие принимаю. Пока что. Но как только мы выберемся наружу, я лично перережу тебе глотку. Ты поняла меня?

— Поняла, — ответила Зинаида. — Когда выбираться?

— Сегодня ночью. Сбор в котельной после отбоя. И моли своего Бога, чтобы твоя карта не врала.

Ржавая развернулась и зашагала прочь, еще сильнее припадая на ушибленную ногу.

А Зинаида выдохнула и откинулась на подушку. Первый раунд она выиграла. Но впереди была война.

Глава 4. Мамки против зоны

Весть о том, что доярка нашла какой-то ход на волю и что идут только «мамки», разлетелась по зоне со скоростью лесного пожара. Барак раскололся мгновенно.

В одном углу, словно стайка перепуганных птиц, сбились в кучу те, у кого были дети. Их было пятеро. Мать-одиночка Лидка по кличке Седая, осужденная за кражу продуктов для своего пацана-инвалида. Тихая библиотекарша Вера, севшая за растрату, чтобы оплатить операцию дочери. Отчаянная Галка, бывшая ткачиха, которую посадили за драку с мастером, пристававшим к ее несовершеннолетней сестре. Грузная, вечно молчащая доярка (как и Зина) Полина, чей сын служил где-то в Афгане. И совсем еще девчонка, Светка, родившая в шестнадцать и бросившая младенца в роддоме — она надеялась выйти и найти своего ребенка.

Все они жались друг к другу, испуганно глядя на другой конец барака, где бурлила толпа бездетных уголовниц во главе с Ржавой.

— Ах вы, крысы! — визжала Нинка Рыжая, карманница со стажем. — Значит, вам свобода, а нам гнить здесь?! Из-за того, что у вас там какие-то спиногрызы на воле остались? А у меня, может, тоже дети были бы, если бы меня в шестнадцать в детдом не сдали!

— Несправедливо! — поддакивали ей остальные. — Пусть карту покажет! Отобрать и всем уходить!

Ржавая молча стояла у окна и курила «Беломор», пуская дым в приоткрытую форточку. Она ждала. Она знала, что рано или поздно напряжение прорвется. И оно прорвалось.

Нинка Рыжая, подогретая всеобщей злобой, сорвалась с места и бросилась к «мамкам».

— Отдавай карту, сука! — заорала она, хватая Светку за волосы.

Светка завизжала. Полина, грузная доярка, попыталась оттащить Нинку, но тут же получила удар в спину от другой уголовницы. Завязалась драка. В ход пошли все подручные средства: подушки, жестяные миски, заточенные расчески. Кто-то разбил стекло в тумбочке и схватился за осколок.

— Бей мамок! — заорала Нинка. — Выбьем из них карту!

Лидка Седая, защищаясь, схватила табурет и отбивалась им, как щитом. Вера, тихая библиотекарша, забилась в угол, закрыв голову руками. Начальницы не было — до вечерней проверки еще час, а надзиратели предпочитали не лезть во внутренние разборки.

В этой суматохе никто не заметил, как Зинаида, воспользовавшись моментом, выскользнула из барака через запасной выход и побежала в сторону медсанчасти.

У нее был план. Она знала, что Ржавая рано или поздно ее кинет, а толпу бездетных — натравит. Значит, главного врага нужно было обезвредить. И у Зинаиды был способ. Не убить, нет. Просто изолировать.

В медсанчасти пахло лекарствами и страхом. Зинаида, помнящая свою доярскую молодость, неплохо разбиралась в болезнях. Коровий лекарь — он и человеку лекарь.

— Чего тебе? — фельдшерица, толстая, сонная тетка, лениво подняла глаза от журнала «Здоровье».

— Я к вам от Ржавой, — запыхавшись, выпалила Зинаида. — У нее температура, рвота, живот схватило. Подозрение на брюшной тиф!

— Тиф?! — фельдшерица аж подскочила. — Откуда?

— Не знаю! Говорит, в карантине кого-то видела. Надо срочно анализы брать и в изолятор ее, пока вся зона не заразилась!

Фельдшерица заметалась. Она знала крутой нрав Ржавой, но эпидемии боялась еще больше. Зинаида, улучив момент, пока та ходила за пробирками, быстро оглядела стол. На подносе стояли штативы с пробирками, подписанные разными фамилиями. Одна пробирка была помечена красным — «Калинина М. П. Подозрение на гепатит».

Зинаида быстро поменяла этикетки. Теперь анализ Ржавой должен был показать инфекцию. Сработает? Должно сработать. Главное, чтобы фельдшерица не перепутала.

Через полчаса, когда драка в бараке достигла апогея и Ржавая уже собственноручно собиралась придушить Лидку Седую, дверь распахнулась и вошли двое дюжих санитаров с носилками и надзиратель.

— Калинина! — рявкнул надзиратель. — С вещами на выход. В изолятор.

— Чего? — Ржавая выпустила Лидку и уставилась на санитаров. — Вы с дуба рухнули? Какой изолятор?

— Велено доставить. Анализ у тебя плохой. Гепатит, кажется. Или тиф. Короче, изолируем на три недели. До выяснения.

— Какой, к черту, гепатит?! — взревела Ржавая. — Я здорова!

— Здорова она… — пробурчал санитар, хватая ее под руки. — А ну пошла. Не буянь, а то пристегнем.

Ржавую, яростно матерящуюся и лягающуюся, словно дикую кобылицу, уволокли на носилках. Барак затих. Драка прекратилась сама собой. Противник был обезврежен неизвестной силой.

И в этой тишине в дверях появилась Зинаида. Запыхавшаяся, но с горящими глазами.

— Мамки, — громко сказала она. — Сбор через час. Все, у кого есть дети. Мы уходим сегодня ночью.

Бездетные зароптали было, но сломать оборону мамок без Ржавой уже не решались. Зинаида одержала вторую победу. Решающую битву. Но главное испытание было впереди.

Глава 5. Подземный ход

Ночь. Ливень барабанил по жестяной крыше котельной, словно тысячи чертей плясали на ней чечетку. Молнии полосовали небо, выхватывая из темноты угрюмые очертания зоны — стены, вышки, ряды колючей проволоки.

— Погодка — лучше не придумаешь, — прошептала Галка, кутаясь в плащ-палатку. — В такой ливень ни одна собака нос не высунет.

Их было пятеро. Пятеро женщин с детьми. Зинаида, Седая, Вера, Галка и Полина. Шестая, Светка, в последний момент струсила и осталась в бараке. У каждой в руках был самодельный факел — палка с намотанной на конце промасленной тряпкой.

Котельная встретила их тяжелым, влажным жаром и гудением старого котла. Огромный, черный от копоти механизм урчал, словно сытое чудовище. Дежурный кочегар, запуганный Ржавой еще до того, как ее изолировали, молча указал им на дальний угол и тут же скрылся в своей каморке.

Зинаида развернула карту. В дрожащем свете фонарика-«жучка» линии казались живыми, пульсирующими.

— Здесь, — она ткнула пальцем в угол. — За этой стеной. Должен быть заложен кирпичом лаз.

— А если он обвалился? — тихо спросила Вера. — Если он уже сто лет как рухнул?

— Не узнаем, пока не проверим, — отрезала Зинаида.

Она взяла ломик, заботливо оставленный кочегаром, и ударила по кладке. Кирпичи подались на удивление легко. Старый, выкрошившийся раствор сыпался песком. Удар за ударом, и вот уже в стене зияет черная дыра, из которой тянет могильным холодом и плесенью.

— Господи Иисусе… — перекрестилась Полина. — Страшно-то как…

— Выбора нет, — сказала Зинаида. — За мной.

Она первой полезла в дыру. Узкий лаз, выложенный почерневшим кирпичом, уходил куда-то вниз, вглубь. Приходилось ползти на четвереньках, обдирая локти и колени. Воздух был спертый, тяжелый, пахло гнилью и речной тиной. Где-то вверху, над головами, глухо рокотал гром.

— Ползем, ползем, — подбадривала Зинаида. — Тут недолго. Метров сто, может, сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят?! — ахнула сзади Галка. — Да я тут задохнусь!

— Не задохнешься. Воздух идет. Чувствуешь, тянет? Это от реки.

Они ползли в кромешной тьме, освещая путь только тусклыми огоньками факелов. Стены лаза давили, хотелось кричать, разорвать этот каменный мешок, вырваться на свободу. Сверху то и дело сыпалась земля, а один раз с потолка с глухим стуком упал здоровенный камень, едва не задев голову Веры.

— Тише вы там! — прошипела Зинаида. — Тут свод старый. Говорите шепотом.

Они ползли, казалось, целую вечность. Время в темноте течет иначе.

— Зинка! — вдруг раздался сзади сдавленный крик Галки. — Зинка, сзади! Свет!

Зинаида замерла. Она обернулась. В конце лаза, оттуда, откуда они приползли, мелькнул огонек. А потом еще один. И еще.

— Это она, — прошептала Зинаида. — Ржавая. Выбралась из изолятора.

— Как?! — взвизгнула Вера.

— Какая разница! Вперед! Быстро!

Они поползли в два раза быстрее, обдирая в кровь руки и ноги. Позади уже слышались хриплые, злые голоса. Ржавая взяла с собой самых верных, самых отчаянных. И у них был свой фонарь.

— Я до тебя доберусь, доярка! — эхом разнесся по лазу голос Ржавой. — Ты у меня эту карту вместе с кишками сожрешь!

Лаз становился все уже. Глиняные стены были мокрыми и скользкими. Где-то рядом, за стеной, уже слышался шум дождя и рокот реки.

— Выход! — крикнула Зинаида. — Я вижу выход!

Впереди забрезжил серый, мутный свет. Лаз круто уходил вверх, к потолку, в котором виднелась щель, забитая полусгнившими досками.

Но тут позади раздался дикий, торжествующий вопль. Ржавая настигала их. Ее фонарь был уже совсем близко, он выхватывал из темноты перекошенные от ужаса лица женщин.

Зинаида огляделась. Лаз в этом месте был укреплен старой, трухлявой деревянной крепью. Огромное поперечное бревно упиралось в стены, поддерживая свод.

— Лезьте! — закричала она, подталкивая Веру и Галку к выходу. — Лезьте, я за вами!

Женщины, карабкаясь, цепляясь за скользкую глину, полезли к щели. Полина подсаживала их снизу. Им оставалось совсем немного.

Ржавая вынырнула из темноты, словно призрак. В одной руке у нее был фонарь, в другой — длинная, хищно блестящая заточка. Глаза ее горели безумным огнем.

— Попалась, сука! — прохрипела она, бросаясь на Зинаиду.

Но Зинаида не стала ни бежать, ни драться. Она сделала единственное, что могло спасти остальных. Она схватила тяжелый ломик, который тащила с собой, и со всего размаху ударила по старому, трухлявому бревну, упирающемуся в стену.

Удар. Еще удар.

Бревно треснуло.

Ржавая замерла, осознав, что происходит.

— Ты чего творишь?! Потолок же…

— Знаю, — спокойно сказала Зинаида. — Прощай, Ржавая.

Последний, сокрушительный удар. Бревно разлетелось в щепки. И тотчас же тяжкий, утробный стон прошел по всему лазу. Свод дрогнул.

Ржавая бросилась вперед, пытаясь проскочить, но было поздно. Огромный пласт земли и кирпичей с чудовищным грохотом рухнул вниз, подняв тучу едкой пыли. Завал перегородил проход, похоронив под собой и Ржавую, и ее фонарь, и ее вопль.

Тьма. Тишина. Только где-то далеко, за толщей земли, глухо шумела река.

Зинаида почувствовала, как оседает глина под ногами. Она успела увидеть, как ее, уже выбравшиеся на волю, подруги испуганно заглядывают в дыру, протягивают к ней руки, что-то кричат. Она хотела сделать шаг, схватиться за протянутую руку Галки, но земля ушла из-под ног, и она полетела в темноту.

Глава 6. Молочная река

Рассвет на реке рождается медленно. Сначала черная вода чуть сереет, потом наливается свинцом, и вдруг по ней разливается молоко.

Туман. Густой, белый, словно парное молоко, туман поднимается от воды, заползает на берег, окутывает кусты и деревья. Это и есть та самая Молочная река, о которой писал в своих письмах неизвестный заключенный В. Река, дарующая свободу.

Баржа у старого, развалившегося причала лесопилки действительно была. Старая, ржавая посудина, груженная каким-то мусором и металлоломом. Ее команда, двое вечно пьяных речников, собиралась отчалить с первыми лучами солнца. Но вместо солнца их разбудили четверо грязных, мокрых, окровавленных женщин.

— Вы кто? — вытаращил глаза капитан, мужик с сизым носом. — Откуда?

— С того света, — ответила за всех Лидка Седая. — Спрячьте нас. Нам до города надо. У нас деньги есть. Мы заплатим.

— Да вы ж беглые!

— Беглые, — кивнула Галка. — И если ты нас сдашь, мы тебя прямо здесь утопим. А если поможешь — век благодарить будем.

Капитан почесал в затылке, оценил безумный блеск в глазах женщин, вздохнул и махнул рукой.

— А, черт с вами! Полезайте в трюм. Только тихо.

И вот они уже плыли. Старая баржа, кряхтя и поскрипывая, резала молочную гладь реки, оставляя за кормой пенный след. Женщины сидели на корме, прижавшись друг к другу, закутанные в старые бушлаты, которые дали им речники. Дождь кончился. На востоке разгоралась заря.

Они молчали. У каждой перед глазами стояло одно и то же: последний взгляд Зинаиды, ее спокойное лицо, ее рука, выбившая бревно.

— Она нас спасла, — тихо сказала Вера. — Просто взяла и спасла. А сама…

— Не надо, — перебила ее Полина. — Не надо пока.

В руках у Седая была пачка писем — мокрая, грязная, но сохраненная. Зинаида в последний момент сунула их ей. Письма того самого заключенного. Они стали для них пропуском. Они стали для них символом надежды. Надежды на то, что даже в самые темные времена можно найти путь к свету.

— Я найду свою дочку, — вдруг сказала Вера. — Обязательно найду. И привезу ее сюда. К этой реке. И расскажу про женщину по имени Зинаида.

— И я, — кивнула Галка.

— И я, — вздохнула Полина, думая о своем сыне в далеком Афганистане.

Седая смотрела на воду. Она думала о том, что скажет своему сыну-инвалиду, когда вернется. О том, как обнимет его.

Баржа медленно плыла по молочной реке, унося их в новую жизнь. Жизнь, полную страха, неизвестности и вечного бега. Но и полную свободы. А за бортом плескалась вода, и в ее отражении, в первых лучах солнца, им на мгновение почудилось лицо Зинаиды — простое, русское лицо усталой женщины, которая не захотела быть жертвой. Которая стала героем. И которая теперь навсегда осталась в их сердцах, в этой молочной реке, в этом тумане, в этих детских письмах, пахнущих затхлостью, мышами и последней, отчаянной надеждой.

Берег исчезал вдали. Впереди был город. Впереди была свобода. Та самая, ради которой Зинаида когда-то схватилась за раскаленную кочергу, а потом — за ломик в кромешной тьме подземелья.

Свобода пахла рекой, туманом и мокрой бумагой старых писем. И для этих четырех женщин она была слаще всего на свете.

КОНЕЦ