Я купила семь фарфоровых кукол, чтобы заменить ими нерождённую дочь, но когда судьба подарила мне двух настоящих девочек из приюта, младшая разбила мою самую дорогую антикварную фигурку

В детстве Маргарита не столько играла в куклы, сколько выменивала их у судьбы. Первую — пластмассового пупса с отбитым носом — нашла на остановке пригородного автобуса. Вторую, тряпичную, сшила сама из старой отцовской рубахи, набила сухой травой и углем нарисовала глаза. Третьей и не случилось бы, но в шестом классе Рита попала в дом одноклассницы Лизы Кирсановой — дочери начальника депо станции Заозёрной, — и увидела там фарфоровую балерину.

Балерина стояла на каминной полке, за прозрачным колпаком. Фарфоровая кожа светилась, как лунный камень. Настоящий газовый шлейф юбки-пачки. Миниатюрные атласные туфельки. Рита стояла и смотрела, пока Лиза не дернула ее за рукав: «Пошли, чего застыла?» В тот вечер Рита не могла уснуть — перед глазами, как заведенная, кружилась фарфоровая танцовщица. Мать Риты, фельдшер скорой помощи в Заозёрной, тянула троих. Отец ушел, когда младшему брату едва исполнился год. О балерине нечего было и мечтать — цена равнялась их месячному бюджету. Маргарита выучила это уравнение наизусть: хрупкая красота стоит ровно столько, сколько у них нет.

Прошли годы. Маргарита выучилась на реставратора в областном центре, вышла замуж за Николая — инженера-мостостроителя с руками, способными воскресить любой механизм. Родила сына, Павлика — мальчика тихого, задумчивого, с вечно перепачканными углем пальцами (он рано пристрастился к рисованию). Жили в Заозёрной, в доме с верандой и старым яблоневым садом. Денег не то чтобы куры не клевали, но хватало: Николай брал подряды, Рита вела кружок керамики в Доме детского творчества и понемногу занималась частной реставрацией.

И вот однажды, в пасмурный ноябрьский день, она забрела в антикварный салон «Старый альбатрос» на Покровской улице — и увидела её. Не балерину — другую. Даму в алом бархатном платье, с бледным лицом, черными локонами и крохотной муфтой в руках. Фарфоровую немку конца девятнадцатого века. Табличка гласила: «Герда, мануфактура Хертвиг, 1890-е». Цена была значительной, но к тому времени Рита уже могла себе позволить — не роскошь, но осмысленную покупку. Она купила Герду, принесла домой, поставила на комод в гостиной. Николай, увидев, как она смотрит на куклу — завороженно, по-детски, — только улыбнулся и сказал:

— Поздравляю с приобретением. Красивая.

Герда стала первой. За ней пришла вторая — рыжеволосая англичанка в панталонах. Третья, четвертая. Николай соорудил специальный застекленный стеллаж с подсветкой. Павлик, которому тогда стукнуло девять, поначалу крутился рядом, но быстро потерял интерес: куклы сидели неподвижно, играть с ними не разрешалось, и мальчик вернулся к своим альбомам и угольным наброскам.

Маргарита не была одержима коллекционированием в обычном смысле. Она была реставратором — и в каждой фарфоровой фигурке видела не игрушку, а остановленное время, сгусток чьей-то невыплаканной тоски по красоте. Той самой тоски, что поселилась в ней самой когда-то давно, в комнате Лизы Кирсановой. Она не играла в кукол — она их возвращала к жизни: чистила, подклеивала трещины, восстанавливала утраченные детали. В этом была медитация, покой, иллюзия контроля над хрупкостью бытия.

Но была и еще одна, более глубокая причина. После рождения Павлика врачи сказали прямо: следующая беременность может стать фатальной. Сложный резус, патология плаценты — детали Рита запомнила наизусть, хотя и пыталась забыть. Она мечтала о дочери. Не о сыне — она любила Пашу, — но о дочери, с которой можно было бы разделить то, чего у нее самой никогда не было: наряды, секреты, кукол. Ту тихую, понятную женскую нежность, которая не требовала бы слов. Вместо дочери у нее теперь были фарфоровые дамы в шелках и бархате — безмолвные, покорные, совершенные.

Шло время. Павлику исполнилось двенадцать. Он рос замкнутым, много рисовал, сторонился шумных компаний. В школе его не травили, но и не принимали — он существовал в собственном графитовом мире, населенном чудовищами, птицами и странными механизмами. Маргарита видела в его рисунках талант, но тревожилась: мальчик словно выпадал из реальности.

И тогда она решилась.

— Я хочу взять девочку, — сказала она Николаю однажды вечером, когда они сидели на веранде под яблоней. — Из приюта. Дочку.

Николай долго молчал, вертел в пальцах незажженную сигарету (он бросал курить уже пятый год). Потом спросил:

— Ты уверена? Чужой ребенок — это другая планета. Не кукла, Рита.

— Я знаю, — ответила она. — Я реставратор. Я умею восстанавливать сломанное.

Николай посмотрел на нее долгим взглядом, но спорить не стал. Он вообще редко спорил с женой — не из слабости, а из доверия. Если Рита что-то решила, она доведет до конца.

Школу приемных родителей они прошли в городе. Маргарита схватывала информацию на лету: типы привязанности, адаптационные кризисы, реактивное расстройство, последствия депривации. Она была уверена, что знания плюс ее профессиональная интуиция дадут результат.

Инспектор опеки — сухонькая женщина по фамилии Грачева — сообщила:

— Есть две сестры. Даша и Настя. Пять и восемь лет. Мать лишили прав год назад. Девочки в областном центре, в «Надежде». Посмотрите.

— Две — даже лучше, — сказала Рита и услышала в своем голосе ту самую, детскую, жадную интонацию. — Две дочки сразу.

Николай нахмурился, но кивнул.

В ближайшую субботу они поехали в областной центр. Приют «Надежда» располагался в старом двухэтажном здании с облупленной штукатуркой и яркими рисунками на стенах внутри — наивные солнышки, цветы, радуги, нарисованные детьми, которые здесь жили. В кабинете директора пахло хлоркой и ванилью. Их провели в игровую комнату, и Рита замерла у двери.

На полу, среди разбросанных кубиков, сидели две девочки. Старшая — стриженная почти наголо, худая, с острыми скулами и темными, какими-то немигающими глазами. Младшая — светловолосая, курносая, с вечно приоткрытым ртом и пальцем, который она держала во рту, даже когда ее окликали. Ни капли фарфоровой ангельской прелести. Ничего от той картинки, которую Рита носила в себе годами. Старшая напоминала галчонка, выпавшего из гнезда. Младшая — сонного мышонка.

— Даша, Настя, поздоровайтесь, — сказала воспитательница.

Даша (старшая) подняла голову и посмотрела прямо на Риту. Взгляд был оценивающий, взрослый, лишенный детской непосредственности. Так смотрят люди, которые давно перестали ждать чуда.

— Здрасте, — сказала она ровным голосом. — Вы наша новая мама?

У Риты перехватило дыхание. Она хотела ответить что-то правильное, педагогичное, но Даша не дала ей времени. Она встала, подошла, взяла Риту за руку и сказала:

— А у тебя руки теплые. У нашей прежней мамы были холодные. Всегда.

И Рита пропала. Это не было любовью — до любви было далеко. Это было падение в колодец, резкое и безоглядное.

Глава вторая. Шкатулка с секретом

Первые дни в Заозёрной прошли как во сне — лихорадочном, скомканном, с пробуждениями посреди ночи от детского плача. Девчонки ходили по дому, как дикие зверьки по новой клетке: обнюхивали углы, замирали при резких звуках, прятали под подушками куски хлеба. Маргарита купила им одинаковые сарафаны — синие в белый горошек. Нарядила, расчесала, усадила на диван перед объективом старенького «Зенита».

— Сидите красиво, — попросила она. — Я хочу вас сфотографировать.

Даша просидела ровно полторы минуты. Потом заерзала, дернула плечом, сарафан сполз, обнажив ключицу с синяком (откуда? Рита точно помнила, что вчера синяка не было). Настя, глядя на сестру, тоже заерзала, и ее сарафан задрался, открыв худые коленки в цыпках.

— Девочки, — вздохнула Рита. — Ну посидите еще чуть-чуть.

— У меня нога чешется, — сообщила Даша и с наслаждением почесала щиколотку, задрав подол до пояса.

— И у меня чешется, — эхом отозвалась Настя.

Маргарита нажала на спуск. Снимок вышел смазанный. Она перемотала пленку, но поняла, что продолжать бессмысленно. Эти дети не умели позировать. Они не понимали, зачем сидеть неподвижно, когда тело просит движения, а кожа — облегчения от зуда. Они не вписывались в фарфоровую рамку ее ожиданий.

— Ладно, — сказала Рита. — Идите играть.

Девчонок как ветром сдуло.

Вечером того же дня она застала Дашу возле стеллажа с куклами. Дверца была приоткрыта. Даша стояла на цыпочках, вытянув руку к полке, где сидела Герда.

— Не трогай! — крикнула Рита громче, чем хотела.

Даша не вздрогнула. Она медленно обернулась и посмотрела на Риту все тем же немигающим взглядом.

— А почему они за стеклом? — спросила она.

— Это коллекционные куклы. Им больше ста лет. Они хрупкие.

— Хрупкие — значит, мертвые?

Вопрос поставил Риту в тупик. Даша, не дожидаясь ответа, закрыла дверцу и добавила:

— У нас в приюте были куклы, с ними играли. Они были живые. А эти мертвые. Зачем тебе мертвые куклы?

И вышла. Рита осталась в гостиной, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. Эта восьмилетняя девочка за минуту разобрала на части то, что она строила годами.

К середине июня стало хуже. Настя, младшая, почти не разговаривала — только мычала или повторяла последние слова за старшей сестрой. Ела руками, долго нюхала пищу, прежде чем положить в рот, а иногда и вовсе прятала еду под подушку, под матрас, за батарею. Рита находила заплесневелые корки, засохшие макароны, однажды — целую котлету, завернутую в носовой платок.

— Настенька, — говорила она, опускаясь на корточки и стараясь говорить мягко, — у нас дома еды много. Ты не голодная. Не надо прятать.

Настя смотрела на нее непонимающе, прижимала платок к груди и шептала:

— Моё. Это моё. Не отнимай.

Однажды Рита попыталась отобрать у нее заплесневелый кусок — Настя вцепилась ей в руку зубами. По-настоящему, до крови. Рита вскрикнула, отдернула руку, на запястье остался красный полукруг. Настя забилась в угол, свернулась клубком и завыла — не заплакала, а именно завыла, тонко и страшно, раскачиваясь из стороны в сторону.

Прибежала Даша, заслонила сестру, посмотрела на Риту исподлобья:

— Ты её не бей. Она не хотела. Она просто боится.

— Я не бью, — прошептала Рита, глядя на кровь. — Я никогда никого не бью.

— Наша мама тоже так говорила, — сказала Даша и ушла, уведя Настю в их комнату.

Рита села на пол кухни. Из руки сочилась кровь. Из глаз — слезы. Она смотрела на алые капли на линолеуме и думала: «Господи, во что я ввязалась. Я реставратор, а не хирург. Я умею чинить фарфор, а не души».

Николай вечером обработал рану, забинтовал. Спросил:

— Может, возьмем паузу? Отправим их на время в санаторий какой-нибудь? Ты на себя не похожа.

— Нет, — отрезала Рита. — Пауза — это шаг назад. Я справлюсь.

Николай промолчал, но в его молчании было больше упрека, чем в иных словах.

Павлик замкнулся окончательно. Он перестал выходить к ужину, запирался в своей комнате с альбомами. Однажды Рита постучалась к нему и спросила:

— Паш, ты как? Может, погуляем вместе?

Сын поднял голову от листа. На рисунке был дом — их дом, объятый пламенем, а из окон вылетали птицы с человеческими лицами. Рита вздрогнула.

— Что это? — спросила она.

— Просто рисунок, — сказал Павлик и перевернул лист. — Мам, ты меня не замечаешь. Ты только их видишь. Я понимаю, они трудные. Но я тоже тут живу. Или уже нет?

— Ты что, Пашенька, конечно, ты тут живешь. Ты мой сын.

— Тогда почему ты кричишь на меня, когда я просто прохожу мимо? Почему ты вообще все время кричишь?

Рита не нашлась, что ответить. Она действительно кричала — на девчонок, на мужа, на Павлика. Крик стал ее единственным способом удержать разваливающийся мир.

Глава третья. Ночная гостья

В середине августа случилось событие, которое Маргарита позже назовет «поворотным» — хотя в тот момент оно показалось ей концом всего.

Стояла душная, грозовая ночь. Где-то за лесом погромыхивало, в окнах вспыхивали далекие зарницы. Рита спала плохо — в последнее время ее мучила бессонница, и она часто выходила на веранду подышать. Около трех часов ночи она услышала звук — тонкий, стеклянный звон. Такой звук издает разбивающийся фарфор.

Она вскочила и бросилась в гостиную.

Дверца стеллажа была настежь. На полу, среди осколков, сидела Даша. В лунном свете ее лицо казалось совсем белым, неживым — фарфоровым. В руках она держала Герду — вернее, то, что от Герды осталось. Голова куклы отделилась от туловища, рука с муфтой отломилась, осколки платья блестели на ковре. Даша смотрела на это не с ужасом, а с каким-то странным, сосредоточенным любопытством.

— Что ты наделала! — Рита бросилась к ней, вырвала останки куклы. — Ты понимаешь, что ты натворила?! Это антиквариат! Ей сто тридцать лет! Её нельзя восстановить!

Даша не плакала. Она сидела и смотрела снизу вверх. Потом сказала тихо:

— Я хотела посмотреть, что у нее внутри.

— Что внутри?! Там фарфор! Пустота! Что ты надеялась там увидеть?

Даша помолчала. Потом ответила — и от ее ответа у Риты мороз прошел по коже:

— Я хотела посмотреть, есть ли у нее душа. У нашей мамы не было. Может, у куклы есть.

Рита опустилась на колени прямо в осколки. Острый край впился в колено, но она не почувствовала боли. Она смотрела на Дашу — и вдруг увидела ее. По-настоящему. Не «галчонка», не «трудного ребенка», не преграду на пути к фарфоровой мечте. Маленькую девочку, которая в восемь лет искала душу в куклах, потому что не нашла ее в собственной матери.

— Иди спать, — сказала Рита севшим голосом. — Завтра поговорим.

Даша встала и на пороге обернулась:

— Ты меня выгонишь теперь? Я плохая. Я знаю.

— Я тебя не выгоню.

— Наша мама говорила, что мы плохие. Что мы сломали ей жизнь. Мы всё ломаем.

Рита закрыла глаза. Осколки хрустели под коленями. Она вспомнила тот день в приюте, когда Даша сказала: «У тебя руки теплые». Вспомнила, как Настя первый раз улыбнулась, увидев бабочку в яблоневом саду. Вспомнила, как Павлик на прошлой неделе молча положил свой рисунок на кухонный стол — рисунок, на котором четверо людей держались за руки.

Глава четвертая. Цена вопроса

Прошло несколько дней. Осколки Герды Рита аккуратно собрала и сложила в коробку. Выбрасывать не стала — рука не поднялась. Остальных кукол она попросила Николая временно убрать в кладовку. Стеллаж опустел. Гостиная стала казаться больше и почему-то светлее.

Даша ходила тихая, ожидающая наказания. Настя плакала по ночам, звала какую-то «бабу Таню», о которой сестры никогда раньше не рассказывали. Рита попыталась расспросить — Даша замкнулась, только буркнула: «Не помню. Была какая-то бабка. Она нас закрывала в чулане».

В конце августа Рита позвонила Грачевой и попросила контакты детского психолога. Психолог — мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и тихим голосом, представившийся как Олег Ильич, — приехал в Заозёрную. Он провел с девочками несколько часов, потом долго разговаривал с Ритой.

— У младшей — классическое реактивное расстройство привязанности, — сказал он. — У старшей — смешанное. Им обеим нужна терапия. Вам, Маргарита Сергеевна, тоже.

— Мне?

— Вам. Вы пытаетесь их «отреставрировать». Это слово вы употребили пять раз за час. Дети — не фарфор. У них нет сколов, которые можно зашпаклевать. У них есть травма, которую можно только пережить. Вместе с ними. Вы готовы переживать, а не реставрировать?

Рита молчала. Олег Ильич вздохнул:

— Я не буду вас уговаривать. Но если вы сейчас откажетесь от девочек, они запомнят это навсегда. Третий отказ в их жизни. Первый — родная мать. Второй — бабка, которая запирала в чулане. Третий — вы.

— Я не отказываюсь, — сказала Рита.

Это было правдой — и одновременно неправдой. Она не отказывалась, но и не принимала. Она застыла в какой-то промежуточной точке, как стрелка сломанного компаса.

Сентябрь принес новую беду.

Настя начала задыхаться. Сначала — приступами, легкими, похожими на астму. Потом — хуже. Однажды, во время прогулки по яблоневому саду, она вдруг остановилась, схватилась за грудь и стала сползать на землю, хватая воздух ртом, как рыба. Рита вызвала скорую. В больнице областного центра, куда их направили из Заозёрной, кардиолог, пожилой профессор с усталыми глазами, развел руками:

— Врожденный порок. Тетрада Фалло. Мы не понимаем, как она дожила до пяти лет без операции. Это чудо.

— Что нужно? — спросила Рита.

— Операция. Срочная. В кардиоцентре. Стоимость… — он написал сумму на бумажке.

Рита посмотрела на цифры и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сумма была огромной — соразмерной годовому бюджету их семьи. Часть могло покрыть государство, но по квоте нужно было ждать полгода. А полгода у Насти не было.

Николай продал машину. Потом гараж. Потом начал продавать инструменты. Рита смотрела на стеллаж в кладовке, где за стеклом сидели семь фарфоровых дам — последние свидетельства ее детской мечты, — и понимала, что выбора нет. Она позвонила знакомому антиквару, тому самому из «Старого альбатроса».

— Продаю всё, — сказала она. — Семь кукол. Срочно. Цена — любая разумная.

Антиквар приехал, осмотрел коллекцию, покачал головой:

— Маргарита Сергеевна, вы уверены? Это же ваша душа.

— Душа — это девочка, которая сейчас лежит в реанимации, — ответила Рита. — А это просто фарфор.

Коллекция ушла за три дня. Деньги легли на счет кардиоцентра. Настю готовили к операции. Даша жила у соседки — старой учительницы музыки, согласившейся присмотреть за девочкой, пока Рита с Николаем пропадали в больнице. Павлик, оставшись дома один, впервые за долгое время сам позвонил матери:

— Мам, как Настя?

— Готовят к операции. Паш, ты как?

— Нормально. Я тут… я рисунок новый сделал. Дом, вокруг сад, и все вместе. Ты, папа, я, Даша, Настя. И никакого огня.

— Я приеду завтра утром, посмотрю. Обещаю.

— Мам, — Павлик помолчал. — Ты только не плачь. Она выживет. Она сильная. Они обе сильные, просто притворяются слабыми.

Рита положила трубку и заплакала.

Операция длилась семь часов. Рита сидела в больничном коридоре, на жёстком стуле, и считала трещины на линолеуме. Николай молча ходил из угла в угол. В четыре часа дня вышел хирург — молодой, уставший, но улыбающийся.

— Всё прошло хорошо. Девочка в реанимации, состояние стабильное. Будем наблюдать.

Николай обнял Риту. Она стояла, уткнувшись лицом в его плечо, и не могла вымолвить ни слова. В голове крутились обрывки: «Тетрада Фалло», «сто тридцать лет», «у тебя руки теплые», «есть ли у нее душа».

Душа у Насти была. И она цеплялась за жизнь всеми силами — гораздо яростнее, чем Маргарита цеплялась за свой фарфоровый покой.

Глава пятая. Птицы из глины

Настя поправлялась медленно, но верно. Месяц в стационаре, потом еще три — дома, под наблюдением участкового педиатра. Даша почти не отходила от сестры: сидела у кровати, читала вслух книжки, приносила из сада яблоки и резала их на тонкие, почти прозрачные дольки.

— Ешь, — говорила она Насте. — Это витамины. Мама Рита сказала, тебе надо много витаминов.

Слово «мама» она произносила теперь без запинки. Рита впервые услышала это через неделю после операции — и ушла в ванную, чтобы не разреветься при детях.

Зимой, когда снег завалил Заозёрную по самые окна и яблоневый сад превратился в белое безмолвие, Рита села за стол и написала заявление. Не в опеку — в администрацию района. Она просила разрешения открыть на базе Дома детского творчества бесплатную студию для приемных детей.

— Керамика? — спросил заведующий. — Почему керамика?

— Потому что глина — живая, — ответила Рита. — Её можно мять, сжимать, бить — она не ломается. Она меняет форму, но остается собой. Фарфор разбивается навсегда. Глина — нет.

Заведующий хмыкнул, но разрешение дал.

Студию назвали «Птицы». Рита привезла из города гончарный круг, купила глину, глазурь, муфельную печь. Первыми учениками стали Даша и Настя. Потом подтянулись другие дети — приемные, из неблагополучных семей, просто соседские. Павлик, к всеобщему удивлению, тоже пришел — сначала смотрел, потом взял глину и вылепил птицу с расправленными крыльями.

— Это душа, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Даша слепила человечка — кривобокого, с огромными руками. На вопрос Риты, кто это, ответила:

— Это я. Только я расту, и руки у меня становятся большими. Чтобы всех обнимать.

Настя молча катала шарики и складывала их в пирамидку. Один, два, три, четыре. Рита смотрела на нее и думала о том, что эта девочка, которая полгода назад прятала хлебные корки под подушку, теперь спокойно сидит за общим столом и знает: еда будет всегда, мама будет всегда, никто не закроет ее в чулане и не назовет плохой.

К весне студия разрослась. Появились первые работы — выставка в районной библиотеке. Местная газета написала заметку с фотографией: Маргарита Сергеевна, окруженная детьми, держит в руках глиняную птицу, а на заднем плане, на полке, сидит одна-единственная фарфоровая кукла — та самая, первая, Герда, вернее, то, что от нее осталось. Голова и плечи. Рита не стала ее продавать и не стала склеивать. Она просто поставила ее на полку в мастерской — как напоминание.

Как напоминание о том, что хрупкое разбивается. А живое — глина, плоть, душа — способно меняться, трескаться, срастаться заново. Что дети — не куклы, и слава Богу. Что любовь — не фарфоровый колпак, а грязные руки по локоть в глине, бессонные ночи в больнице, первые слова «мама», произнесенные без страха.

Эпилог. Сад

Прошло пять лет.

Яблоневый сад в Заозёрной цвел буйно, бело-розовой пеной укрывая веранду. Павлик, теперь семнадцатилетний, высокий и по-прежнему задумчивый, сидел на ступеньках с этюдником и рисовал акварелью сад, дом и четверых людей за столом под яблоней. Он собирался поступать в художественное училище в областном центре — его птиц и странные пейзажи заметил один приезжий галерист, и теперь Павлик всерьез думал о профессии художника.

Даша, которой стукнуло тринадцать, носилась по двору с соседскими ребятами — шумная, угловатая, с острыми локтями и громким смехом. Она отрастила волосы, заплетала их в тугую косу и мечтала стать ветеринаром. В ее комнате жили три кошки, хомяк и вечно сломанный аквариум, который она самозабвенно чинила.

Настя — тихая, светловолосая, с тонким шрамом на груди, — сидела на траве и лепила из глины. Она лепила птицу. Птица выходила странная, не похожая ни на одну известную орнитологическую модель, но удивительно живая. Настя больше не боялась тишины, не прятала еду, не вздрагивала от резких звуков. Она разговаривала — медленно, но связно, — и ее рисунки, в отличие от Павликовых, были не темными, а воздушными, пронизанными светом.

Николай возился у гаража — он купил старую «Волгу» и теперь восстанавливал ее по выходным, приговаривая, что эта машина переживет их всех.

Маргарита сидела на веранде с чашкой чая. На столе перед ней лежала коробка с осколками Герды. Она открыла ее, достала фарфоровую голову, посмотрела в стеклянные голубые глаза. Потом аккуратно закрыла коробку и убрала в буфет. На дне коробки лежала записка, написанная Дашиным корявым почерком пять лет назад: «Мама, прости меня за куклу. Я сделаю тебе новую. Из глины. Глиняные не бьются».

Она сдержала слово. На комоде в гостиной стояла целая коллекция глиняных кукол — неуклюжих, разноцветных, с огромными глазами и непропорциональными руками. Их делали все: Даша, Настя, Павлик, дети из студии. Они не были похожи на фарфоровых дам из «Старого альбатроса». Они были живыми, теплыми, каждая со своей душой.

Рита поднесла чашку к губам и посмотрела в сад. Там, под старой яблоней, сидела Настя и лепила птицу. Даша подбежала к ней, что-то сказала, обе засмеялись. Павлик оторвался от этюдника и крикнул:

— Мам, иди сюда! Свет хороший, я вас всех рисую!

Маргарита поставила чашку, спустилась с веранды и пошла через сад. Под ногами хрустела прошлогодняя трава вперемешку с молодой зеленью. Где-то высоко, в ветвях, заливался соловей. И не было больше ни фарфорового звона, ни пустоты за стеклом, ни страха разбиться.

Была земля под ногами, небо над головой и четверо людей, держащихся за руки.