1975 год. Он ворвался в избу с обрезом и потребовал миллион, а ему велели снять сапоги и починить ступеньку. В этой деревне даже менты не поняли, кто кого взял в заложники

Деревня Медвежий Угол даже на картах-километровках значилась бледной, едва заметной точкой, которую картографы, кажется, ставили, стыдливо отводя глаза. Дорога сюда заканчивалась весной — раскисала в непролазную глиняную кашу, а зимой начиналась — да и то, только для тех, кто умел читать следы на снегу и не боялся волков. Автолавка, это божество советской глубинки, сюда не заглядывала принципиально. Водитель Петрович говорил, что у него «амортизаторы не казенные, чтобы душу вытрясать на ухабах». Поэтому жили тут по принципу «Бог подаст», и Бог, надо сказать, подавал, но очень скромно.

В этот стылый октябрьский день, когда небо висело над крышами серым мокрым войлоком, в деревню вошла беда. Она не шумела. Она просто возникла из тумана, как призрак старого лагерного вертухая. Человек, появившийся у покосившегося мостка, был длинный, жилистый и опасный, как оголенный провод. Звали его Вадим. Фамилия была неважна, важна была статья — разбой и кражи из сберегательных касс. Третья ходка, побег, неделя скитаний по лесам, голод, злоба и старый, еще дедовский, но ухоженный обрез, примотанный изолентой к ребрам.

Он выбрал крайнюю избу, самую крепкую на вид, с голубыми ставнями и заваленным дровяником. Вошел без стука. Внутри пахло кислой капустой, йодом и сухими травами. За столом, лицом к двери, сидела женщина лет сорока, крупная, с тяжелым узлом каштановых волос на затылке, и перебирала почту — тощие пачки газет «Сельская жизнь» и помятые конверты. Перед ней стояла кружка с чаем и граненый стакан с мутноватой жидкостью.

— Сидеть тихо, мать, — голос у Вадима сел от холода, и фраза вышла каркающей. Он вытянул из-под телогрейки обрез. — Я у тебя тут погощу. Поняла?

Клава, почтальонша, а по совместительству фельдшер, бухгалтер и главный дипломат деревни, даже не вздрогнула. Она медленно подняла глаза, оценила грязную одежду, синие пальцы, сжимающие оружие, и воспаленные, красные, как у кролика, глаза гостя. Она заметила приличный флюс, раздувший левую щеку незнакомца, и характерную дрожь — не от страха, а от голода и начинающейся лихорадки.

— Сапоги-то сними, — спокойно сказала она и кивнула на половик, связанный из старого трикотажа. — Наследишь. И ружьишко свое убери, пока пальцы не отсохли. Я Клавдия Степановна.

Вадим опешил. По сценарию, который он гнал в голове по лесу, жертва должна была визжать, падать в обморок или молить о пощаде. А тут — «сапоги сними».

— Ты глухая, что ли? — рявкнул он, но обрез предательски качнулся в ослабевшей руке. — Я тебя в заложники беру! Залож-ни-ки, понимаешь? Ты теперь мой щит от ментов!

— И что, прямо в сапогах в заложники идти? — Клава усмехнулась уголком губ. — Не по-людски. Садись жри, горе луковое.

Так началась эта странная осада.

Глава 2. Торг здесь не уместен

Весть о том, что «Клавку грабют», облетела деревню со скоростью лесного пожара. Передавали ее не телефоном и не телеграммой, а бабкой Пелагеей, которая, поскользнувшись у колодца, увидела в окне Клавиной избы чужой силуэт. Через пятнадцать минут у дома председателя колхоза «Путь к коммунизму» уже мялся народ.

Председатель, Игнат Поликарпович, был найден там, где и всегда — в правлении, за столом, заваленным пустыми бутылками из-под бормотухи и планами по надоям, которые даже врать было лень. Он был пьян в стельку, в ту самую «стельку», когда тело еще в кресле, а душа уже где-то в районе довоенных времен, когда трактора заводились, а девки любили.

— Игнат! — в избу ввалился бригадир Семен. — Там у Клавки бандит! С обрезом! Требует вертолёт и мешок денег. Всю деревню на уши поставил!

Председатель с трудом сфокусировал взгляд, икнул перегаром и с достоинством откинулся на спинку стула.

— Вертолёт? — переспросил он заплетающимся языком. — Ага, щас. Прям из кармана достану. У нас, Сема, посевная была только на бумаге. Трактор сломан с Покрова, а денег в колхозе не видели с тех пор, как Хрущев кукурузу сажал. Пусть что попроще просит. Может, ему свинью? Свинью дадим. Ты иди, скажи ему — вертолета нет. Но мы подумаем. Главное, чтоб Клавку не обидел. Она у нас одна почту носит. И мне вчера клизму ставила, золотые руки.

Делегация во главе с Семеном двинулась к избе Клавы. Шли, держась друг за друга, будто на минное поле. Впереди несли флаг переговоров — крынку с самогоном и шмат сала, завернутый в районную газету с портретом Брежнева.

— Эй, хозяин! — крикнул Семен, стоя поодаль. — Выходи на разговор!

Вадим появился на крыльце мгновенно, держа Клаву перед собой. Обрез смотрел людям в лица.

— Вертолет! И деньги! Миллион! Или я ее… — он запнулся, потому что Клава, словно невзначай, наступила ему на больную мозоль.

— Слушай сюда, парень, — Семен прокашлялся. — Вертолета нету. Вот те крест. А насчет миллиона… У нас тут натурпродукт. Ты давай без глупостей. Дань тебе соберем, всем миром. Хочешь самогону? Первач! Хочешь сала? Вот, только что с погреба, еще холодное. Ты только девку не обидь. Мы тебе каждый день провиант носить будем, как фараону, честное слово. А ты за это нашу Клавушку не тронь.

Вадим оторопел во второй раз за день. Он планировал адреналин, погоню, перестрелку, а не это унизительное сидение в избе, где пахнет травами, и где ему предлагают дань салом.

— Мне валюта нужна! — взвизгнул он. — Я рецидивист! Мне в Мурманск потом уходить!

— А в Мурманске сало тоже в цене, — резонно заметил Семен. — В общем, мы пошли. У нас дойка. Ты, это… если Клавка скажет печь топить, ты топись. Она баба серьезная.

Глава 3. Лечение флюса

Прошел день. За ним второй. Вадим сидел в избе, как зверь в капкане, но капкан этот был странный, обитый мягким войлоком Клавиной заботы. У него разболелся зуб так, что искры из глаз сыпались. Флюс расцвел пышным фиолетовым цветом, превратив лицо сурового рецидивиста в унылую грушу.

Клава, видя его мучения, отобрала обрез и поставила его в угол, к ухватам.

— Положи, говорю, железяку. Не нужна она мне. Мне с тобой без ружья справиться — раз плюнуть. У меня бык Федор Борисович по весне взбесился, так я его полотенцем скрутила. А ты не бык. Ты — худоба лагерная. Открой рот.

Вадим, сгорая от боли и стыда, подчинился. Клава осмотрела дупло, цокнула языком и полезла в подпол за майонезной банкой с какой-то черной жижей.

— Сейчас будем лечить. Это прополис на самогоне. Держись за стул.

Процедура была унизительной. Грозный потрошитель сберкасс мычал и дергался, пока деревенская почтальонша ковыряла у него во рту.
— И жизнь у тебя, погляжу я, никчемная, — спокойно, будто лекцию читая, говорила Клава. — Бегаешь, как заяц, людей пугаешь. Толку-то? Зуб запустил, желудок испортил. Сидел бы в своем лагере, работал бы, на волю вышел человеком. Нет, надо было в бега податься. И куда прибежал? В Медвежий Угол. Тут дальше только небо, и то низкое.

— Много ты понимаешь… — прошипел Вадим, сплевывая кровь и прополис. — У меня понятия!

— Какие у тебя понятия, если ты одинокий, как сыч на болоте? Кому ты на воле нужен? Ни кола, ни двора, ни бабы. Баба, она, Вадик, это тебе не сберкасса. Ее фомкой не вскроешь. К ней подход нужен. А ты думаешь, воля — это с парашютом прыгать? Воля — это когда ты утром встаешь и знаешь, что твоя работа кому-то нужна, и свиньи твои накормлены, и крыша у соседки Пелагеи не течет. Понял?

Вадим молчал. От боли, от сытости (сало оказалось просто божественным), от тепла русской печки в голове у него размягчилось все, что размягчаться не планировало.

Глава 4. Бандит недоделанный

На третий день деревенские потеряли страх. Они приходили к забору, словно в зоопарк, посмотреть на «рукчного бандита». А Вадим, к своему ужасу, поймал себя на том, что колет дрова. Просто утром он вышел на крыльцо, увидел топор, торчащий из колоды, и руки сами вспомнили работу. Это была не работа на «хозяина», это было почти медитацией. Тюк-тюк-тюк — и полено разлеталось ровными половинками, исторгая смолистый дух.

— Мелко коли! — раздался сзади командный голос Клавы. — Мне в печь лошадиные дрова не нужны. Ты что, дров никогда не колол?

— Не доводилось, — буркнул Вадим, утирая пот. — Я по финансовой части больше.

— Вижу я твою финансовую часть. Ступеньки на крыльце видишь? Вторую неделю шатаются. Возьми гвозди в сенях, прибей доску, пока я ногу не сломала. Бандит недоделанный… И майонез в подполе стоит, капроновой крышкой прикрой, а то заветрится. В подпол слазить — не шпалером махать, руки не отвалятся.

И Вадим полез. Спустился в темную прохладу подпола, где пахло плесенью и солеными огурцами, нашарил банку, закрыл ее. И понял, что обрез остался наверху, в избе, а он тут, в яме. Достаточно Клаве закрыть крышку — и он в мышеловке. Но Клава не закрыла. Она только спустила ему туда же кружку холодного кваса.

— На, ополоснись. А то вид у тебя, будто ты сено жевал.

Вечером он прибивал ступеньку. Гвозди были ржавые, гнулись, Вадим матерился сквозь зубы, но прибил. И отчего-то, глядя на ровно прибитую доску, испытал странное удовлетворение, гораздо более сильное, чем когда-то при виде вскрытого сейфа. В сейфе были просто бумажки. А тут — порядок.

Глава 5. Осада дураков

На четвертый день из района прибыла опергруппа. Начальник, капитан с уставшим лицом профессионального алкоголика и оперативник со скучающими глазами, выгрузились из пыльного «газика» и долго смотрели на деревню, где куры гуляли по единственной улице с тем же чувством безопасности, что и всегда.

— Где преступник? — спросил капитан у попавшейся навстречу старухи.
— Который? — старуха приставила ладонь к уху. — У нас тут все преступники. Петька вчера у меня три яйца украл. Бандит!
— Вооруженный рецидивист! — заорал капитан в глухое ухо. — Захват заложников!

— А, этот… Так он у Клавки на подхвате. Дрова поколол, теперь, кажись, баню топит. Или нет, баню Семен топит, а гость свиней пошел кормить.

Капитан переглянулся с оперативником. Оперативник пожал плечами.

— Оцепить! — скомандовал капитан. — Никого не выпускать, не впускать. Готовим штурм.

Милиционеры рассыпались цепью, прячась за лопухами и покосившимися заборами, выставив табельное оружие. Деревенские, заинтересовавшись спектаклем, высыпали на улицу, грызя семечки. Зрелище было эпическое: менты с пистолетами против избы, из трубы которой мирно вился дымок. Контраст между суетой власти и спокойствием быта был настолько абсурдным, что даже капитан это почувствовал.

— Клава! — закричал он в мегафон. — Держитесь! Мы вас спасем!

В ответ скрипнула дверь. На крыльцо, вытирая руки о передник, вышла Клава. Вся в муке, раскрасневшаяся от печного жара.

— Чего орешь, Степаныч? — она уперла руки в боки. — Всю рыбу в пруду распугаешь. Кого спасать-то собрался, мойщики хреновы?

Капитан остолбенел. Он знал Клаву еще по прошлому вызову, когда она пьяного тракториста сама связала и сдала участковому, написав на лбу у него мелом «Бракованный».

— Как… ситуация? — спросил он, опуская мегафон.

— Ситуация — лучше не бывает. Вадик свиней кормит. У меня в хлеву прорва дел. А вы тут шум подняли, Борьку моего напугали, петуха. Он теперь, небось, до вечера не запоет. Идите в правление, Игнат Поликарпыч вас нальет. Не стойте на ветру, простудитесь, лечить вас потом.

Капитан хотел сказать что-то про Уголовный Кодекс, но понял, что в Медвежьем Углу кодекс — это Клава. И этот кодекс был суров, но справедлив.

— Мы не можем уйти, — жалобно сказал капитан. — У него оружие.
— Обрез-то? — Клава усмехнулась. — Так я его в солидол завернула и под лавку положила, чтобы не заржавел. Он тут без надобности. Идите, говорю. А то, если Вадим из хлева выйдет и вас тут увидит, у него опять давление подскочит. Вы нам всю реабилитацию мне сорвете.

Глава 6. Белый флаг

Реабилитация и впрямь была в разгаре. Вадим, коловший дрова, сам не заметил, как втянулся. Он вдруг увидел, что дровяник можно сложить аккуратнее, что калитка скрипит, потому что петли не смазаны, что у почтовой сумки Клавы вот-вот оторвется лямка. Он начал чинить все, до чего дотягивались руки. Это было похоже на искупление. Не перед советским судом, а перед самим собой.

Но финал приближался. Менты, из гордости и бюрократизма, блокировали выезд из деревни. Капитан слал в район радиограммы о «сложной психологической дуэли», выбивая себе премию. А Вадим понял, что попал в ловушку. Его присутствие губило Клаву. Если он уйдет через леса — она останется под подозрением как пособница. Если его возьмут штурмом — могут и подстрелить, и Клаву зацепить.

Ночью, когда луна висела над трубой, он разбудил ее.
— Клава, я пойду.
— Куда ты на ночь глядя? Ишак недоделанный, — сонно пробормотала она.
— Сдаваться пойду. Я избу подпалю или отстреливаться начну, тебя же посадят. А так — сам. Мне не привыкать. Ты только… не выходи. Не смотри. Я сам.

Он вышел на крыльцо. В руках у него было кухонное полотенце — белое, в красный горошек. Символичнее флага было не придумать. Белый флаг капитуляции, флаг поражения перед лицом настоящей, суровой женской заботы.

— Эй, в кустах! — крикнул он в темноту. — Не стреляйте. Я выхожу. Только это… одно условие.

Капитан, клевавший носом в «газике», вылетел как ошпаренный.
— Какое еще условие, рецидивист?! — заорал он, хватаясь за кобуру.

— Наручники не надевайте при ней. При Клавдии Степановне, — голос у Вадима дрогнул. — Ей перед соседками стыдно будет, что гость ее в «браслетах» ходил. Вы меня до машины так доведите, под руки. А в машине хоть всего обмотайте.

Оперативники переглянулись. Такого они еще не видели. Капитан, мямля что-то про «не положено», сдался под тяжелым взглядом выглянувшей в окно Клавы. Вадима взяли под руки и повели к «газику». Он шел, глядя под ноги, стараясь не запачкать сапоги в грязи — чтобы Клава не ругалась, что он опять наследит на крыльце, когда будет прощаться.

Но прощания не вышло. Клава только плотнее запахнула платок и громко, на всю улицу, чтобы в районе слышали, сказала:
— Ты там, Вадик, зубы береги. И не кури, а то легкие черные. Вернешься — настойкой хвойной лечить буду. И не вздумай опять в бега. Ты теперь человек занятой. Вон, ступенька опять расшаталась, пока тебя ждала.

«Газик» уехал, увозя вооруженного рецидивиста. Деревня вздохнула. Дымка растворилась.

Глава 7. Воля

Месяц в следственном изоляторе тянулся для Вадима бесконечно. Его не мучили допросами — он сам все рассказал. Его мучило другое. Тишина. Она была не та. В камере тишина была мертвая, казенная, пропитанная хлоркой и безысходностью. А в избе у Клавы тишина была живая. В ней трещали сверчки, вздыхала корова в хлеву, потрескивали дрова в печи.

И еще запах. Здесь не пахло хвоей. Только махоркой и страхом.

На суде прокурор, усталая женщина с пучком на голове, зачитывала дело о «банде, терроризировавшей отделение связи». Вадим даже усмехнулся. Отделение связи — это почтовая сумка Клавы с газетой «Вперед к урожаю» и открыткой от тети Нюры.
— Обвиняемый, скажите, вы раскаиваетесь в содеянном?
— Раскаиваюсь, — сказал Вадим, и вдруг добавил, глядя прямо в зал, будто видел кого-то сквозь стены: — Я не в сберкассах раскаиваюсь. Я в том, что Клавдии Степановне баню так и не успел покрасить. И что курил в избе, а она просила не курить. Вот это зря. Воля — это не когда бежишь по лесу с обрезом. Воля — это когда тебя Клавдия Степановна в хлеву за провинность запирает, чтобы ты над своим поведением подумал.

Зал загудел. Судья постучал молоточком. Прокурор поправила очки. Адвокат развел руками. А Вадиму дали «пять лет строгача», но с отсрочкой приговора, учитывая странное поведение потерпевшей стороны.

Дело в том, что пока шел суд, в райком и облсуд пришла кипа писем из Медвежьего Угла. Писали все. И председатель Игнат, и бригадир Семен, и даже старуха Пелагея. Все требовали вернуть «механизатора и работника по ремонту». Клава написала короткую записку на бланке телеграммы, где значилось всего одно слово: «Ждем». И эта бумажка весила больше, чем все уголовное дело.

Глава 8. Возвращение Медведева

Стоял солнечный морозный день, когда Вадим, ссутулившись, сошел с попутной телеги у мостка. Он был в той же телогрейке, но чисто выбрит и без флюса. В зубах дымилась папироска — последняя, как он себе поклялся. Он дошел до калитки, набрал в грудь воздуха и шагнул.

У калитки стоял председатель Игнат Поликарпович, на этот раз на удивление трезвый. Он держал под мышкой толстый гроссбух.
— Медведев? — строго спросил он, заглядывая в бумагу. — Вадим, этот… ну, по батюшке пока без отчества, обойдешься. Ты, это, проштрафился, конечно. Но мы на правлении порешали. Берем тебя в колхоз. На откорм свиней и механизацию. Фамилия твоя по документам теперь Медведев. А что? Деревня — Медвежий Угол, ты — Медведев. Тебе идет. И району я уже отчитался. Премию за твое перевоспитание выбили — трактор новый будет! С тебя за это магарыч.

Вадим молчал, глядя поверх председательского плеча. На крыльце стояла Клава. Она никуда не вышла, не кинулась на шею. Она просто держала в руках молоток.
— Чего встал, как неродной? — крикнула она. — Ступеньки опять скрипят. Я тебе гвозди в сенях оставила. Молоток забери. И сапоги сними, полы я сегодня мыла. Майонез доставать?

И тут Вадим заплакал. Впервые за все свои ходки, этапы и побеги. Он стоял, прижимая к груди гвозди, и ревел в голос, как ребенок. Слезы текли по щекам, падая на схваченный морозцем половик.
Он понял. Ему не нужно больше бежать. Ему не нужно бояться. Его приговорили. Пожизненно. К счастью. К воле, которая пахнет майонезом и хвоей. К воле, которая называется Медвежий Угол.

Глава 9. Пожизненное

Весна в Медвежий Угол пришла бурная, напористая, как характер Клавы. Сошел снег, обнажив и старую прошлогоднюю траву, и ровные, аккуратные кладки дров у каждого дома. Вадим, а ныне официально Вадим Петрович Медведев (отчество Клава ему сама придумала, от первого председателя колхоза, чтобы солиднее звучало), не сидел без дела. Трактор, полученный за «перевоспитание рецидивиста», и правда был старый, но с новой проводкой и перебранным движком он затарахтел как миленький.

Игнат Поликарпович, сидя на правлении, с гордостью подписывал липовые сводки о «небывалом трудовом энтузиазме». Но энтузиазм, как ни странно, был настоящий. Потому что Вадим пахал не за трудодни-палочки, которые все равно ничего не стоили, а за то, чтобы вечером Клава сказала: «Сегодня нормально поработал, не стыдно».

Однажды, в конце апреля, Вадим задержался в мастерской. Ремонтировал какой-то хитрый редуктор, перемазался в солярке с головы до ног. Потом, не утерпев, закурил прямо у верстака, стряхивая пепел в банку из-под тушенки. И забыл. Забыл, что обещал. А вечером, когда пришел в избу, Клава стояла у порога, руки в боки, а глаза — грозовые тучи.

— Курил?
— Да я так, самую малость, для сугрева, — начал оправдываться Вадим, чувствуя себя нашкодившим пацаном.
— Где?
— В мастерской…
— В избе смолить боишься, а в мастерской, значит, можно? Зальешь мне там солярку своей вонью, потом люди скажут, что у Медведевой на ферме табаком разит. А ну, марш в хлев!

Вадим опешил.
— Куда?
— В хлев! К свиньям! На перевоспитание! Будешь там сидеть, пока не поймешь, что слово дал — держи. Ужинать не приходи. Я тебе хлеба через загородку брошу. Как псу неверному. Иди!

И Вадим пошел. Он сидел в хлеву, на охапке соломы, вдыхая запах навоза и слушая довольное похрюкивание подсвинков. Было темно, тепло и уютно. Странно уютно. Он смотрел на звезду в щели между досками, и на душе было спокойствие. Его наказали. Не по этапу гонят, не в карцер бросают, а наказывают, как своего. Как мужика, которого воспитывают, потому что он здесь свой, родной, и за него отвечают.

Через час загремел засов. Вошла Клава, закутанная в тулуп, с чугунком горячей картошки.
— Понял?
— Понял, — тихо ответил Вадим.
— Завтра баню будешь топить. Ты, говорят, хорошо топить научился. Только дрова зря не переводи. Ешь картошку, бандит недоделанный.
И сунула ему в руки чугунок. Картошка была полита маслом и посыпана укропом. Самой вкусной еды он не ел никогда в жизни. Даже французского коньяка в ресторане «Астория» (где он однажды гулял с фартовыми) не хотел он так сильно, как этой картошки в хлеву.

Глава 10. Новый человек

Летом в Медвежий Угол приехала комиссия из района. Проверяли, на что пошла премия за перевоспитание. Ходили, заглядывали в амбары, щупали зерно. Игнат Поликарпович, чисто выбритый и по такому случаю почти трезвый, важно показывал хозяйство.

— А это наш МТФ, — председатель обвел рукой ферму. — Механизатор у нас — Медведев. Человек с непростой судьбой, но мы из него человека сделали.

Комиссия заинтересованно уставилась на высокого мужика с гаечным ключом, который, не обращая на начальство внимания, возился с транспортером. Он был спокоен, собран и уверен в движениях.

— Вадим Петрович! — окликнул его Игнат. — Подойдите, расскажите про свои достижения.

Вадим неторопливо вытер руки ветошью, подошел. Посмотрел на свежего человека из района, на его галстук и блестящие ботинки.
— Достижения? — переспросил он, и вдруг улыбнулся той самой, еще зэковской, но уже потеплевшей улыбкой. — Достижений у нас, товарищ проверяющий, выше крыши. Навозоудаление автоматизировали из списанной трубы. Ступеньки у почтальонши отремонтировали, теперь почта в деревню без риска для жизни доставляется. Свиньи у нас самые чистые в области, потому что Клавдия Степановна с них лично пылинки сдувает.

Человек из района записывал, важно кивая.
— А сами-то вы? Как коллектив принял?
— Коллектив? — Вадим посмотрел в сторону деревни, где среди огородов виднелась его изба. — А что коллектив? Коллектив у нас суровый. Чуть что — сразу в хлев запирают. Но лучше коллектива я не видел.

И добавил, уже без команды, то, что давно вертелось на языке:
— На воле я. Вот главное достижение.

Вечером они сидели с Клавой на том самом отремонтированном крыльце. Солнце садилось за лес, окрашивая небо в цвета Клавиного платья. Вадим чинил хомут, Клава перебирала письма. Тишина была наполнена звуками уходящего дня.
— Слышь, Клав…
— Ну?
— А ведь я, когда к тебе зашел, я думал, что держу тебя за заложницу. А вышло, что это ты меня в заложники взяла.
Клава усмехнулась, не поднимая глаз от конвертов.
— Дурак ты, Вадик. Ты сам себя в заложники взял. У страха и глупости. А я просто дверь открыла. И сапоги снять попросила. Тут и фокуса нет. Хватит болтать, вон, мужики с сенокоса идут. Скажи им, чтоб косы в предбанник сложили, а не в сенях бросали. Ты теперь в доме за хозяина. Командуй.

Вадим встал, расправил плечи и пошел к калитке. Шел спокойно, походкой человека, которому некуда спешить, потому что он уже дома. У себя дома, в Медвежьем Углу, где автолавка не ездит, трактор вечно ломается, а воля — это не свобода от цепей, а добровольные цепи общей заботы, крепче которых нет ничего на свете.

И фамилия у него теперь была — Медведев.

Конец