Он вернулся в родную деревню спустя пять лет после официальной похоронки, односельчане встретили его не радостью, а желанием растерзать как предателя. Они даже не догадывались

Деревня Глухари встречала гостей запахом кислого торфа и мокрой собачьей шерсти. Дорогу развезло так, что даже вездесущий председательский «газик» сидел в гараже, напоминая дохлую зеленую жабу. Именно в этот неуютный час, когда дождь сечет лицо мелкой крупой, на околице и возник человек.

Он не вынырнул из автобуса — автобусы сюда не ходили уже года три. Он не приехал на попутке. Он просто материализовался из серой мороси, словно соткался из самого воздуха, пропитанного влагой. Был он высок, неестественно прям, в старой, но целой шинели без погон, с тощим вещмешком за плечами. Лицо — как речной голыш, гладкое, без единой морщины, но волосы, выбивающиеся из-под выцветшей пилотки, сияли снежной белизной, чуждой для человека лет тридцати.

Первой его увидела бабка Сима, гонявшая по лужам гусей.
Она замерла, выронив хворостину. Гуси, почуяв неладное, загоготали и рассыпались в стороны. Человек шел, не глядя под ноги, но ни разу не споткнулся о корневища, торчащие из земли, будто вздутые вены. Его глаза, светлые, почти прозрачные, смотрели сквозь пространство.

— Господи, Исусе… — прошамкала Сима, мелко крестясь. — Степан? Степка Клюев? Да ты же… тебя же еще в сорок третьем отпели!

Человек прошел мимо, не удостоив старуху взглядом. Он не услышал. Он двигался к центру деревни, к покосившемуся дому с заколоченными окнами. К дому, где когда-то жили Клюевы. Там, во дворе, чернел провал старого колодца.

Весть о возвращении покойника облетела Глухари за десять минут. За это время председатель колхоза «Красный Пахарь», Никодим Петрович Гнутов, успел поперхнуться чаем, перекреститься (втайне, под столом), а затем перекреститься еще раз, но уже матом. Для Никодима Петровича, мужика с бычьей шеей и маленькими, цепкими глазками, война стала звездным часом. Он получил бронь, сплавил на фронт всех конкурентов и теперь единолично правил бабьим царством, попивая самогон из председательского буфета. Возвращение Степана Клюева было досадной помехой.

— Не может того быть, — рычал он, натягивая кирзовые сапоги. — Обозналась Сима. У нее бельма на глазах. Степан — он в болотах сгинул. Похоронка есть.

Но когда он выскочил на крыльцо, слова застряли в горле. У колодца Клюевых стояла толпа. А в центре, прямой как штык, стоял Степан. И рядом с ним — Ульяна. Его невеста, которую Гнутов безуспешно сватал последние пять лет, угрожая, задабривая и унижая.

Ульяна не кричала. Она просто стояла и смотрела Степану в лицо. Ее губы чуть заметно шевелились. Степан смотрел на ее губы. В его прозрачных глазах что-то дрогнуло. Он не обнял ее, не кинулся к ней. Он лишь чуть наклонил голову, ловя движение ее рта, как слепой ловит звук.

— Братцы, — выдохнул кто-то из баб, — да он же ни слова не сказал! Немой он, что ли?

Гнутов растолкал толпу. Он подошел вплотную к Степану, вглядываясь в бледное лицо без единого шрама. Это взбесило председателя. У самого Гнутова были хоть мозоли от руля, а этот — чистенький, беленький, пришел с того света как на парад.

— Ну, здоро́во, герой! — гаркнул Никодим Петрович прямо в ухо пришельцу. — Дезертировал, сука, а теперь вернулся? Или как? Где воевал? Почему без наград?

Степан не обернулся. Он смотрел на Ульяну. Никодим схватил его за плечо, резко разворачивая. Вещмешок соскользнул с плеча солдата и шлепнулся в грязь. Упал он с тяжелым, металлическим звуком, совсем не характерным для тряпок. Что-то звякнуло, перекатываясь внутри.

— А ну, глянем, что за добро он с войны припер, — злорадно ухмыльнулся Гнутов и, наклонившись, рванул завязки вещмешка.

Из горловины, сверкнув вороненой сталью, выскользнул немецкий офицерский кортик. Рукоять змеей обвивала свастика. Толпа ахнула и отшатнулась. Гнутов побледнел, но не от страха, а от азарта. Он поднял кортик к свету, и все увидели на лезвии гравировку: витиеватые латинские буквы «S.K.».

— Штефан Клюев? — прочитал Никодим Петрович, и его голос зазвенел от торжества. — Вот оно что… Полицай! Оборотень! Продался немцам, а теперь шкурку спасать прибежал? Ульяна, отойди от него!

Ульяна не двигалась. Она смотрела на кортик, на буквы, на Степана. А Степан все так же немо стоял и смотрел на Ульяну. Он не пытался оправдаться, вырвать оружие или убежать. Он просто смотрел, как шевелятся ее искусанные в кровь губы, и на его лице не отражалось ни страха, ни гнева. Только бесконечная, глухая усталость.

Глава 2. Ночное эхо

Электричества в Глухарях не давали уже вторую неделю — экономили горючее для посевной. Поэтому вечером деревня погрузилась в липкую, вязкую темноту, разрываемую лишь воем ветра в печных трубах. Степана заперли в старой пожарной каланче — единственном каменном строении с решетками на окнах, которое заменяло и кутузку, и склад. Гнутов лично задвинул тяжелый засов и приставил караульного — хромого Прохора, которого списали еще в сорок первом из-за отсутствия трех пальцев на правой ноге.

— Если пикнет или рыпнется — стреляй, — велел председатель, вручая Прохору ржавую берданку, непригодную для боя, но грозную на вид. — Это приказ.

Никодим Петрович спешил. Он торопился не домой, к пуховой перине, а в правление, где у него стоял телефон, работавший через полевой кабель. Ему нужно было дозвониться до участкового в райцентр. Ему нужно было застолбить за собой подвиг — поимку опасного преступника, полицая-оборотня. Это поднимет его авторитет, даст карт-бланш на любые действия перед посевной. Да и Ульяна, увидев, кем оказался ее женишок, наконец-то уступит председательской ласке.

Но телефон молчал. Глухари были отрезаны от мира. Гнутов матерился, крутил ручку индуктора так, что искры летели, но в трубке стояла мертвая тишина. Линия, висевшая на гнилых столбах через лес, где-то оборвалась.

А в это время Ульяна стояла у себя в избе и смотрела на огонек керосиновой лампы. Внешне она была спокойна, как монолит. Война и пять лет батрачества на колхозном поле вытравили из нее всю девичью мягкость. Но внутри у нее все дрожало. «S.K.» — Степан Клюев. Но ведь это мог быть и кто-то другой. Мало ли фамилий на «К» у немцев? Краузе, Келлер… Но почему он молчит? Почему он смотрит на нее, как собака, которую бьют, а она не понимает, за что?

Она вспомнила их последний вечер перед войной. Степан тогда напился, чего с ним никогда не случалось, и все твердил: «Ульяна, если что, я вернусь. Слышишь? Откуда угодно вернусь. Вода меня приведет». Тогда она посмеялась. Колодец во дворе они копали вместе, еще когда были мелюзгой. Глубина там была страшенная, но вода — сладкая, чистая, студеная.

Решение созрело мгновенно. Она накинула ватник и выскользнула во двор. Идти пришлось огородами, чтобы не попасться на глаза полусонным караульщикам.

У самой каланчи она замерла. Прохора на лавке не было. Он стоял, прижавшись ухом к окованным железом воротам, и слушал. По его лицу текли слезы.

— Теть Ульян, — прошептал он, заметив ее. — Теть Ульян… он там… он звуки издает. Мне, теть Ульян, страшно.

Ульяна отодвинула калеку и сама приникла к щели. Изнутри, из кромешной тьмы каланчи, доносился ритмичный, механический скрежет. Это был не стон, не плач. Это был звук точного прибора. Степан сидел в углу и, не замечая холода и сырости, ритмично сжимал и разжимал пальцы, а горлом издавал короткие щелчки.

«Тик… Тик-тик-тик… Пауза. Тик…»

Язык. Он говорил на языке, который Ульяна не понимала, но чувствовала кожей. Азбука Морзе. Или что-то похожее. Он не был в бреду. Его глаза в лунном свете, пробивавшемся сквозь решетку, были широко открыты и осмысленны. Он считал. Он передавал координаты.

— Степ! — негромко позвала Ульяна.

Звуки прекратились. Воцарилась глубокая, звенящая тишина.

— Открой ворота, — приказала женщина Прохору.
— Не могу, теть Ульян. Председатель шкуру спустит. И винтовка у него… отобрал он у меня берданку-то.

Ульяна огляделась. В углу, прислоненный к стене, стоял лом. Она взяла его и просунула в проушины засова.

— Баба, ты что творишь! — зашипел Прохор, но помогать не стал, только затрясся крупной дрожью.

С засовом она провозилась минут десять. Когда тяжелая створка, скрипнув, подалась, Степан уже стоял на пороге. Сам. Он не собирался бежать. Он смотрел на восток, туда, где черной стеной стоял лес. Он был босиком. Сапоги он оставил внутри. Его белые волосы светились в темноте.

— Степ, пойдем в дом, — сказала она, стараясь, чтобы он видел ее лицо. — Тебя же загрызут. Пойдем, я спрячу.

Но Степан мягко, нечеловечески аккуратно отстранил ее. Он шагнул на ледяную землю, присыпанную снежной крошкой, и пошел. Не к околице, не в лес, а обратно в деревню. К колодцу. Ульяна, подобрав полы ватника, побежала за ним.

Он остановился у сруба. Положил на влажные, позеленевшие бревна свои большие ладони. Потом опустился на колени прямо в грязь и прижался ухом к мерзлой земле, словно слушал, как глубоко внизу, под толщей известняка и глины, струится живая вода. Его губы зашевелились.

— …двадцать три… сорок один… — беззвучно шевелились они. — Держись, командир… я вывел…

— С кем ты говоришь?! — почти в истерике выкрикнула Ульяна. — Там никого! Война кончилась, Степан! Кончилась!

Он поднял голову. В его глазах, обращенных к небу, отразился диск луны. И Ульяна вдруг поняла: он не слышит ни слова. Ни единого звука. Он живет в абсолютной, стеклянной тишине. Но он слышал землю.

Глава 3. Участковый из района

Старший лейтенант милиции Аркадий Звонарев прибыл в Глухари только через три дня, когда дороги чуть подсохли, и его мотоцикл с коляской смог преодолеть болотистую гать. Это был сухой, подтянутый мужчина с лицом, изрезанным шрамами от осколков, и глазами человека, повидавшего слишком много чужих смертей. Сам фронтовик, он с первого взгляда невзлюбил суетливого, раскормленного Гнутова.

— Вот, товарищ лейтенант, — тараторил председатель, семеня рядом с милицейским мотоциклом. — Поймали гада. Немцы на нем клейма негде ставить. Шпион, диверсант, а может, и того хуже — людоед. И Ульянку мою чуть не сгубил. Разберитесь по закону, в расход бы его…

Звонарев остановился и так посмотрел на Гнутова, что тот подавился следующим словом.

— Разберемся, — коротко отрубил Звонарев. — Где задержанный?

Степана снова водворили в каланчу, но теперь к нему боялись подходить. История с «немецким кортиком» и ночными вылазками обросла невероятными подробностями. Говорили, что он пьет сырую землю, что у него во рту железные зубы, и что он может убивать взглядом.

Звонарев вошел в каланчу один. Степан сидел на корточках в углу и чертил щепкой на земляном полу какие-то схемы. Линии, кружки, стрелки. Это напоминало топографическую карту, но вычерченную рукой безумца — с нечеловеческой точностью и детализацией.

— Здравия желаю, сержант, — сказал Звонарев, присаживаясь на перевернутое ведро. Он закурил папиросу и протянул вторую Степану.

Реакции ноль. Степан продолжал водить щепкой, не поднимая головы.

— Я говорю, документики бы твои посмотреть, — повысил голос участковый. — Ты глухой, что ли?

Степан не реагировал. Тогда Звонарев, повинуясь какому-то наитию, подошел и опустился рядом. Он заглянул в рисунок на полу. Это была не карта наступления. Это была схема минных полей. Растяжек. Обозначения огневых точек. И координаты, выписанные каллиграфическим почерком, но на немецком языке. Линии были перечеркнуты восклицательными знаками.

— Откуда это у тебя? — прошептал Звонарев, мгновенно покрывшись холодным потом. Он знал такие карты. Такие составляли диверсанты из «Бранденбурга» или глубинные разведчики Абвера.

Он осторожно, чтобы не спугнуть, коснулся плеча сержанта. Степан медленно, словно смазанная маслом деталь, поднял голову. Их взгляды встретились. И Звонарев, прошедший Сталинград, увидел в этих выцветших глазах не злобу, не страх, а чудовищную, запредельную усталость. Так выглядит механизм, который не могут остановить уже много лет.

Звонарев достал из планшета лист бумаги и химический карандаш. Крупно написал: «ТЫ КТО?»

Степан посмотрел на буквы. В его глазах что-то щелкнуло. Он осторожно, как хрустальную, взял бумагу из рук лейтенанта. Провел пальцами по шершавой поверхности. Потом взял карандаш.

Рука его двигалась резко, отрывисто. Он не писал слова. Он нарисовал странную конструкцию: схематичный самолет, с которого сыплются палочки бомб. Затем — лес. Затем — фигурку человека, связанного веревками. От человека отходила пунктирная линия, упирающаяся в знак радиовышки.

Рисовал он жутко. Как трехлетний ребенок, пытающийся передать запредельный ужас. Карандаш рвал бумагу.

Звонарев смотрел, и шестеренки в его голове вращались с бешеной скоростью. Он вспомнил закрытый бюллетень, который им зачитывали еще во время службы в особом отделе. «Мертвые передатчики» — так немцы называли этот метод. Брали пленного, который не мог говорить или слышать (часто таким ломали барабанные перепонки специально), зашивали в амуницию миниатюрный передатчик «Колибри» и выбрасывали с парашютом в расположение наших войск. Или заставляли ходить по лесам. Передатчик слал сигнал. Наша артиллерия засекала работу неизвестной рации и открывала ответный огонь… по своим же позициям. А «маяк» продолжал блуждать, не понимая, что он — живая приманка, ходячая смерть.

— Так ты… — у Звонарева перехватило горло. — Тебя же… использовали?

Он схватил Степана за грудки. Лейтенант воевал. Он видел, как «накрывали» квадраты из-за одного дурака, включившего рацию в неположенном месте. Но чтобы так… чтобы из живого человека делали радиомаяк…

— Где рация?! — закричал он, забыв, что Степан не слышит. — Где передатчик, мать твою?!

Степан смотрел на его шевелящиеся губы. Потом поднял руку и показал себе на грудь, на спину. Его пальцы ткнули в районы почек и легких. Он жестами показал: «Внутри». И потом добавил жест, чиркнув пальцами по горлу: «Вырезал».

Глава 4. Самосуд

Слухи о том, что в каланче сидит «живой фашистский маяк», просочились сквозь стены. Гнутов, поняв, что железных улик против Степана маловато, а участковый настроен скептически, решил действовать наверняка. В ту же ночь с колхозного склада пропал аккумулятор. Единственный, с новенького трактора «СТЗ-НАТИ», который выбивали с боем в области. Без него посевная срывалась, а значит, Гнутову — выговор, а то и срок за саботаж.

Утром у правления собрался стихийный сход. Тракторист Федя, здоровенный детина, у которого еще в сорок втором оторвало взрывом кисть, орал громче всех:

— Больше некому! Всю войну шлялся у немцев под крылом, а теперь вернулся нас без хлеба оставить? Это он аккумулятор слямзил! Для своей адской машины!

Гнутов подливал масла в огонь. Он выкатил на крыльцо бочку самогона, щедро черпая половником. Толпа пьянела на глазах. Ненависть, замешанная на страхе и тяжелой, беспросветной жизни, требует выхода.

— Тащите выродка! — заревела толпа. — К колодцу его!

Звонарев пытался остановить бесчинство. Он выхватил наган, выстрелил в воздух, кричал, что здесь пахнет провокацией, что нужно следствие. Но его оттеснили, зажали в угол десятком бабьих тел. Кто-то ударил лейтенанта оглоблей по спине, выбив из рук оружие.

Степана выволокли из каланчи. На него накинулись всем скопом. Они не дали ему даже ступить шагу. Его повалили в грязь, заломили руки за спину и потащили к трактору, стоявшему посреди двора. Степан не сопротивлялся. Он лишь странно дергал головой, как птица, попавшая в силки, ища глазами Ульяну.

Его привязали к огромному заднему колесу с глубокими стальными шпорами. Веревки врезались в тело. Тракторный остов напоминал дыбу.

— Признавайся, падла! — Федя замахнулся обрубком руки. — Куда аккумулятор дел? Ты один тут чужой! Куда следы-то от амбара вели? К колодцу твоему вели, к старому! Ты там тайник устроил!

Степан смотрел на беснующиеся рты. Он не понимал ни слова. Он видел только искаженные злобой лица и разверстые в крике глотки. Для него это был немой фильм ужасов.

Ульяна пробилась сквозь толпу в тот момент, когда Федя, подзуживаемый Гнутовым, взвел курок обреза и приставил его к виску сержанта.

— Говори, где кортик немецкий взял! Говори, как продался! Молись, гадина!

И тут Степан сделал это. Он открыл рот. Его горло судорожно дернулось, и он издал звук. Холодный, резкий, металлический. «Чпок-щëлк!». Это была идеальная имитация звука спускаемого курка. И сразу за ней — гул падающего снаряда.

Толпа замерла. Даже пьяные протрезвели от этого замогильного, механического воя. Это не было человеческой речью. Это был звук войны, записанный в изуродованное горло.

— Стойте! — закричала Ульяна, расталкивая мужиков. — Ироды! Да вы посмотрите на него! Он же глухой! Глухой и немой, как пробка! Он контуженый!

В наступившей тишине стало слышно, как тяжело, со свистом дышит Степан.

— Он вас не слышит! — надрывалась Ульяна, слезы текли по ее щекам. — Он пять лет никого не слышал! Он только по губам читает, когда спокойно! А вы орете как на митинге!

Она встала перед обрезом, закрыв собой Степана.

— Аккумулятор твой, Федька, Никодим Петрович ночью сам вывез и в болоте утопил, чтобы на него подумали! Я сама видала! Он хотел чужими руками Степана убрать, потому что боится, что правда вылезет!

Повисла пауза, страшнее любого крика. Гнутов побагровел.

— Врет она! Она заодно с ним! Ведьма!

Этого мгновения замешательства хватило. Степан, который по-прежнему не слышал ни звука, но чувствовал дрожь веревок и видел ярость в глазах, перевел взгляд на председателя. Что-то в лице Гнутова — может, торжествующая улыбка, которую он не успел спрятать, — подсказало сержанту, кто здесь враг.

Мышцы Степана вздулись буграми. Это была не человеческая сила. Это была энергия отчаяния, копившаяся годами. Он рванулся всем телом. Пеньковые веревки, крепкие, как сталь, лопнули с тихим стоном. Колесо трактора, на которое пришелся рывок, скрипнуло и повалилось набок, опрокинув тяжелую машину в грязь. Народ брызнул в стороны.

Степан вскочил на ноги, на мгновение возвысившись над всеми, как памятник. Его глаза нашли колодец. Старый сруб, почерневший от времени. Он побежал. Никто не пытался его остановить. Все оцепенели.

Он бежал легко, как бегал когда-то мальчишкой, обгоняя ветер. На краю колодца он остановился. Не оглянувшись на деревню, на Ульяну, на весь белый свет, он нырнул в черный квадрат сруба вниз головой, как солдатик. Только брызги ледяной воды взметнулись вверх, окатив замшелые бревна.

Тишина. Ни крика, ни всплеска борьбы за жизнь. Только круги расходились по черной воде.

Через минуту, показавшуюся вечностью, вода в колодце забурлила. На поверхность, гонимая воздухом, вынырнула и распласталась грязно-зеленым куполом ткань. Парашютный ранец. Он был распорот, и из его недр, сверкая под скупым осенним солнцем, посыпались вниз, обратно в бездну, Железные Кресты, орлы со свастикой, ржавые пряжки, золотые офицерские эполеты. Целый дождь из трофейных вражеских наград.

Глава 5. Живая вода

Звонарев спускался в колодец лично, на страх и риск. Ему повязали веревку под мышки, дали «летучую мышь» — трофейный немецкий фонарик. Ледяная вода обожгла тело. Нырять пришлось дважды. На третий раз он нащупал руку Степана.

Тот сидел на дне колодца, упершись спиной в стену. В ледяной воде его тело окоченело мгновенно, приняв позу странного спокойствия. Глаза были открыты. Правая рука была поднята вверх, пальцы сложены щепотью — он словно отдавал последний салют или пытался докоснуться до света, падавшего сверху. Но самое страшное было на его спине, под разодранной шинелью. Фонарик высветил жуткую карту шрамов: кожа была иссечена глубокими, старыми рубцами. Кто-то вшивал под лопатки инородные предметы, а потом неумело, грубой ниткой, вырезал их.

Когда тело подняли на поверхность, Ульяна не закричала. Она опустилась на колени, взяла его застывшую руку и поцеловала в ледяные пальцы. Плакали даже мужики, пряча лица в воротники телогреек.

Гнутов попытался скрыться в суматохе, но его перехватил Звонарев. Лейтенант, мокрый до нитки, синий от холода, стальной хваткой сжал локоть председателя.

— Стоять, гражданин начальник. Теперь мы с вами пойдем в амбар, посмотрим, как вы аккумуляторы прячете. А заодно и дневнички почитаем.

Слово «дневнички» было произнесено не случайно. В колодце, под грудой ржавых наград, Звонарев нашел завернутый в прорезиненную ткань пакет. Внутри лежала толстая клеенчатая тетрадь с фашистским орлом на обложке, но исписанная изнутри русскими каракулями.

Тетрадь читали вслух. Прямо у колодца, дрожа от холода и потрясения. Это был дневник 1944 года. Дневник немецкого военного врача Ганса Клюге, который из-за созвучия фамилий («Клюев» — «Клюге») выбрал именно Степана для своего чудовищного эксперимента.

«Объект невероятно живуч. Потеря слуха и речи вследствие контузии делает его идеальным носителем для «Schatten» (Проект «Тень»). Вшили передатчик. Сигнал устойчивый. Выбросили в районе Пинских болот. Русские пушкари клюют отлично. Объект бродит кругами, ищет свою часть. Жалею, что не могу видеть, как русская артиллерия накрывает свои же батареи, ориентируясь на сигнал нашего «подарка»…»

«Объект прошел почти 40 километров. Передатчик барахлит. Иван оказался умнее, чем мы думали. Он чувствует металл внутри себя. Он пытался выковырять его штыком. Мы нашли его в болоте без сознания. Пришлось срочно менять блок питания. Как биологический контейнер — он бесценен. Жаль, что скоро сдохнет…»

Звонарев читал, и голос его срывался. Женщины выли в голос. Картина вырисовывалась чудовищная. Степана, полностью лишенного связи с миром через звук, превратили в блуждающий ретранслятор. Его гоняли по лесам как подсадную утку. По сигналу от его рации наши наводчики вычисляли квадрат и били по своим же. А он, глухой и немой, чудом выживал под этими обстрелами, не понимая, что он сам и есть наводчик смерти.

Последние страницы были написаны рукой Степана. Корявые, прыгающие буквы. Он писал умирающему немцу, видимо, найденным огрызком карандаша.

«Я убил их. Я понял, когда увидел звезды на шапках. Я разорвал провод зубами. Я перестал ходить. Я закопал себя в землю на три дня, чтобы сигнал пропал. Потом я пошел обратно. Я собирал их награды. Я хотел принести их к нашему колодцу. Чтобы лед растаял. Ульяна, вода живая. Я же обещал. Я вернулся. Я не предатель. Я просто не мог говорить. Прости меня. Я очень хотел пить вашу воду. И услышать твой голос. Но я ничего не слышу. Только звон. Только гул. Только цифры в голове. Я устал. Я иду домой».

Когда чтение закончилось, над деревней стояла такая тишина, какой не было даже на войне. Случилось то, чего не смогли сделать ни власть, ни страх. Люди, только что готовые растерзать «чужака», падали на колени. Не перед покойником — перед правдой, от которой выворачивало душу.

Федя-тракторист первым снял шапку. Его здоровенная лапа дрожала, когда он перекрестился левой, единственной рукой. Гнутов стоял белый как мел. Его никто не держал, но он не мог сдвинуться с места.

Ульяна поднялась с колен. Она подошла к срубу колодца, зачерпнула ладонью ледяную воду и поднесла к губам Степана. Ей показалось — или она очень хотела, чтобы это было правдой — что его окаменевшие губы чуть дрогнули. Словно он все-таки сделал глоток. Глоток живой воды из своего дома.

Звонарев отвернулся. Ему нужно было составлять протокол, звонить в район, писать рапорт, арестовывать Гнутова. Много бумажной, казенной волокиты. Но прежде всего он подошел к опозоренному председателю, снял с его плеча ружье и спокойно, без злобы сказал:

— А теперь расскажи, гражданин Гнутов, зачем ты отправил похоронку на живого человека в сорок третьем, чтобы завладеть его домом и сосватать его невесту. И молись, чтобы этот немой колодец тебя не проклял. Он и так на тебя смотрит.

И действительно, все увидели: вода в темном срубе, только что принявшая тело, вдруг пошла кругами, словно кто-то могущественный и невидимый выдохнул со дна. И пошла рябь, и зазвенела тишина в ушах.

Деревня Глухари, забытая богом и райцентром, в эту ночь не спала. Люди стояли у колодца Клюевых до самого рассвета. А когда солнце брызнуло красным золотом по макушкам елей, все увидели, как вода в колодце стала спокойной и чистой, как слеза младенца. И каждый, кто заглядывал вниз, видел там свое отражение. Но отражение Степана исчезло. Он ушел туда, откуда пришел — в глубину, в землю, которую копал своими руками, в исток живой воды.

И только Ульяна слышала, как глубоко-глубоко под землей бьется сердце. Тук-тук. Тик-тик. Точка-тире. Живой.

Вечный.