Она открыла подпол, чтобы спасти раненого незнакомца, а утром узнала, что отец уже выменял его жизнь на мешок мук
Катя проснулась не от холода, хотя за ночь изба выстыла так, что иней на подушке искрился при свете луны. Её разбудил стук. Глухой, размеренный — словно в стену сарая билось чье-то сердце.
Она села на лавке, кутаясь в овчинный тулуп, и прислушалась. За окном выл февральский ветер, швыряя в мутное стекло колючую крупку снега. Деревня Заболотье спала мертвым сном — из тридцати семи дворов жилыми оставалось от силы двенадцать. Остальные чернели пустыми глазницами, заметенные по самые крыши. Голод, тиф и облавы сделали свое дело.
Стук повторился. Теперь Катя различала его отчетливо: не ветер, не мыши. Кто-то бил кулаком в доски с той стороны, где раньше держали сено.
Она сунула ноги в подшитые валенки, накинула платок и, стараясь не скрипеть половицами, выскользнула в сени. Отец спал в горнице — с тех пор как мать умерла, он ночевал там один, отгородившись от дочери тяжелой дубовой дверью. Катя знала: если он проснется, быть беде.
Во дворе ветер ударил в лицо, перехватывая дыхание. Луна висела над лесом, как обледенелый пятак, и в её призрачном свете Катя увидела то, от чего кровь остановилась в жилах.
Дверь сарая была приоткрыта. На снегу — цепочка следов. Свежих, с рваными краями: кто-то полз, волоча ноги. И рядом с этими следами — темные капли. Много капель. Слишком много для случайной царапины.
Она толкнула дверь. Внутри пахло морозным сеном, прелой соломой и еще чем-то, от чего желудок сжался в тугой комок, — терпким запахом запекшейся крови.
В углу, на ворохе старых мешков, лежал человек.
В первый миг Катя приняла его за мертвого. Иссиня-бледное лицо, черные круги у глаз, пересохшие губы. На нем была грязная телогрейка, под ней — клочья бинта, насквозь пропитанные бурым. Плечо разворочено, словно в него били в упор.
— Живой, — прошептала она, опускаясь на колени.
Человек открыл глаза. В полумраке они казались почти черными, но когда луна скользнула лучом по его лицу, Катя увидела: глаза серые. Как остывшая зола. Как небо перед снегопадом.
— Пить, — выдохнул он.
Катя метнулась к ведру, зачерпнула ковш ледяной воды. Поднесла к его губам, поддерживая голову. Человек пил жадно, захлебываясь, и вода стекала по подбородку, размывая грязь и кровь.
— Кто вы? — спросила она, хотя уже знала ответ. В Заболотье чужих не появлялось. Только те, кто уходил в лес. Только те, за кем потом приходили каратели.
— Алексей, — ответил он. Голос был слабым, но твердым, как натянутая струна. — Меня зовут Алексей. Если немцы найдут… уходи. Оставь меня. Вам нельзя со мной.
— Куда я вас оставлю? — Катя стянула с себя платок, прижала к его плечу, пытаясь остановить сочащуюся кровь. — Вы же истечете к утру.
— Значит, так тому и быть.
— Нет. Не говорите так.
Она не знала этого человека. Видела впервые в жизни. Но что-то в его лице, в этой спокойной готовности умереть, лишь бы не подвести других, — что-то перевернулось у неё внутри. Так переворачивается лодка на стремнине, когда ты думаешь, что уже выгреб к берегу.
— Я спрячу вас, — сказала Катя. — В доме есть подпол. Отец не найдет.
Алексей покачал головой:
— Староста?
— Мой отец.
На мгновение в его глазах мелькнуло что-то, чего Катя не смогла разобрать. Не страх — скорее горькое понимание.
— Дочка, — прошептал он, — если отец узнает…
— Не узнает.
Она помогла ему подняться. Он был тяжелым, несмотря на худобу, — тяжелым от боли, от слабости, от двух суток, проведенных на морозе без еды и лекарств. Катя тащила его через двор, оглядываясь на темные окна избы. Снег скрипел под ногами, и каждый скрип отдавался в висках ударами молота.
В подполе пахло картошкой и плесенью. Катя уложила Алексея на старую перину, укрыла тулупом, сунула в руки краюху хлеба и флягу с водой.
— Лежите тихо, — сказала она. — Завтра что-нибудь придумаю.
— Завтра, — повторил он, и в этом слове ей почудилась такая безнадежность, что сердце сжалось.
Она уже поднималась по лестнице, когда он окликнул её:
— Девушка! Как зовут-то?
— Катя.
— Катя, — он словно попробовал имя на вкус. — Спасибо тебе, Катя. Если что — беги. Не думай обо мне.
Она закрыла крышку подпола, застелила сверху половиком, поставила корыто. И только тогда заметила, что руки у неё дрожат.
Глава 2. Площадь
На рассвете деревню разбудил рокот моторов.
Катя выскочила во двор, еще не понимая, что происходит. Со стороны большака, вздымая снежную пыль, двигалась колонна: два грузовика, легковой «Хорьх» и мотоциклы с колясками. На колясках — пулеметы. Солдаты в серых шинелях, с автоматами наперевес, рассыпались по улице, как муравьи по растревоженному муравейнику.
— Аchtung! — разнеслось над деревней. — Alle raus! Schnell!
Катя метнулась обратно в дом. Отец уже стоял у окна, застегивая полушубок. Лицо его было спокойным, даже деловитым — так выглядит человек, который ждал этого и теперь готовится исполнить заученную роль.
— Чего застыла? — бросил он, не оборачиваясь. — Собирайся. На площадь всех гонят. Проверка документов.
— Пап, — Катя облизнула пересохшие губы, — что им нужно?
— А то ты не знаешь? — он наконец повернулся, и дочь увидела в его глазах что-то незнакомое. Не злобу — хуже. Пустоту. — Партизан ищут. В лесу их гнездо разорили, да главный уполз. Собаки след взяли, к деревне ведут.
У Кати подкосились ноги. Она оперлась о косяк, стараясь не выдать себя.
— Какой еще партизан? У нас тут тихо.
— Тихо, — отец усмехнулся. — Потому и тихо, что я порядок держу. Ладно, хватит болтать. Пошли.
На площади уже толпились люди. Заболотьевские жители — бабы, старики, несколько ребятишек — жались друг к другу, подгоняемые окриками солдат. У крыльца бывшей сельской управы, где теперь располагалась комендатура, стоял офицер. Высокий, подтянутый, с тонкими усиками и холодными голубыми глазами. Гауптман Вернер, как его называли. Катя видела его однажды, когда он приезжал утверждать отца в должности старосты.
Рядом с гауптманом переминался с ноги на ногу толстый фельдфебель с красной мордой и вечно запотевшим пенсне. Его мотоцикл с коляской стоял тут же, у коновязи, поблескивая свежей краской.
— Господа жители, — начал Вернер по-русски, с легким акцентом, — нам стало известно, что в вашей деревне скрывается опасный преступник. Командир бандитской группы, виновный в гибели немецких солдат. Он ранен. Далеко уйти не мог. Тот, кто укажет его местонахождение, получит вознаграждение. Десять килограммов муки и освобождение от трудовой повинности до весны.
Толпа загудела. Десять килограммов муки — это жизнь. Это возможность не умереть с голоду до первой травы.
— А кто укроет, — продолжил Вернер, и голос его стал жестче, — будет расстрелян вместе с семьей. Имущество конфисковано, дом сожжен.
Катя стояла в заднем ряду, вцепившись в рукав отцова полушубка. Она чувствовала, как бешено колотится сердце, и боялась, что этот стук слышен на всю площадь.
— Господин староста, — Вернер повернулся к отцу, — вы уверяли нас в лояльности населения. Что вы можете сказать теперь?
Отец выступил вперед. Катя смотрела на его спину — широкую, обтянутую овчиной, — и вдруг поймала себя на мысли, что не узнает родного человека. Когда это случилось? Когда отец, бывший председатель колхоза, первый гармонист на деревне, превратился в этого чужого, угодливо сутулящегося мужика с бегающими глазами?
— Ваше благородие, — проговорил он, — в Заболотье все спокойно. Я за людьми гляжу. Никто чужого не укроет.
— И все же мы проведем обыск, — отрезал Вернер. — Фельдфебель Крюгер, начинайте.
Солдаты рассыпались по дворам. Загремели опрокидываемые кадки, захлопали двери сараев, залаяли потревоженные псы. Катя стояла, не дыша, и считала секунды. Подпол. Корыто. Половик. Если перевернут избу вверх дном…
— Пап, — дернула она отца за рукав, — пап, мне домой надо. Там печь не топлена, щи прокиснут.
— Стой где стоишь, — отрезал он, не глядя на нее. — Без разрешения ни шагу.
Поиски длились около часа. Наконец солдаты вернулись — злые, замерзшие, с пустыми руками. Крюгер что-то докладывал Вернеру, разводя руками. Тот хмурился, покусывал губу.
— Староста, — позвал он.
Отец торопливо подошел, сдернул шапку.
— Слушаю, ваше благородие.
— Пройдемте в управу. Есть разговор.
Они скрылись за дверью. Катя выждала минуту, другую, потом, пользуясь суматохой, скользнула за угол управы. Здесь, под окнами, росли старые кусты сирени — мать когда-то сажала, еще до войны. Катя нырнула в них, как в детстве, когда играла в прятки с подружками, и прижалась ухом к стене.
Окно было приоткрыто — берегли тепло? Или просто не заботились о том, что кто-то подслушает? Голоса доносились глухо, но разобрать было можно.
— …я же говорил, в деревне его нет, — это отец. Голос заискивающий, масляный.
— Собаки взяли след у реки и привели сюда, — ответил Вернер. — Он здесь, староста. Может, вы просто плохо ищете?
— Ваше благородие, да я ж каждый закоулок знаю…
— Тогда, может быть, вы знаете кое-что другое? — Вернер сделал паузу. Катя услышала, как звякнуло что-то металлическое. Ключи? Фляга? — Мне нужна радистка. Та, что передает сведения в штаб партизан. Вы говорили, что знаете, где она прячется.
У Кати перехватило дыхание.
— Знаю, — тихо ответил отец. — Старая мельница у Сухой балки. Там у них явка. Но туда просто так не подойти — охрана кругом, сигналы…
— Меня не интересует охрана, — перебил Вернер. — Меня интересует точное место. Вы получите свою муку, староста. И кое-что еще — если сведения подтвердятся.
Катя отшатнулась от стены, зажимая рот ладонью. Перед глазами поплыли красные круги. Отец. Её отец только что сдал человека за мешок муки.
Радистка. Она знала её — молодая женщина, почти девчонка, приходила в деревню прошлой осенью, меняла мыло на картошку. Звали Лидой. У неё были смешливые карие глаза и родинка над верхней губой.
Катя попятилась, не разбирая дороги, и выбралась из кустов только когда сирень кончилась. В висках стучало: «Успеть. Предупредить. Не дать».
Но сначала — Алексей.
Глава 3. Пистолет
В дом Катя влетела, как подстреленная птица.
Первым делом откинула половик, сдвинула корыто, подняла крышку подпола. В лицо пахнуло сырым холодом.
— Алексей!
Он не отозвался. Катя, холодея, спустилась вниз. В полумраке разглядела: жив. Лежит с открытыми глазами, дышит часто и мелко. Но что-то в нём изменилось за эти несколько часов. Взгляд стал острее, словно боль выжгла всю муть, и теперь в серых глазах горел холодный, сосредоточенный огонь.
— Облава, — выдохнула Катя. — Немцы. Ищут вас. И ещё… — она замялась. — Отец выдал радистку. Лиду. Мельница у Сухой балки. Я должна её предупредить.
Алексей попытался сесть. Лицо его исказилось от боли, но он справился.
— Помоги мне встать.
— Вы не дойдете. У вас плечо…
— Помоги. Мне. Встать.
В его голосе была сталь. Такая, какой Катя никогда не слышала у мужчин — ни у отца, ни у деревенских парней, ушедших на фронт. Она протянула руку, и он, опираясь на неё, поднялся. Его шатало, но он стоял.
— У твоего отца есть оружие?
— Что?
— Оружие, Катя. Нам понадобится оружие.
— Есть… В буфете. Пистолет. Он его от немцев получил, когда старостой стал.
— Достань.
Она выбралась из подпола, на цыпочках прошла в горницу. Буфет — старый, еще прадедовский, с резными дверцами — стоял у печи. Катя потянула дверцу. Заперто. Ключ отец носил на поясе, вместе с ключами от лодочного сарая.
«Лодка. У реки. Если добраться до реки…»
Она рванула дверцу изо всех сил. Петли жалобно скрипнули, но выдержали. Тогда Катя схватила кочергу, вставила в щель, нажала. Дерево затрещало, щепки брызнули в стороны. Ещё усилие — и дверца распахнулась.
На верхней полке, завернутый в промасленную тряпицу, лежал «Вальтер П-38». Рядом — две запасные обоймы и связка ключей: большой, с бородкой — от амбара, кованый — от лодочной цепи. Катя схватила всё разом, сунула за пазуху.
В сенях послышались шаги.
Она замерла. Шаги приближались — тяжелые, уверенные. Отец.
— Катерина! — голос его звучал глухо. — Ты где? Немцы уезжают, работы полно. Катерина!
Она метнулась к подполу, захлопнула крышку, накинула половик. Поздно прятаться. Отец уже стоял на пороге горницы.
— Ты что тут устроила?
Он смотрел на взломанный буфет, на щепки на полу, на бледное лицо дочери. В его глазах медленно проступало понимание.
— Отдай, — сказал он тихо.
— Нет.
— Отдай, дура! Ты хоть понимаешь, что творишь? Из-за какого-то лесного бродяги под пулю нас подвести хочешь?
— Это ты нас под пулю подвел! — выкрикнула Катя. — Ты! За мешок муки человека продал! Лиду, радистку! Ты знаешь, что с ней сделают?
Отец побагровел. Желваки заходили под кожей.
— А что мне было делать? А? Ты знаешь, что с нами будет, если немцы узнают, что в деревне партизан прятали? Всю деревню — под корень! Всех: баб, детей, стариков! Я вас спасаю, глупая ты девка!
— Спасаешь? — Катя попятилась, сжимая в кармане холодный металл пистолета. — Продавая других? Это по-твоему спасение?
— Это выживание! — рявкнул отец. — Давай сюда ключи и пистолет. Быстро!
Он двинулся к ней. Катя выхватила «Вальтер», срывая предохранитель, как учил когда-то соседский мальчишка, еще до войны.
— Не подходи.
Отец остановился. На его лице промелькнуло удивление — и страх.
— Катя… дочка… ты чего удумала? Опусти пистолет.
— Отойди к печи. Медленно.
Он отступил, не сводя с неё глаз. Катя боком, не опуская оружия, двинулась к выходу. В сенях стоял старый, обитый железом ларь — погреб. Она распахнула крышку.
— Лезь.
— Что?
— Лезь, сказала!
— Ты не посмеешь…
— Я всё теперь посмею, папа. — Слово «папа» сорвалось с губ само, и от этого стало еще горше. — Лезь. Пока я добром прошу.
Он полез — неуклюже, цепляясь полушубком за края. Катя захлопнула крышку, задвинула засов. Изнутри донесся глухой стук и приглушенная ругань.
Она прислонилась спиной к стене, переводя дыхание. Руки ходили ходуном. «Господи, что я делаю? Что я делаю?»
В подполе завозился Алексей.
— Катя… — донесся его слабый голос. — Там, за сараем… мотоцикл фельдфебеля. Я слышал, как они говорили. Ключ в замке зажигания. Они всегда его там оставляют, не боятся — кому тут красть?
Катя посмотрела на ключи, зажатые в кулаке. Лодка. Река. Мотоцикл.
— Вы можете идти? — спросила она, помогая ему выбраться.
— Идти — нет. Бежать — тем более. Но ехать попробую.
Она вывела его через заднюю дверь, туда, где за сараем начинался пологий спуск к реке. Мотоцикл и правда стоял у коновязи — тяжелый «Цундапп» с широкой коляской, выкрашенный в серо-зеленый цвет. Ключ торчал в замке.
— Садитесь в коляску, — скомандовала Катя. — И пригнитесь.
— Ты умеешь водить?
— Сейчас узнаем.
Она перекинула ногу через сиденье, вцепилась в руль. Рукоятки были холодными и чужими. Катя повернула ключ, нажала на стартер. Мотор чихнул, закашлял и вдруг взревел — громко, раскатисто, разнося эхо по всей деревне.
— Тревога! — заорал кто-то по-немецки. — Мотоцикл! Держи!
Катя рванула газ. Мотоцикл дернулся, вильнул и, вздымая снежный веер, понесся к околице. Сзади загремели выстрелы, засвистели пули. Одна ударила в коляску, выбив сноп искр. Алексей застонал, но удержался.
— Правей держи! — крикнул он. — Там спуск к реке!
Катя вывернула руль. Мотоцикл занесло на обледенелой колее, но она каким-то чудом выровняла его и погнала дальше, туда, где за черной стеной ельника угадывалась замерзшая гладь реки.
Глава 4. Гонка
Дорога до реки была — одно название. Две колеи, пробитые санями в глубоком снегу, обледенелые бугры, коварные выбоины. Мотоцикл прыгал на ухабах, норовя выбросить седоков. Катя вцепилась в руль так, что побелели костяшки пальцев. Ветер хлестал по лицу, выбивая слезы, холод забирался под тулуп, леденил тело.
Сзади нарастал рев погони. Два мотоцикла, один грузовик — она видела свет фар, мечущийся между стволами, слышала автоматные очереди. Но пока деревья прикрывали их, пули ложились мимо — в снег, в стволы сосен, в черное зимнее небо.
— Сворачивай! — крикнул Алексей, перекрывая вой мотора. — К мельнице!
Катя глянула на него. Лицо командира было белым как мел, но глаза горели прежним огнем.
— Вы же еле живы!
— Я приказ выполняю! — он закашлялся, сплюнул кровью. — Радистку предупредить — важнее меня. Сворачивай!
Развилка. Старая, засыпанная снегом, едва различимая в лунном свете. Направо — ледяная дорога к реке, к лодке, к спасению. Налево — узкая тропа через овраг, к Сухой балке, где прячется Лида.
Катя зажмурилась на секунду. Всего на секунду. И повернула налево.
Мотоцикл заревел, забираясь по склону. Алексей в коляске то ли застонал, то ли засмеялся — не разобрать.
— Хорошая ты девка, Катя… хорошая…
Они вылетели на открытое место. Здесь, на пригорке, ветер гулял вовсю, срывая снежную крупку с наста. И тут же, как по команде, ожили фары преследователей: два луча прорезали темноту, зафиксировали мотоцикл на гребне холма.
Очередь. Пули взрыли снег у самого колеса. Катя вильнула, мотоцикл занесло, и она едва удержала его, навалившись всем телом на руль.
— Жми! — заорал Алексей. — Жми, родная!
Дорога пошла под уклон. Внизу, в распадке, чернела старая мельница — приземистый сруб с пустыми глазницами окон и обломанными крыльями. Но подъехать к ней они не успевали. Погоня висела на хвосте.
— Тормози! — скомандовал Алексей. — Здесь!
Катя ударила по тормозам. Мотоцикл развернуло поперек дороги. Алексей, морщась от боли, вытащил из-за пазухи гранату — когда успел раздобыть, непонятно. Должно быть, вытащил из коляски, пока тряслись по ухабам.
— Помоги.
Она подхватила гранату. Тяжелая, ребристая — немецкая «колотушка».
— Кольцо сорви и бросай под колеса, — прохрипел он. — Только быстро. У тебя три секунды.
Катя сорвала кольцо, размахнулась и швырнула гранату вниз, туда, где фары головного мотоцикла уже выныривали из-за поворота. Потом упала лицом в снег, зажмурилась.
Грохнуло так, что земля вздрогнула. Взрывная волна толкнула в спину, осыпала снегом и мерзлой землей. Когда Катя подняла голову, головной мотоцикл пылал, перегораживая дорогу. Из коляски вывалился немец, катался по снегу, пытаясь сбить пламя.
— Уходим! — Катя рванула Алексея за руку. — Уходим, пока они не очухались!
До мельницы они добрались ползком. Катя тащила командира на себе, цепляясь за кусты, проваливаясь в сугробы. Сзади слышались крики, новая стрельба — но уже наугад, вслепую.
У самого входа в мельницу их встретила Лида. Она стояла с винтовкой наперевес, но, узнав Алексея, опустила оружие.
— Командир… Боже мой, вы…
— Уходи, — выдохнул он. — Уходи немедленно. Немцы знают про мельницу. Передай в штаб: явка раскрыта. Пусть меняют частоты.
— А вы?
— Мы — к реке. У нас лодка.
Лида кивнула, схватила заранее собранный вещмешок, нырнула в лес. Только снег скрипнул — и тишина.
— Теперь к реке, — Алексей тяжело оперся на Катино плечо. — Последний рывок, Катя. Выдюжишь?
— Выдюжу.
Они двинулись через лес. Погоня отстала, сбитая с толку горящим мотоциклом и необходимостью вытаскивать раненых. Но Катя знала: это ненадолго. Скоро немцы опомнятся, прочешут лес, найдут следы. Нужно успеть.
Река открылась внезапно — широкая, закованная в лед лишь у берегов, а посередине, где били подземные ключи, темнела живая вода. Лодочный сарай стоял на сваях, вмерзших в лед. Катя нашарила ключ, отомкнула цепь, распахнула ворота.
Лодка — старая, проконопаченная паклей, с одним веслом — лежала на боку, укутанная в брезент.
— Спускаем, — скомандовала Катя.
Вдвоем они вытолкали лодку на лед, поволокли к воде. И тут на берегу, словно из-под земли, выросла фигура.
Полицай. Местный, из соседнего села. Катя знала его — Игнат по прозвищу Кувалда, здоровенный мужик с маленькими свиными глазками. В руках у него был карабин.
— Стоять, — сказал он с ленцой, целясь Кате в грудь. — Вот так встреча. Не ожидал, Екатерина. Ты ж вроде тихая была. А оно вон как повернулось.
— Игнат, — голос Кати дрогнул, — пропусти нас. Христом Богом прошу.
— Не могу. Приказ. Беглых задерживать, при сопротивлении — огонь на поражение.
Алексей пошатнулся, едва не упал. Катя поддержала его, одновременно шаря свободной рукой в кармане. Там, в кармане тулупа, лежала вторая граната — та, что она сняла с убитого немца у горящего мотоцикла, когда тащила Алексея. Сунула машинально, не думая, — и вот теперь…
— Последний раз прошу, Игнат. Уйди с дороги.
— А то что? — он хохотнул. — Стрелять будешь?
Катя выдернула гранату, сорвала кольцо зубами — руки были заняты — и швырнула под ноги полицаю.
— Граната! — взвизгнул он, отшатываясь.
Взрыв ударил по ушам, взметнул фонтан снега и земли. Когда дым рассеялся, Игнат лежал на боку, вжимаясь в снег, — раненый, но живой. Катя, не теряя ни секунды, подтолкнула лодку. Та скользнула в воду, качнулась, зачерпнув бортом.
— В лодку! — крикнула она Алексею.
Они забрались, оттолкнулись от берега. Катя схватила весло, налегла изо всех сил. Лодка медленно, словно нехотя, двинулась к середине реки.
Глава 5. Тёмная вода
Течение подхватило их сразу.
Река здесь была коварной — тихой с виду, но с сильным подводным течением, с ключами, которые и в лютый мороз не давали воде замерзнуть. Лодку потащило, закрутило. Катя гребла отчаянно, но весло то и дело срывалось, ударяя по воде плашмя.
Алексей сидел на корме, прижимая к груди сумку с документами. Те самые разведданные, из-за которых всё началось. Из-за которых погибли люди, сгорела мельница, осталась позади деревня.
— Катя, — сказал он вдруг спокойным, почти будничным голосом, — у нас течь.
Она глянула под ноги. Вода прибывала — медленно, но неуклонно. Должно быть, пока тащили лодку по льду, повредили днище. А может, щель была старой, просто раньше её забивало льдом, а теперь, на живой воде, лед растаял, и река ринулась внутрь.
— Я вычерпаю, — задыхаясь, проговорила Катя. — Шапкой, рукавом — вычерпаю.
— Не успеешь. Перегружена лодка. На двоих не рассчитана.
— Молчите! Молчите, слышите!
Она гребла, ломая ногти о дерево, раздирая ладони в кровь. Но вода всё прибывала. Лодка оседала всё глубже, черпая бортами пену. До берега, до партизанского леса, оставалось метров триста — всего триста метров, но течение сносило их вниз, к порогам, где уже слышался глухой рокот.
И тогда Алексей пошевелился.
Он снял с плеча сумку с документами, положил на скамью перед Катей. Потом стянул сапоги — медленно, через силу, морщась от боли в простреленном плече. Потом поднял глаза на Катю.
И она всё поняла.
— Нет, — прошептала она. — Нет, не смейте!
— Катя, послушай…
— Не смейте! Мы доплывем! Я выгребу!
— Документы, — сказал он тихо. — Здесь всё. Позывные, частоты, расположение постов, планы наступлений. Это стоило жизней десяти человек. Это должно дойти до штаба. Понимаешь?
По её щекам текли слезы. Она не чувствовала их — только горячую влагу на обветренной коже.
— Тогда доплывем вместе. Я… я вас не брошу.
— Не бросаешь. Спасаешь. — Он улыбнулся. Удивительно светлой, почти мальчишеской улыбкой. — Ты храбрая, Катя. Ты самая храбрая девушка из всех, кого я встречал. И ты дойдешь. Ты сильная. Ты вынесешь.
Он привстал, держась за борт. Лодка угрожающе качнулась.
— Алексей! Ради бога!
— Передай нашим: командир Соколов задание выполнил. И пусть меня простят… за всё.
Он перевалился через борт.
Всплеск. Темная вода сомкнулась над его головой. На мгновение Катя увидела его лицо под водой — бледное, спокойное, почти умиротворенное. Потом течение подхватило его, потащило вниз, в черноту, и только круги разбежались по воде, быстро затянутые рябью.
Катя закричала.
Она кричала так, что голос сорвался в хрип, кричала и гребла, гребла, не видя ничего перед собой. А лодка, освобожденная от двойного груза, вдруг выпрямилась, поднялась над водой и пошла ходко, как прежде.
Берег приближался. Черная стена ельника, заснеженный откос, коряга, торчащая из воды. Катя вцепилась в эту корягу, подтянула лодку, выползла на лед. Ноги не держали — она упала ничком и долго лежала так, хватая ртом колючий воздух.
Потом встала. Взяла сумку. И пошла.
Глава 6. Штаб
Три дня она брела через лес.
Одна, без еды, без огня, ориентируясь только по смутным приметам, которые Алексей успел назвать в короткие минуты затишья. Овраг с поваленной сосной. Ручей, не замерзающий даже в мороз. Дупло старого дуба, где партизаны оставляли знаки.
Днем она шла. Ночью зарывалась в снег, укутываясь в тулуп, и забывалась тяжелым сном без сновидений. Волки выли где-то рядом, но не подходили — то ли боялись, то ли чуяли в ней что-то, что не трогают даже звери.
На третий день она выползла к партизанскому лагерю.
Часовой — молодой парень в ушанке и с автоматом ППШ — едва не выстрелил, когда из сугроба поднялась обледенелая фигура с безумными глазами.
— Свои… — прохрипела Катя. — Свои, не стреляйте. Я от командира Соколова… Документы…
Её подхватили, потащили в землянку. Закутали в тулупы, сунули в руки кружку с горячим чаем. Перед глазами мелькали лица — бородатые, обветренные, встревоженные. Кто-то спрашивал что-то, но она не слышала.
— Документы, — повторяла она, как заведенная, пока не появился человек в полушубке с малиновыми петлицами. — Вот. Возьмите. Командир Соколов велел передать.
Она вытащила из-за пазухи сумку — мокрую, в бурых пятнах, но целую.
Человек взял сумку. Открыл. Перебрал бумаги. Лицо его менялось по мере чтения — становилось жестче, собраннее.
— Где командир? — спросил он.
Катя молчала. Слезы текли по её щекам, оставляя светлые дорожки на грязной коже.
— Где Соколов? — переспросил человек.
— Он… — голос её сорвался, — он в реке остался. Лодка тонула. Он за борт… чтоб я доплыла. Чтоб документы довезти.
В землянке стало тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивает лучина в железной плошке.
Человек в полушубке снял шапку. Все, кто был в землянке, — тоже.
— Как тебя зовут, дочка?
— Катя. Екатерина… Смирнова. Из Заболотья.
— Ты сделала большое дело, Екатерина Смирнова. Очень большое. А теперь поспи. Тебе надо поспать.
— Подождите, — она схватила его за рукав. — Там… Заболотье. Что с деревней?
Человек отвел глаза.
— Сожгли, — сказал он глухо. — Вчера наши разведчики донесли. Каратели вернулись, оцепили, сожгли дотла. Кто не успел уйти… — Он не договорил.
Катя закрыла глаза.
Вот, значит, как. Отец остался в погребе. Должно быть, его нашли. Должно быть, он рассказал им про дочь, про партизан, про всё. И деревню не пощадили.
Дом. Сад. Сирень под окнами. Мамина могила на погосте. Всё. Всё.
Она уткнулась лицом в колени и заплакала — впервые за все эти дни, за всю эту вечность. Плакала долго, навзрыд, как плачут только о невозвратном.
А вокруг молча стояли люди, суровые лесные люди, и не знали, что сказать. Да и что тут скажешь?
Глава 7. Пепел
Весна пришла поздно.
Снег таял долго, неохотно, словно боялся обнажить то, что скрывала зима. Но когда сошел — открылись черные пепелища на месте деревень, воронки от снарядов, ржавые остовы машин.
Катя шла по дороге, которой не было.
Она знала, что здесь нечего искать. Знала, что глупо возвращаться туда, где ничего не осталось. Но что-то тянуло — сильнее страха, сильнее доводов рассудка.
Пепелище встретило её тишиной. Торчали обгорелые печные трубы, как надгробные столбы. Ветер гонял по черной земле хлопья сажи. На месте отцовского дома — груда обугленных бревен и битый кирпич.
Она постояла, глядя на это. Потом нагнулась, подняла с земли чудом уцелевшую глиняную кружку. Мамину кружку — с отбитой ручкой, с голубым цветочком на боку. Прижала к груди.
— Ты вернулась.
Катя обернулась. Из-за уцелевшего сарая вышел человек. Она не сразу узнала его — постаревшего, сгорбленного, с седой щетиной на впалых щеках. Отец.
— Ты жив, — сказала она без выражения.
— Жив. — Он остановился в нескольких шагах, не решаясь приблизиться. — Я… я думал, ты погибла.
— А ты надеялся?
Он вздрогнул, как от пощечины.
— Катя… дочка… я всё понимаю. Я виноват. Я всё погубил. Деревню… людей… тебя. — Голос его дрожал. — Но я не со зла. Я думал — так лучше. Я думал — спасу. А вышло…
— Ты сдал Лиду за мешок муки, — тихо сказала Катя. — Ты сдал радистку. И она бы погибла, если бы не Алексей. Если бы не человек, которого ты назвал «лесным бродягой». Он спас её. А потом спас меня. А потом ушел под лед, чтобы я доплыла. Ты понимаешь это?
Отец молчал, глядя в землю.
— Что ты будешь делать теперь? — спросила Катя.
— Не знаю. Жить как-то надо. Может, податься куда…
— Жить, — повторила она. — Ты умеешь только выживать, папа. А жить — это другое. Это когда не только за себя. Когда ради других.
Она повернулась и пошла прочь. Не оглядываясь. Сзади послышались шаги — отец сделал движение догнать её, но остановился. И остался стоять посреди пепелища — маленькая, одинокая фигура на черном ветру.
А Катя шла по дороге, уходящей в лес. В руке она сжимала кружку с голубым цветочком — единственное, что осталось от прошлой жизни. Впереди были партизанский лагерь, война и долгая дорога к победе.
Где-то на середине пути она остановилась и посмотрела на небо. Высоко-высоко, раскинув крылья, парила птица. Может быть, сокол. А может, просто ветер играл с облаками.
Катя вздохнула и пошла дальше.
Она вынесла из огня правду. И этого было достаточно, чтобы жить.
КОНЕЦ
