ПЕТУШИНОЕ СЛОВО. Несгибаемый председатель волисполкома и гроза местных кулаков скрывал от всех позорную тайну: он до ледяного пота боялся обычных петухов

Матвей Беспалый проснулся за секунду до того, как мир раскололся надвое.

Он лежал, уткнувшись носом в жесткую наволочку, пахнущую щелоком и казенным сукном, и слушал, как за бревенчатой стеной волисполкома наливается рассветом тишина. Тишина была густой, как сметана, и такой же обманчивой. Матвей знал: сейчас она кончится.

И она кончилась.

— Ку-ка-ре-ку-у-у!

Звук вонзился в утренний воздух, как штопор в пробку. Матвей дернулся всем телом, скатился с топчана и, не разбирая дороги, босой, в исподнем, рванул в угол. Там он сел на корточки, обхватил голову руками и стал мелко, по-собачьи подвывать.

— Нет… нет… не сейчас… замолчи, Христа ради…

Петух за окном — обычный рябой горлопан с соседского двора — пропел еще раз, победно и звонко, и умолк, довольный произведенным эффектом. Матвей просидел в углу еще минуты три, пока сердце не перестало колотиться где-то в горле. Потом осторожно встал, подошел к мутному зеркалу и долго смотрел на свое отражение. Из стекла на него глядел человек лет тридцати, с лицом, которое война и власть выдубили до состояния старой подметки. Глаза запали, скулы выпирали, а поперек лба, там, где у нормальных людей бывают морщины раздумий, у Матвея залегла глубокая борозда страха.

— Председатель волисполкома, — сказал он своему отражению шепотом. — Гроза кулачья. Гроза…

Отражение скривилось в горькой усмешке.

Тайна Матвея Беспалого была из тех, что не расскажешь никому. Ни жене (сбежала еще в шестнадцатом с проезжим фельдшером), ни товарищам по партии, ни тем более комиссару из ЧК, который на днях должен был нагрянуть с проверкой. Тайна была проста и чудовищна одновременно: председатель волисполкома до судорог, до ледяного пота, до полного остолбенения боялся петухов.

Обычных петухов. С перьями, гребнем и привычкой орать на рассвете.

Началось это давно, еще в детстве, когда цыганка на ярмарке в Задонске взяла его, семилетнего Мотю, за руку и, глядя куда-то сквозь него мутными от старости глазами, прошамкала: «Пуля тебя не возьмет, сабля не достанет, а умрешь ты, касатик, от красного петуха». И засмеялась беззубым ртом, и ушла в толпу, а семилетний Мотя запомнил. Намертво.

С тех пор каждый петушиный крик был для него как удар хлыста. В пятнадцатом, под Перемышлем, он спокойно ходил в штыковые, а однажды, услышав, как на биваке заорал чей-то трофейный кохинхин, упал в обморок. Фельдфебель потом сказал: «Это у тебя, Беспалый, контузия особая, нервная». Матвей не спорил. Пусть лучше контузия, чем правда.

И вот теперь, в девятнадцатом году, когда он возглавлял волостную советскую власть и должен был являть собой образец несгибаемой воли, проклятая птица преследовала его повсюду.

В дверь забарабанили.

— Матвей Лукич! Вставайте! Там этот… из уезда телефонирует!

Матвей сунул ноги в сапоги, накинул френч и вышел в коридор. Там уже толпился народ: секретарь Прошка с неизменной чернильной кляксой на носу, делопроизводительница Нюра с поджатыми губами и какой-то мужик в армяке, пришедший по делу о земле.

— Чего орешь? — хмуро спросил Матвей у Прошки. — Что за спешка?

— Так я не ору, — обиделся секретарь. — Я докладываю. Из уезда сказали: комиссар Терентьев завтра к нам выезжает. С ревизией. Проверять, как у нас продразверстка и культурная работа.

Матвей поморщился. Комиссар Терентьев был человеком новым, присланным из губернии, и про него ходили слухи, что он шутить не любит. Говорили, что он может по одному взгляду определить, кто есть скрытый контрик, а кто просто дурак. И то, и другое в деревне имелось в изобилии.

— Ладно, — сказал Матвей. — Готовьте бумаги. Нюра, чтоб все протоколы были подшиты. Прошка — насчет хлебных поставок сведи цифры, чтоб комар носа не подточил. А я пойду… пройдусь по хозяйству.

Под «хозяйством» он подразумевал обход деревни, во время которого можно было не видеть бумаг и не слышать телефонных звонков. На самом деле ему просто хотелось на воздух — подальше от духоты исполкомовских стен и от мыслей о петушином крике, который все еще стоял у него в ушах.

Глава вторая. В которой Лука Жилин пьет чай и вынашивает план

На другом конце деревни, в добротном доме с резными наличниками, пил чай Лука Жилин. Пил он его из блюдца, держа блюдце на растопыренных пальцах, дул на кипяток и смотрел в окно. Вид из окна открывался невеселый: огород, покосившийся плетень, а за плетнем — дорога, по которой как раз шагал председатель Беспалый, заложив руки за спину и глядя под ноги.

Лука хмыкнул.

— Гляди-ка, Ксюша, — сказал он жене, не оборачиваясь. — Власть наша пошла воздухом дышать. Ступает осторожно, ровно по минному полю. И все время по сторонам озирается. Чего он там высматривает, как думаешь?

Ксения, полная женщина с усталым лицом, перетирала горшки у печи и не ответила. Она давно привыкла, что муж разговаривает сам с собой, и не видела смысла в эти разговоры встревать.

— Я тебе скажу, чего он высматривает, — продолжал Лука, делая глоток. — Он петухов высматривает.

Ксения на секунду замерла с горшком в руках, но промолчала.

— Ты мне не веришь, а я тебе точно говорю, — Лука поставил блюдце на стол и повернулся к жене. — Я за ним три месяца наблюдаю. У него, Ксюша, болезнь. Он петухов боится. Как увидит — весь белый становится и начинает заикаться. А если петух заорет — вообще труба. Может спрятаться. Один раз я видел, как он от Прошкиного кочета в крапиву сиганул. Председатель! В крапиву!

Ксения пожала плечами:

— Может, у человека контузия? Ты, Лука, тоже на фронте был, знаешь, какие нервы у людей бывают.

— Контузия, говоришь? — Лука хитро прищурился. — А что, если нам эту контузию… использовать?

— В каком смысле? — Ксения наконец обернулась.

Лука Жилин был в деревне человеком особым. В восемнадцатом, когда национализировали его мельницу, он не стал спорить и махать обрезом, как другие кулаки. Он пришел в волисполком, положил ключи на стол и сказал: «Берите, товарищи. Мельница теперь народная, а я человек маленький, буду при ней сторожем». И стал. И улыбался так, что ни одна собака не могла понять, что у него на уме. Кто-то считал его сломленным, кто-то — хитрецом, а кто-то просто дураком. Последнее было самым большим заблуждением.

— В таком смысле, Ксюша, — Лука снова взял блюдце, — что власть нашу председательскую можно без единого выстрела под корень извести. Не нужны нам ни восстания, ни заговоры. Мы его по-другому достанем.

— Как?

— А вот это, душа моя, я пока и сам до конца не придумал. Но направление мысли правильное. Петух… петух — это ключ.

Лука допил чай, вытер усы рушником и вышел во двор. Там, в дальнем углу, у него был устроен тайный загон, о котором знали только он да его младший брат Ефим, приехавший на побывку после ранения. В загоне, переступая мощными лапами и кося на хозяина янтарным глазом, расхаживал Архистратиг.

Это был петух. Но не просто петух, а чудовище в перьях. Ростом с добрую индейку, с грудью, как кузнечный мех, и гребнем, алеющим, как знамя восстания. Лука купил его полгода назад у проезжего македонца, который вез птицу аж из-под самого Царьграда и клялся, что порода эта — султанская, выведенная специально для петушиных боев. Архистратиг стоил Луке двух золотых червонцев, но стоил каждого из них. Характер у птицы был — чистый порох. Он не кукарекал, а ревел. Он не ходил, а шествовал. Он не клевал зерно, а пожирал его. И, что самое главное, он был обучен бросаться на людей по условному свисту.

Лука подошел к загону, и Архистратиг, узнав хозяина, издал низкое утробное клокотание.

— Здравствуй, пернатый друг, — ласково сказал Лука. — Кажется, у нас с тобой скоро будет работа.

Петух склонил голову набок, будто понимая, и сверкнул глазом. Лука улыбнулся и начал насвистывать.

Глава третья. В которой приезжает комиссар и начинается съезд

Комиссар Терентьев прибыл на следующий день к вечеру. Прибыл он не один, а с отрядом из трех человек, на дребезжащем «форде», который пугал деревенских собак и заставлял баб креститься. Сам комиссар оказался человеком молодым, лет двадцати пяти, с лицом бледным, как у семинариста, и глазами серыми, цепкими, все подмечающими. Одет он был в кожанку, перетянутую ремнями, и хромовые сапоги, начищенные до зеркального блеска. Матвей, встречая его у крыльца волисполкома, сразу почувствовал себя неловко: его собственный френч был в пятнах, а сапоги не видели ваксы с прошлого года.

— Товарищ Беспалый? — комиссар коротко кивнул. — Терентьев. Уполномочен произвести инспекцию волости. Докладывайте обстановку.

Матвей начал докладывать, сбиваясь и путаясь в цифрах. Комиссар слушал молча, и от этого молчания Матвею становилось только хуже. Вдруг со стороны площади донесся петушиный крик. Обычный, далекий, но Матвей на полуслове осекся, вздрогнул и замолчал.

— Что с вами? — спросил Терентьев.

— Ничего… горло пересохло. Прошу в помещение, товарищ комиссар.

Комиссар еще раз пристально посмотрел на председателя, но ничего не сказал.

Назавтра был назначен уездный съезд Советов. Точнее, не уездный, а расширенное волостное собрание с представителями от соседних деревень, но Прошка в разосланных телеграммах назвал его «съездом» для важности. Народу набилось в здание бывшей земской управы человек пятьдесят. Пахло махоркой, кислыми полушубками и напряжением. На повестке дня стояло три вопроса: продразверстка, мобилизация и борьба с дезертирством. Матвей занял председательское место за столом президиума, покрытым кумачовой скатертью. Рядом сел комиссар Терентьев, за ним — Прошка с протоколом и еще двое активистов.

Лука Жилин сидел в заднем ряду, скрестив руки на груди и благодушно улыбаясь. Под лавкой у его ног стояла большая корзина, накрытая рядном. Корзина иногда вздрагивала, но в общем гаме никто этого не замечал.

— Товарищи! — начал Матвей, и голос его дал петуха. Он прокашлялся и начал снова. — Товарищи! В тяжелое время живем. Контрреволюция поднимает голову. Кулачье прячет хлеб. Дезертиры бегут в леса. Но мы…

Он говорил заученные фразы, все время косясь на комиссара, который сидел с каменным лицом. Собрание слушало вполуха. Мужики переминались с ноги на ногу, бабы шептались. Матвей перешел ко второму вопросу, потом к третьему…

И тут Лука Жилин сделал свое дело.

Он незаметно сдернул рядно с корзины, приоткрыл крышку и тихо свистнул. Архистратиг вылетел из корзины, как черт из табакерки, и в три взмаха крыльев оказался на столе президиума.

На секунду в зале повисла мертвая тишина. Все увидели невероятных размеров птицу, которая стояла посреди кумачовой скатерти, выпятив грудь, и медленно поворачивала голову, оглядывая собравшихся.

А потом Архистратиг закричал.

Это не было обычное «кукареку». Это был трубный глас, от которого зазвенели стекла в окнах и осыпалась штукатурка с потолка. Мужики в первых рядах шарахнулись назад, опрокидывая лавки. Бабы завизжали. Прошка выронил чернильницу, и по протоколу расплылась жирная клякса. Комиссар Терентьев вскочил, хватаясь за кобуру.

А Матвей Беспалый, председатель волисполкома, гроза кулачья, строитель новой жизни, — Матвей Беспалый взвизгнул тонко, по-заячьи, и нырнул под стол.

Петух между тем расправил крылья и издал еще один вопль. Он явно чувствовал себя хозяином положения. Комиссар, уже вытащивший наган, замер в нерешительности: стрелять в птицу посреди заседания было как-то… нелепо.

— Беспалый! — рявкнул он. — Вы где? Вы что себе позволяете?

Из-под стола донеслось сдавленное:

— Уберите его… уберите… красный петух…

— Какой еще красный петух? — Терентьев окончательно растерялся. — Это же просто курица! Вернее, петух!

В зале началась паника. Кто-то лез в окно, кто-то крестился, кто-то кричал, что это знамение. Архистратиг, наслаждаясь эффектом, вспрыгнул на спинку стула, смахнул крылом графин с водой и принялся клевать разбросанные бумаги.

Лука Жилин, сидя в заднем ряду, смотрел на все это с выражением глубочайшего удовлетворения. Его план работал.

Происходящее прекратил молодой парень из отряда Терентьева. Он попросту накинул на петуха свой полушубок, сгреб птицу в охапку и, невзирая на яростное клекотание, вынес из зала. Архистратиг бился в полушубке, как пойманный бес, но вырваться не мог.

Тишина наступила не сразу. Люди приходили в себя, поправляли одежду, поднимали опрокинутые лавки. Комиссар Терентьев стоял у стола президиума, и на скулах его ходили желваки.

— Товарищ Беспалый, — сказал он ледяным голосом. — Вылезайте. Собрание продолжается.

Матвей вылез из-под стола. Лицо его было белым, как кумачовая скатерть, на которой только что стоял Архистратиг. Он попытался что-то сказать, но губы не слушались.

— Я… это… временное недомогание… контузия…

— Заседание объявляется закрытым, — отчеканил Терентьев. — А с вами, товарищ Беспалый, у меня будет отдельный разговор.

Лука Жилин, выходя из управы, подмигнул своему брату Ефиму, который караулил у дверей:

— Видал? А это только первый раунд.

Глава четвертая. В которой страх Матвея растет, а Лука идет ва-банк

После съезда Матвей не спал трое суток.

Комиссар Терентьев поселился в соседней комнате и теперь наблюдал за каждым шагом председателя. Официально — проводил ревизию. Неофициально — ждал объяснений. Но что мог объяснить Матвей? Что он боится петухов из-за старой цыганки? Что каждая птица с гребнем кажется ему вестником смерти? Что он готов выдержать любое кулацкое восстание, но не готов выдержать крик петуха?

Он попытался взять себя в руки. Первые два дня после съезда он ходил с нарочито бодрым видом и даже попытался провести совещание по продразверстке. Но на третий день все началось снова.

Сначала петух оказался в бане. Матвей, решив попариться после нервного потрясения, открыл дверь в предбанник и увидел Архистратига, который сидел на лавке и чистил перья. Как он туда попал — одному Богу известно. Матвей молча закрыл дверь и ушел, так и не помывшись.

На следующий день петух ждал его в сенях волисполкома. Матвей, войдя с улицы, услышал знакомое клокотание и, не раздумывая, выпрыгнул обратно, разбив лбом стекло в двери. Комиссар Терентьев, ставший свидетелем этой сцены, только покачал головой и записал что-то в блокнот.

А еще через день Архистратиг взлетел на колокольню.

Это было уже слишком. Петух стоял на самой верхушке, у креста (который пока не сняли, потому что руки не дошли), и орал на всю округу. Орал он долго, часа два, и каждый его крик отдавался у Матвея в голове набатным колоколом. Он заперся в своей комнате, заложил окна подушками, но крик проникал сквозь бревна. К вечеру председатель был близок к помешательству.

Терентьев вызвал его для разговора.

— Товарищ Беспалый, — начал комиссар, глядя на Матвея в упор, — я наблюдаю за вами уже несколько дней. Я вижу, что вы находитесь в состоянии крайнего нервного возбуждения. Вы шарахаетесь от домашней птицы, прячетесь под стол во время заседаний, бьете стекла. Я обязан спросить: вы не находитесь ли под влиянием контрреволюционных элементов?

— Я? — Матвей поднял красные от бессонницы глаза. — Я за революцию! Я за советскую власть! Я в германскую войну…

— Знаю, знаю, — перебил Терентьев. — Но ваше поведение подрывает авторитет власти. Вчера на деревне бабы говорили, что в председателя вселился бес. Пьяные мужики обсуждают, что скоро конец света. А все почему? Потому что вы, товарищ председатель, не можете совладать с собой при виде петуха. Это, знаете ли, подозрительно.

Матвей молчал.

— Я не буду пока докладывать в губернию, — продолжал комиссар. — Но даю вам три дня. Приведите себя в порядок. Установите нормальную работу. Иначе я буду вынужден поставить вопрос о вашем соответствии должности. Все.

Терентьев вышел, а Матвей остался сидеть в кресле, глядя в одну точку. Где-то далеко, на другом конце деревни, Архистратиг снова подал голос. Матвей вздрогнул, но не спрятался. Вместо этого он встал, подошел к сейфу и достал из него шашку и пулеметную ленту, оставшуюся еще с тех пор, когда он командовал отрядом самообороны.

— Значит, так? — сказал он вслух. — Значит, война?

Лука Жилин между тем праздновал успех. Он сидел у себя дома, угощал брата Ефима самогоном и довольно потирал руки.

— Видал, Ефим, как оно работает? Никаких тебе восстаний, никакой крови. Простой петух делает то, чего не смогли сделать все кулацкие заговоры вместе взятые. Советская власть трещит по швам, потому что ее предводитель боится курицы!

— Петуха, — поправил Ефим.

— Один черт. Главное — результат. Комиссар уже косо смотрит на Беспалого. Еще немного, и его снимут. А на его место… — Лука многозначительно замолчал.

— Тебя поставят? — усмехнулся Ефим.

— Меня или кого другого — неважно. Важно, что этот уйдет. И мельницу, глядишь, вернем, и прочее хозяйство. Только надо дожать. Еще два-три таких выступления Архистратига, и Матвей сам сбежит, роняя тапки.

— А если не сбежит? Если они Архистратига поймают и… того?

— Не поймают, — уверенно сказал Лука. — Архистратиг — птица умная. Он у меня специально обучен скрываться. Я его натаскал: свистнешь три раза — он прячется в овраге. Свистнешь пять — возвращается. Это тебе не просто петух, это диверсант!

Лука засмеялся, но в его смехе слышалось что-то нервное. Он сам не ожидал, что шутка зайдет так далеко. Деревня гудела. Авторитет власти действительно падал. Мужики уже открыто гоготали над председателем, а слово «петух» стало в деревне чем-то вроде неприличного ругательства. Лука чувствовал себя кукловодом, который дернул за ниточку — и весь театр пошел вразнос.

Но кукловод, дернувший за ниточку, должен помнить: куклы иногда начинают жить своей жизнью.

Глава пятая. В которой объявляется смертный бой

На четвертую ночь после съезда Матвей Беспалый вышел на крыльцо волисполкома. Он был одет в старую гимнастерку, на поясе висела шашка, через плечо — пулеметная лента, а в руках он держал винтовку. Глаза его горели лихорадочным огнем. Он не спал уже почти неделю, и теперь, на грани нервного истощения, принял окончательное решение.

— Граждане! — закричал он в темноту. — Товарищи! Просыпайтесь!

В окнах начал загораться свет. Захлопали калитки, залаяли собаки. Деревня, привыкшая за эти дни к странностям председателя, на этот раз почувствовала: происходит что-то из ряда вон.

Первыми на площадь прибежали Прошка с Нюрой, потом подтянулись мужики, многие прямо в исподнем, но при вилах и топорах — на всякий случай. Последним, застегивая на ходу кожанку, вышел комиссар Терентьев.

— Беспалый! — крикнул он. — Что происходит? Я требую объяснений!

Матвей повернулся к толпе. Лицо его было страшно: бледное, с черными кругами под глазами, но в то же время одухотворенное, как у пророка.

— Товарищи! Я обращаюсь к вам как к сознательным гражданам! Наша деревня в опасности! Среди нас завелся враг. Хитрый, коварный, пернатый враг! Он подрывает устои советской власти! Он сеет панику! Он — мировой капитал в перьях!

Толпа загудела. Кто-то засмеялся, решив, что председатель шутит. Кто-то покрутил пальцем у виска.

— Вы смеетесь? — Матвей поднял винтовку. — А знаете ли вы, что эта птица — не простая? Что она обучена? Что она — орудие в руках контрреволюции? Я, председатель волисполкома Матвей Беспалый, объявляю Архистратига вне закона! Я призываю всех честных граждан выйти на его поимку! Смертный бой — пернатому гаду!

На площади повисла тишина. Потом кто-то из задних рядов крикнул:

— А чего ж ты сам его не поймаешь, Матвей Лукич? Боишься?

— Я? Боюсь? — Матвей дернулся. — Я ничего не боюсь! Я поведу вас в бой! Я лично…

— Да он же от курицы шарахается! — заорал другой голос. — Какой из него командир?

В толпе засмеялись уже в открытую. Ситуация становилась абсурдной. Председатель с пулеметной лентой через плечо и шашкой на боку стоял посреди площади и призывал к войне с петухом, а деревня, которой надоела продразверстка, надоели мобилизации, надоел страх, — деревня радостно гоготала, видя в этом редкое развлечение.

И тут случилось то, что перевело ситуацию из абсурдной в опасную.

Архистратиг, привлеченный шумом и светом, вышел из-за угла. Он прошествовал через площадь, как император, и остановился прямо напротив Матвея. Луна осветила его огромный силуэт — распушенный хвост, гордо поднятую голову, алый гребень, горящий в ночи, как факел.

Матвей, увидев птицу, побледнел еще больше. Руки его затряслись. Винтовка пошла ходуном.

— Вот он! — прохрипел он. — Хватайте его! Вяжите!

Но никто не двинулся с места. Мужики смотрели на эту сцену, затаив дыхание. Председатель и петух стояли друг напротив друга, как два дуэлянта. Архистратиг склонил голову набок, сверкнул глазом и вдруг издал короткое клокочущее «ко-о-о». В этом звуке слышалось презрение.

Матвей не выдержал. С диким воплем он бросился вперед, размахивая винтовкой, как дубиной. Архистратиг ловко увернулся и взлетел на крышу ближайшей избы. Матвей, промахнувшись, врезался в плетень и запутался в пулеметной ленте.

Толпа взревела от хохота.

— Ату его! — кричали одни.

— Дави гада! — вторили другие.

Кто-то уже тащил вилы, кто-то — рыболовную сеть, кто-то — просто палку. Начиналась облава. Пьяные мужики носились по деревне, опрокидывая кадки и пугая кур. Архистратиг перелетал с крыши на крышу, неуловимый и величественный. Матвей, выбравшись из плетня, бежал впереди всех, размахивая шашкой и выкрикивая лозунги.

Комиссар Терентьев стоял на крыльце и смотрел на этот хаос круглыми глазами.

— Я сошел с ума, — тихо сказал он. — Или они все сошли с ума. Или я сплю.

Он ущипнул себя за руку. Было больно. Значит, не спал.

— Товарищ Терентьев! — к нему подбежал запыхавшийся Прошка. — Что делать? Там председатель на колокольню лезет! Говорит, что будет оттуда стрелять по петуху из пулемета! Но пулемета у нас нету!

— Остановить! — рявкнул Терентьев. — Немедленно остановить это безобразие!

Но остановить уже было нельзя. Деревня, выпустившая пар, вошла в раж. Никто уже не помнил, с чего началось; все просто гонялись за петухом, и каждому казалось, что это самое веселое приключение за последние пять лет.

Лука Жилин, прячась в тени забора, с ужасом смотрел на происходящее. Он хотел пошатнуть авторитет Матвея, но не хотел тотального хаоса. Он хотел подорвать власть Беспалого, но не хотел, чтобы вся деревня превратилась в сумасшедший дом. Он свистнул три раза — условный сигнал, по которому Архистратиг должен был спрятаться в овраге. Но петух, взбудораженный погоней, не слушался. Он взлетел на крышу старой, покосившейся избы, стоявшей на краю деревни, и, усевшись на коньке, издал победный крик.

А внизу, под этой избой, один из мужиков, размахивая факелом, неловко оступился. Факел выпал из его рук и закатился в кучу соломы, сваленной у стены. Солома вспыхнула мгновенно. Сухое дерево занялось через минуту.

— Пожар! — закричал кто-то. — Горим!

И тогда Матвей Беспалый, карабкавшийся на соседнюю крышу с шашкой в зубах, увидел огонь.

В его воспаленном мозгу все сошлось в одну точку. Цыганка. Красный петух. Предсказание. Огонь на крыше, а на коньке — петух, освещенный пламенем, — именно красный, кроваво-красный в отсветах пожара.

— КРАСНЫЙ ПЕТУХ! — заорал Матвей нечеловеческим голосом. — СМЕРТЬ МОЯ ПРИШЛА!

Он разжал руки, скатился с крыши и, пробежав несколько шагов, с разбегу прыгнул в пожарную бочку с водой, стоявшую у соседнего дома. Прыгнул он туда вниз головой, в сапогах, с шашкой и в пулеметной ленте. Бочка была глубокая, вода — ледяная. Матвей ушел на дно, и только пузыри пошли.

Глава шестая. В которой Лука спасает детей, а петух спасает Луку

Первым к горящей избе прибежал Лука.

Он бежал, не чуя ног, потому что знал: в этой избе живет вдова Марфа с тремя ребятишками. Архистратига он уже не видел, не думал о нем — перед глазами стоял только огонь, лижущий сухие бревна.

— Марфа! — заорал он. — Марфа, вылазь!

Дверь распахнулась, и на пороге появилась вдова с младшим ребенком на руках. Двое других жались к ее юбке.

— Лукерья-то где? — крикнул Лука. — Старшая где?

— Там! — Марфа махнула рукой в сторону горящей пристройки. — За козой побежала!

Лука выругался и, не раздумывая, бросился в огонь.

Он нашел девчонку в дальнем углу — она пыталась отвязать упирающуюся козу, которая блеяла и не желала выходить из ставшего привычным стойла. Лука схватил девчонку в охапку, пинком вышиб козу в дверь и, пригибаясь под горящими балками, рванулся наружу.

Выскочил он за секунду до того, как крыша рухнула.

На улице уже собралась толпа. Пожар тушили всем миром — таскали ведра, растаскивали горящие бревна баграми. Комиссар Терентьев, скинув кожанку, встал в цепочку и передавал ведра наравне со всеми. Матвея Беспалого, мокрого, трясущегося, с разбитой головой, вытащили из бочки и усадили на завалинку. Он был в сознании, но ничего не говорил — только смотрел остановившимися глазами на огонь.

Лука, черный от копоти, с тлеющим рукавом, вынес девчонку и передал матери. Потом отошел в сторону, сел на землю и закашлялся.

К нему подошел Терентьев.

— Товарищ Жилин? — комиссар посмотрел на него новым взглядом. — Это вы вынесли ребенка?

— Я, — прохрипел Лука.

— Я видел, — Терентьев помолчал. — Вы действовали как герой. Я буду ходатайствовать о вашем поощрении.

Лука ничего не ответил. Ему было не до поощрений. Он смотрел на догорающий дом, на суетящихся людей, на Матвея, который сидел с перекошенным лицом и тряс сломанной ногой, — и чувствовал внутри пустоту.

Шутка кончилась. Архистратиг, его орудие, его живая бомба, исчез. То ли сгорел, то ли убежал в лес. А вместе с ним исчез и смысл всего предприятия. Лука добился того, чего хотел: Беспалый был уничтожен, раздавлен, превращен в посмешище. Но теперь, глядя на всхлипывающую вдову и ее детей, Лука не чувствовал торжества.

Где-то на краю деревни, в кустах бузины, Архистратиг чистил опаленные перья. Он был жив, только слегка подпалил хвост. Птица встряхнулась, огляделась и, убедившись, что погони нет, зашагала в сторону леса. Она выполнила свою миссию — какую именно, петух не знал, но чувствовал, что пора уходить.

Глава седьмая. В которой наступает утро

Утро наступило серое, туманное, пахнущее гарью. Пожар потушили, но запах горелого дерева еще долго висел над деревней. Матвей Беспалый лежал в фельдшерском пункте со сломанной ногой и сотрясением мозга. Комиссар Терентьев сидел в волисполкоме и писал доклад в губернию. Доклад был длинным и путаным: он пытался объяснить, что председатель волости временно выбыл из строя по причине нервного расстройства, вызванного… Тут Терентьев останавливался и долго думал, что же написать. «Вызванного злостными действиями неустановленной домашней птицы»? Нет, это звучало бредово. В конце концов он ограничился общей фразой о переутомлении и временном отстранении.

Лука Жилин сидел на завалинке своего дома. На коленях у него лежал Архистратиг. Петух нашелся под утро — он сам пришел к хозяйскому крыльцу, хриплый, грязный, но гордый. Лука гладил его по голове, и петух, закрыв глаза, тихо клекотал от удовольствия.

— Вот так, пернатый, — тихо говорил Лука. — Советскую власть мы с тобой чуть не свергли. Жаль, никто не поверит.

Архистратиг открыл глаз, посмотрел на хозяина и, кажется, пожал плечами. Если петухи умеют пожимать плечами.

— Ты, главное, скажи, — продолжал Лука, — оно того стоило? Мы с тобой Беспалого сковырнули. А дальше что? Думаешь, новый председатель лучше будет? Может, и лучше. А может, еще хуже. Революция, брат, такая штука: сковырнешь одного — на его место десять придет.

Петух молчал.

— И вот что я тебе скажу, — Лука поднял птицу на уровень глаз. — Я сегодня ночью, когда из огня девчонку тащил, понял одну вещь. Я ведь не хуже их. Нет, не хуже. Я тоже могу… это самое… для людей. А мельница — что мельница? Мельницу новую построим. Жизнь, она, знаешь, как ты — упрямая. Сгорит — отстроится. Клюнут — отряхнется и дальше пойдет.

Из-за угла вышел Ефим с ведром.

— Лука, ты с кем разговариваешь?

— С Архистратигом.

— А… — Ефим поставил ведро. — И что он тебе отвечает?

Лука усмехнулся.

— Говорит, что революция продолжается. Но теперь мы в ней на другой стороне.

— На какой?

— На стороне тех, кто тушит пожары, а не разжигает их.

Ефим подумал и кивнул. Он не все понял, но спрашивать дальше не стал. Брат у него был странный — то ли мудрец, то ли дурак, то ли и то, и другое сразу. С таким не поспоришь.

В доме волисполкома комиссар Терентьев дописал доклад, поставил точку и откинулся на спинку стула. Потом подошел к окну и долго смотрел на улицу. Деревня просыпалась. Шли бабы с ведрами, мычали коровы, лаяли собаки. Где-то далеко, у леса, закричал петух.

Терентьев вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

— Привыкай, товарищ комиссар, — сказал он сам себе. — Ты в деревне. Тут без петухов нельзя.

И вдруг, неожиданно для себя, улыбнулся.

Глава восьмая, и последняя. Петушиное слово

Через месяц Матвей Беспалый, закованный в гипс, уезжал из деревни. Его сняли с должности и переводили в уезд — заведовать каким-то складом. Перед отъездом он сидел на телеге, мрачный, похудевший, и смотрел на деревню, которая его опозорила.

К телеге подошел Лука.

— Матвей Лукич, — сказал он негромко. — Проститься хочу.

Беспалый скривился:

— Пришел позлорадствовать?

— Нет. Пришел сказать, что я того… жалею.

— О чем?

— О том, что так вышло. Я ведь это все начал. Ну, с петухом.

Матвей долго смотрел на Луку. В его глазах что-то мелькнуло — то ли понимание, то ли обида, то ли застарелая боль.

— Я знал, — сказал он наконец. — Знал, что это ты. С самого начала знал. Я, может, и дурак, но не настолько. У тебя, Жилин, единственного во всей округе такая птица водилась.

Лука опешил:

— Знали? И молчали?

— А что мне было делать? — Матвей горько усмехнулся. — Признаться, что я петухов боюсь? Что меня цыганка в детстве прокляла? Что я, боевой офицер, под стол прячусь? Нет, Жилин. Это была моя война. И я ее проиграл. Но ты не радуйся. У каждого свой красный петух найдется.

Он дернул вожжи, и телега тронулась. Лука остался стоять посреди дороги.

— Погодите! — крикнул он вдруг. — Матвей Лукич!

Телега остановилась.

— Я вам Архистратига отдам.

— Чего? — Матвей обернулся.

— Отдам, — Лука шагнул ближе. — Забирайте с собой. В уезд. Будет у вас… ну, как напоминание. Что страх можно победить. Я так думаю.

Матвей смотрел на него, и на его лице медленно проступало что-то похожее на уважение.

— А знаешь, Жилин… — он замялся. — Присылай своего Архистратига. Посмотрим, кто кого.

Телега уехала, оставив за собой облако пыли. Лука вернулся домой, взял петуха под мышку и пошел в волисполком — сдавать дела новому председателю, которым оказался тот самый молодой парень из отряда Терентьева.

Войдя в кабинет, он увидел комиссара, который паковал чемодан.

— Уезжаете, товарищ Терентьев?

— Уезжаю. Закончил проверку. Знаете, товарищ Жилин, я многое повидал за эти годы. И восстания, и заговоры, и саботаж. Но такое… — он покачал головой. — Такое вижу впервые. Петух как орудие политической борьбы! Это, знаете ли, тянет на диссертацию.

— На диссертацию? — не понял Лука.

— Ну, на научную работу. Если бы я был ученым, я бы написал труд «Петушиное слово как фактор дестабилизации сельских советов». Смешно?

— Смешно, — согласился Лука.

Терентьев закрыл чемодан, надел фуражку и вдруг, понизив голос, сказал:

— А знаете, Жилин, я ведь в докладе не все написал. Не написал я про вас. Про то, что это вы петуха подкидывали.

Лука похолодел:

— Почему?

— Потому что вы ребенка из огня вынесли. А человек, который спасает детей, заслуживает второго шанса. Но учтите, — Терентьев посмотрел строго, — это аванс. Отработаете — будете жить спокойно. Нет — разговор будет другой.

Он вышел, сел в свой дребезжащий «форд» и уехал. А Лука остался стоять в пустом кабинете, прижимая к груди Архистратига. Петух, почувствовав волнение хозяина, тихо клокотнул.

— Ничего, пернатый, — прошептал Лука. — Прорвемся. Мы с тобой теперь, можно сказать, на службе у советской власти. Почетной. Пожарной.

Архистратиг ничего не ответил. Он смотрел в окно, где над крышами поднималось солнце — красное, как петушиный гребень, огромное, как будущее, в которое никто из них пока не умел заглядывать.

А по деревне тем временем уже ползли слухи. Бабы у колодца шептались, что старого председателя сгубило «петушиное слово» — то ли проклятие, то ли заговор, то ли просто Божье знамение. Мужики спорили: одни говорили, что Беспалый был контуженный, другие — что «с придурью», третьи — что его петух заклюет до конца дней. И никто не знал правды.

Потому что правда, как часто бывает, была слишком нелепой, чтобы в нее поверить.

Да и Архистратиг, если бы умел говорить, рассказал бы все совсем по-другому.

Конец

P.S. Архистратиг прожил еще три года и умер своей смертью в уездном городе, при складе, которым заведовал бывший председатель Матвей Беспалый. Говорят, перед смертью петух пропел так громко, что слышно было в соседней губернии. Но это уже совсем другая история.