Этот блокадный заморыш при всём классе объявил меня безграмотным деревенским дуболомом. Я мечтал закопать его в сугробе, но через сутки уже тащил этого очкарика на горбу через ледяную реку, пока стая волков дышала нам в спину

Егор сплюнул шелуху от семечек и прищурился. Подвода выползла из-за поворота, и он сразу понял — привезли. Тех самых. Из Ленинграда.

Скрип тележных колёс резанул по морозному воздуху, лошадь всхрапнула, выпустив облако пара. На подводе, прижавшись друг к другу, сидели дети. Тощие, серые, в нелепых городских пальтишках, перетянутых верёвками. Глаза огромные, как плошки. Егор стоял у покосившегося забора, засунув руки в карманы драного тулупа, и смотрел исподлобья. Ему пятнадцать. Он здесь главный. Не по бумагам — по жизни. Любой пацан в деревне знает: с Молчановым лучше не связываться. Плечи у него как у взрослого мужика, кулаки — булыжники.

Дети сползали с подводы молча. Без смеха, без толкотни. Будто тени. Последним слез мальчишка в круглых очках с треснутым стеклом. Смешной. Шарф до самого носа, на голове шапка-ушанка размера на три больше, чем надо. Он оступился и чуть не упал, схватился за край телеги. Егор хмыкнул. Очкарик. Такой в тайге и дня не протянет.

Воспитательница Вера Семёновна — пожилая, сухонькая, с вечно поджатыми губами и бесконечно добрыми глазами — засуетилась, собирая прибывших в кучку.

— Деточки, не отставайте. Сейчас в баню, потом каша. Идёмте, идёмте.

Егор развернулся было уходить, но Вера Семёновна его окликнула:

— Егорушка, помоги дрова наколоть к вечеру. Баню топить будем для новеньких.

Он кивнул молча. Для Веры Семёновны он сделает что угодно. Она одна к нему по-человечески. Не боится его угрюмости, не тычет в неграмотность. Просто просит, как равного. И каши всегда лишний половник плеснёт.

На следующий день деревенских и эвакуированных собрали в старом клубе, который называли школой. Одна комната, печка-буржуйка посредине, три ряда парт, сколоченных из горбыля. Вера Семёновна вела урок чтения. Она вызвала к доске Егора.

Он встал нехотя, чувствуя, как закипает внутри глухое раздражение. Доска. Мел. Буквы, которые расползаются перед глазами, как черви. Он взял мел, подошёл. Вера Семёновна продиктовала простое слово — «хлеб». Егор старательно вывел каракули. «Хлеп».

За спиной кто-то тихо прыснул. Потом ещё. Егор медленно обернулся. Все молчали. Кроме одного. Очкарик смотрел на доску и не смеялся — но в его глазах читалась такая ясная, спокойная догадка, что Егору захотелось провалиться сквозь землю. А потом очкарик произнёс, негромко, но отчётливо, на весь класс:

— Он не знает, как пишется. Он просто не умеет читать.

Повисла тишина. Страшная, звенящая. Егор почувствовал, как кровь прилила к лицу, как застучало в висках. Он швырнул мелок об пол, раздавил его каблуком и молча вышел из класса, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Вера Семёновна вздохнула и поправила платок, а Лёва — так звали очкарика — продолжал сидеть, глядя прямо перед собой. Он сказал правду и не считал, что сделал что-то плохое. В блокадном Ленинграде правда была единственной валютой, имевшей цену.

Егор затаил злобу. Злоба эта была особого рода — смесь жгучего стыда, унижения и бессилия. Он не мог выучить буквы, хоть тресни. Учительница в прошлом году пыталась, он старался, но строчки плыли, переворачивались, путались. А этот городской хлыщ с одного взгляда всё понял. И выставил перед всеми. Егор поклялся себе, что очкарик об этом пожалеет.

Глава вторая. Горячка

Случилось всё через три дня. Февраль стоял лютый, такой, что деревья трещали. Взрослые мужики ушли на лесозаготовки — план гнали, война требовала леса. В деревне остались бабы, старики, дети да рация в сельсовете, которая молчала уже вторую неделю — то ли аккумулятор сел, то ли антенну повредило бураном.

Вера Семёновна слегла в одночасье. Утром ещё хлопотала у печки, варила пшёнку, а к обеду уже лежала пластом на жесткой койке, и лицо её горело неестественным румянцем. Губы запеклись, дыхание стало частым и хриплым. Фельдшер Акимыч, древний старик с трясущимися руками, пришёл, осмотрел, покачал головой.

— Горячка у неё. Воспаление лёгких начинается, а может, и сыпняк, не разберу. Нужен стрептоцид. Срочно. Иначе не вытянет.

— Где взять-то? — спросила баба Клава, кутаясь в платок.

— В райцентре. В аптеке при госпитале. Сто вёрст через лес. Но кто ж поедет? Мужиков нет, тракт заметён.

Егор стоял в дверях комнатушки, где лежала Вера Семёновна, и смотрел на её мучнисто-бледное лицо. Сердце колотилось тяжело. Она была ему не мать, но ближе, чем кто-либо. Не мог он просто стоять и ждать. Просто сидеть и смотреть, как она угасает.

Ночью, когда деревня уснула, Егор пробрался на колхозную конюшню. Там, в стойле, похрапывал Орлик — здоровенный гнедой мерин, упрямый, но выносливый. Егор знал: брать коня без спроса нельзя. Кража. Но раздумывать было некогда. Он накинул упряжь, вывел мерина, запряг в лёгкие розвальни. Сунул под сено топор, мешок с парой сухарей и флягу воды. И тронул вожжи.

Луна висела над лесом — круглая, белая, равнодушная. Сани скользили по насту. Егор гнал Орлика, и морозный ветер обжигал лицо. В голове стучала одна мысль: успеть. Успеть.

Через пару вёрст, когда деревня скрылась за перелеском, сзади что-то зашуршало. Егор вздрогнул, обернулся. Из-под кучи сена, отряхиваясь, вылез Лёва. В том же нелепом шарфе, в очках, запотевших от дыхания.

— Ты! — Егор едва не задохнулся от ярости. — Ты что тут делаешь?!

— Еду с тобой, — спокойно ответил Лёва, поправляя очки. — Без меня ты до райцентра не доберёшься. Я карту у Акимыча взял. И звёзды читать умею. А ты в буреломе заплутаешь через час.

— Я всю жизнь в лесу! — рявкнул Егор. — Сам дорогу знаю!

— Ты знаешь дорогу днём, в хорошую погоду, до соседнего посёлка, — не повышая голоса, отрезал Лёва. — А нам ехать ночью, через тайгу, без дороги. И времени в обрез. Слушай, Молчанов, я не к тебе напрашиваюсь. Я к Вере Семёновне еду. Тебя терпеть не могу, но придётся. Обоим.

Егор скрипнул зубами. Хотелось сгрести его за шкирку и вышвырнуть в сугроб. Но в словах очкарика была правда. Егор знал тайгу, но не эту часть, не ночью, не сто вёрст до райцентра. А Вера Семёновна ждать не могла.

— Сиди и молчи, — выдавил он наконец. — Пикнешь — в сугроб улетишь.

— Договорились, — Лёва укутался в сено и замолчал.

Сани помчались дальше. Орлик бежал ровной рысью, полозья пели по снегу. Егор угрюмо смотрел вперёд, чувствуя лопатками присутствие ненавистного очкарика. В лесу ухнул филин. Где-то далеко-далеко провыл волк.

Глава третья. Яма

Они углубились в тайгу часа на три. Луна ушла за тучи, стало темно, как в погребе. Егор придерживал коня, вглядываясь в смутные очертания деревьев. Лёва молчал, только иногда высовывал нос из-под сена и поглядывал на небо, где в разрывах туч мелькали звёзды.

— Левее бери, — вдруг сказал он.

— Чего? — не понял Егор.

— Ты уходишь на северо-запад, а нам надо на восток-северо-восток. Вон по тем двум звёздам держи. Это Малая Медведица, видишь, крайняя?

Егор всмотрелся. Он никогда не различал созвездий. Звёзды были просто звёздами — светлые точки, рассыпанные по чёрному небу. Но очкарик говорил так уверенно, что Егор, скрепя сердце, довернул вожжи.

— Смотри, доиграешься, — буркнул он.

— Я в Ленинграде по звёздам через Неву ходил, когда мосты разводили и комендантский час, — негромко отозвался Лёва. — Там не заблудился, и здесь не заблужусь.

Егор ничего не ответил. В блокадном Ленинграде он не был. Что там и как — знал только по рассказам. Но отчего-то слова очкарика вдруг перестали казаться ему просто бахвальством.

Беда пришла внезапно. Орлик всхрапнул, прянул в сторону, и вдруг земля под ним провалилась. Сани накренились, Егор полетел в снег, Лёва вывалился следом. Раздался дикий, пронзительный визг коня — звук, от которого у Егора похолодело внутри. Он вскочил, кинулся вперёд и увидел: волчья яма. Старая, замаскированная, с острыми кольями на дне. Орлик рухнул в неё, и один кол вошёл ему в бок, другой перебил заднюю ногу. Конь хрипел, бился, глаза его выкатились от боли и ужаса.

— Нет, нет, нет, — шептал Егор, падая на колени у края ямы. — Орлик, Орлик…

Лёва стоял рядом, белый как снег. Он ничего не говорил. Только смотрел на коня, и губы его дрожали.

Егор понял. Понял сразу. У них не было ни верёвок, ни сил, чтобы вытащить многосоткилограммового мерина из трёхметровой ямы. И даже если бы чудом вытащили — с такой ногой, с такой раной — конь не жилец. Только мучиться.

Он встал. Медленно подошёл к розвальням, вытащил топор. Вернулся к яме. Руки тряслись.

— Отвернись, — сказал Лёве глухо.

— Я… я могу подержать…

— Отвернись, сказал!

Лёва отошёл на несколько шагов и закрыл уши ладонями. Егор спустился в яму. Орлик смотрел на него влажным, почти человеческим глазом. Егор приставил топор точно, чтобы одним ударом. Потом зажмурился, вздохнул прерывисто, и ударил.

Тайга дрогнула от короткого глухого звука. И всё стихло.

Выбрался он из ямы сам не свой. Сел на снег, обхватил голову руками. Его колотило. Лёва подошёл, сел рядом, но ничего не сказал. Просто сидел и смотрел в темноту. А откуда-то издалека, перекликаясь, завыли волки — сперва один, потом другой, потом целый хор. Голодная стая.

— Надо идти, — тихо сказал Лёва. — Они учуяли. Запах… они скоро будут здесь.

Егор поднял голову. В глазах его стояли слёзы, но в темноте их было не видно. Он молча встал, взял топор, мешок с припасами, и зашагал в лес. Лёва — за ним.

Глава четвёртая. Стая

Они шли час, может, больше. Лес поредел, под ногами захрустел наст. Луна снова вышла, залила всё призрачным светом. Егор шагал впереди, широко, размашисто, Лёва семенил следом, то и дело поправляя очки и спотыкаясь.

Вой приближался. Теперь он звучал не со всех сторон, а целенаправленно — сзади и слева. Стая шла за ними, как привязанная.

— Быстрее, — бросил Егор через плечо.

— Я… стараюсь, — задыхался Лёва.

Егор остановился, рывком обернулся. Лёва налетел на него, отпрянул. Егор схватил его за плечи, притянул к себе и зашипел в лицо:

— Ты зачем за мной увязался, очкарик? Только обуза! Что ты можешь? Звёзды свои показывать? От волков они не спасут!

Лёва не стал вырываться. Стоял, глядя прямо в глаза, и голос его прозвучал неожиданно твёрдо:

— Звёзды, может, и не спасут. Но я знаю, что в трёх километрах отсюда есть охотничья заимка. На карте Акимыча она отмечена. Только вот ты, Молчанов, так торопился меня выкинуть из саней, что карту не взял. А я взял.

Он сунул руку за пазуху и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. Егор опешил. Медленно разжал пальцы. Отступил на шаг.

— Показывай.

Лёва развернул карту, подсветил спичкой, которую чиркнул о коробок (тоже, оказывается, припас). На карте и правда был обозначен квадратик — «Заимка Кузьмича».

— Тут два пути, — Лёва водил пальцем. — Прямой — через овраг, но там бурелом, не пройдём. И в обход, вдоль ручья. Дольше, но ровнее. И там скалы, на скалы волки не сунутся.

Егор смотрел на карту, на палец в рваной варежке, и что-то в нём медленно переворачивалось. Ненависть никуда не делась, но к ней примешалось странное, новое чувство. Что-то похожее на неохотное уважение.

— Идём вдоль ручья, — сказал он. — И держись рядом. Сзади не отставай. Замёрзнешь, споткнёшься — я тебя тащить не буду.

— Будешь, — тихо ответил Лёва и поправил очки. — Потому что без меня ты до заимки не дойдёшь.

Егор не ответил. Просто зашагал быстрее.

Вой раздался совсем близко. Уже были слышны не только голоса вожака и подголосков, но и шорох лап по снегу. Тени заскользили между деревьями — серые, стремительные.

— Бежим! — крикнул Егор, и они побежали.

Сучья хлестали по лицам, снег проваливался под ногами. Егор нёсся вперёд, продираясь сквозь кусты, и время от времени оглядывался: не отстал ли очкарик. Тот бежал из последних сил, задыхался, но не пикнул, не попросил остановиться.

Впереди блеснула полынья — ручей не замёрз до конца. За ним чернел пригорок, а на пригорке — приземистая избушка, крытая дёрном. Заимка.

До неё оставалось метров двести, когда волки вышли на открытое пространство. Шесть, нет, семь. Крупные, поджарые. Глаза горят жёлтым огнём.

Егор остановился, выхватил топор, отшвырнул Лёву за спину.

— Бегом к двери! Открой! Я прикрою.

Лёва рванул к избушке. Волки пошли кругом, прижимаясь к земле. Вожак — огромный, почти чёрный — оскалился, и Егор увидел его клыки в лунном свете.

— Ну, давай, иди сюда, — прошептал Егор, перехватывая топор.

Лёва добежал до двери, рванул щеколду. Дверь со скрипом отворилась. И тут из темноты избушки вышел человек.

В руках у него была трёхлинейка. Ствол глядел прямо в грудь Лёве.

— Стоять, — произнёс незнакомец хрипло. — Кто такие?

Глава пятая. Савелий

Это был мужик лет сорока, заросший до бровей, в рваном тулупе. Глаза дикие, затравленные. Он переводил ствол с Лёвы на Егора, с Егора на волков. Палец на спусковом крючке побелел от напряжения.

— Охотник? — выдохнул Лёва, не двигаясь. — Мы не бандиты. Мы из деревни. За лекарством идём. Воспитательница помирает.

— Какое мне дело до вашей воспитательницы, — глухо ответил мужик. — Уходите. Сейчас же.

— Волки, — сказал Егор, не оборачиваясь, не сводя глаз со стаи. — Они нас сожрут. Дай нам переждать. Хоть до рассвета.

Вожак волков сделал шаг вперёд. Егор взмахнул топором — зверь отскочил. Вся стая нервно закружилась.

Мужик с ружьём колебался. Было видно, как под тулупом ходят желваки. Потом он выругался сквозь зубы, вскинул винтовку и выстрелил поверх головы вожака. Грохот расколол ночь. Волки шарахнулись, бросились врассыпную и растворились в лесу.

— Заходите. Быстро, — бросил он и скрылся в избушке.

Внутри пахло печным дымом, махоркой и сырой кожей. Топилась буржуйка, на столе горел огарок свечи. Мужик стоял спиной к печке, винтовка была опущена стволом в пол, но палец всё ещё лежал на спусковой скобе.

— Кто вы? — спросил Лёва, отряхивая снег с воротника. — Мы вам благодарны, правда. Вы нас спасли.

— Зови Савелием, — мужик криво усмехнулся. — А кто я… неважно. Пересидите до утра, и утром — вон. У меня тут не постоялый двор.

Егор осматривал избушку цепким взглядом. На крюке висела армейская шинель. На полке — патроны россыпью. На печке сушились портянки. И вдруг он понял. Дезертир. Беглый. Такие прячутся в тайге, уходят от фронта, от трибунала.

Савелий перехватил его взгляд. Усмешка исчезла. Глаза стали тяжёлыми, опасными.

— Догадался, парень? Ну и ладно. Мне скрывать нечего, перед такими же, как я. Вы ведь тоже без спроса, а? Коняб не дал бы председатель. Сами взяли. Вот и выходит — мы с тобой одной масти.

— Мы не воры, — жёстко отрезал Егор. — Мы за лекарством. Вернём коня.

— Коня? — Савелий взглянул на пустые руки Егора. — Где ж он?

Егор промолчал. Савелий понял и кивнул каким-то своим мыслям.

В этот момент Лёва шагнул вперёд. Стянул с плеча вещмешок, развязал, и вытащил маленький свёрток — кусок чёрного, как земля, хлеба. Блокадный паёк. Он держал его на вытянутых руках, и пальцы его дрожали.

— Возьмите, — сказал он тихо. — У нас больше ничего нет. Но это… это вам. За то, что впустили.

Савелий замер. Перевёл взгляд с хлеба на лицо мальчика, на его запавшие щёки, на треснутое стекло очков, перемотанное ниткой. И вдруг что-то в нём надломилось.

— Убери, — сказал он севшим голосом. — Убери, пацан. Сам ешь.

Лёва не убрал. Просто положил хлеб на край стола. Савелий долго смотрел на этот чёрный кусок, потом отвернулся к печке и долго молчал.

— За какой лекарством-то? — спросил наконец.

— Стрептоцид, — сказал Егор. — В райцентре, в госпитале. Воспитательница у нас Вера Семёновна, она заболела. Горячка.

— Вера Семёновна, — повторил Савелий. — Не знаю такой. А своих воспитательниц я помню. Давно дело было. До войны…

Он замолчал. Потом резко встал, подошёл к лавке, поднял половицу, вытащил мешочек. В мешочке были сухари. Не меньше полкило.

— Держите. Мне уж всё равно. А вам идти и идти. — Он сунул мешочек Егору. — Там ещё компас мой возьми. Армейский. Верный.

— Зачем вы… — начал Егор.

— Сказал — бери, значит бери! — рявкнул Савелий, и глаза его сверкнули прежней злостью. Но тут же потухли. — И уходите на рассвете. Сразу, как солнце встанет. Утром тут будут люди. Ищут меня. Оперативники из района. У них собаки. Если вас со мной застукают — всё, пропадёте. Срок дадут, как пособникам. Поняли?

Мальчишки переглянулись. Поняли.

Глава шестая. Река

На рассвете они покинули заимку. Савелий стоял на пороге, провожая их взглядом. Когда они отошли на край леса и обернулись, он всё ещё стоял — чёрный силуэт на фоне серого неба. И что-то в его неподвижности было такое, от чего у обоих защемило сердце.

— Хороший он, — сказал Лёва, когда заимка скрылась за деревьями. — Зря он там. Пропадёт.

— Сам виноват, — буркнул Егор, но без прежней уверенности. — От войны не бегают.

— Может, и не от войны, — тихо ответил Лёва. — Может, от себя.

Егор промолчал. Шагал и думал. Война, лес, дезертир, волки. И этот очкарик, который смотрит на мир так, будто всё в нём можно понять и объяснить.

К полудню они вышли к реке. И остановились как вкопанные.

Река вздулась. Лёд вспучило, взломало, и теперь между берегами неслась чёрная ледяная вода с редкими островками шуги. Мост, обозначенный на карте, был сорван — только сваи торчали из воды, как гнилые зубы.

— Вот и всё, — выдохнул Егор. — Приплыли.

— Нет, — Лёва всматривался в поток. — Можно перейти по камням. Видишь, выше по течению перекат? Там мельче. И камни торчат. Прыжками.

— Спятил? Там вода ледяная. Поскользнёшься — и всё. Снесёт под лёд, и поминай как звали.

— У тебя есть другой вариант? — Лёва посмотрел на него в упор. — Вера Семёновна ждать не будет.

Егор выругался. Связался же на свою голову. Идея была безумная, но другой не было. Обходить реку — потерять сутки, а то и двое. Столько времени у них не осталось.

Они спустились к перекату. Камни и правда торчали из воды — скользкие, обледенелые. Прыгать надо было с одного на другой, балансируя, как циркачи.

— Я первый, — сказал Егор. — За мной, след в след. Понял?

Лёва кивнул.

Егор прыгнул. Сапог скользнул по камню, он взмахнул руками, но устоял. Шаг, ещё шаг. Камни были ненадёжные, вода кипела вокруг, обдавая ледяными брызгами. Егор шёл медленно, осторожно, примериваясь к каждому камню. Лёва — за ним, стараясь не смотреть вниз, в бурлящую черноту.

И вдруг камень под Лёвой качнулся. Просто сдвинулся с места — видно, держался на честном слове. Лёва вскрикнул, взмахнул руками, и упал в воду.

Ледяная вода сомкнулась над ним. Он ушёл с головой, вынырнул, судорожно хватая ртом воздух. Течение тотчас подхватило его, поволокло вниз, к торосам. Лёва бил руками, пытался ухватиться за лёд, но пальцы скользили. Очки слетели, и теперь он видел только мутное месиво из воды и льда.

Егор обернулся на крик. Увидел, как Лёву несёт к ледяному затору. И, не раздумывая ни секунды, прыгнул в воду.

Холод ударил так, что перехватило дыхание. Он ушёл под воду, вынырнул, мощными гребками рванул к Лёве. Догнал, схватил за воротник, за волосы, потащил к берегу. Течение было бешеное, но Егор грёб изо всех сил, рыча от натуги. Сапоги набрали воды, тянули вниз. Он не помнил, как добрался до берега. Помнил только, что выволок Лёву на снег, рухнул рядом и долго лежал, хватая ртом воздух.

Лёва кашлял, дрожал. Он был синий, губы тряслись. Егор заставил себя подняться.

— Вставай! Шевелись! Замёрзнешь!

Он стащил с себя тулуп, закутал Лёву, принялся растирать ему руки и ноги. Лёва стучал зубами, но смотрел на Егора так, будто видел впервые. А потом прошептал:

— Мешок… сухари… унесло.

Егор глянул на реку. Мешка не было. Унесло, как и не бывало. Всё, что дал Савелий, всё до крошки. Только компас, благо, лежал во внутреннем кармане.

— Плевать на сухари, — сказал Егор, растирая Лёве спину. — Выкарабкаемся. Ты главное — дыши. Дыши давай.

Лёва дышал. Судорожно, со всхлипом, но дышал. А Егор вдруг понял, что больше не злится. Ни капельки. Как будто ледяная вода смыла всё — и обиду, и ненависть, и гордость.

Глава седьмая. Госпиталь

В райцентр они вошли уже затемно. Мокрые, обледенелые, шатающиеся от голода и усталости. Егор в своём мокром ватнике, Лёва — в его тулупе, который волочился по земле. Очки пропали, и Лёва щурился, спотыкаясь. Егор держал его за плечо.

Госпиталь стоял на окраине — двухэтажное кирпичное здание с красным крестом на фасаде. У входа стоял часовой с винтовкой.

— Куда? — преградил он путь.

— За лекарством, — хрипло сказал Егор. — Стрептоцид нужен. Позарез.

— В аптеку приёма нет. Иди в общую, — часовой указал куда-то вглубь улицы.

— Мы не себе! — выкрикнул Лёва. — У нас женщина умирает!

Но часовой был непреклонен. Тогда Егор рванул на себя дверь, прошёл внутрь, таща Лёву за собой. Часовой что-то крикнул вслед, но внутрь не пошёл — пост нельзя оставлять.

Вестибюль госпиталя пропах карболкой. Навстречу им вышла медсестра в накрахмаленной косынке.

— Вы куда? Не положено!

— Нам к начальнику, — твёрдо сказал Егор. — Срочно.

Начальник госпиталя, полный лысоватый майор медицинской службы, сидел в кабинете за столом. Увидев ввалившихся пацанов, поморщился.

— Что за вид? Из какого класса? Почему не в школе?

— Мы не в школе, — Егор шагнул вперёд, вытянулся. — Товарищ майор, нам нужен стрептоцид. Ампулы. Для воспитательницы, она помирает, горячка. Сто вёрст пешком шли. Дайте.

Майор прищурился.

— Стрептоцид — дефицит. Идёт строго на нужды фронта, по нарядам. Для гражданских лиц — только по спецраспоряжению. У вас есть распоряжение?

Егор молчал. Лёва смотрел на майора, и в его близоруких глазах стояло отчаяние. Майор вздохнул.

— Мне жаль, ребята. Но я не могу. Приказ есть приказ.

И тут Егор сделал шаг вперёд и заговорил. Голос его дрожал, но он заставил себя смотреть прямо в глаза начальнику.

— Товарищ майор, я — адъютант комиссара Лобанова. Комиссар Лобанов сейчас находится с инспекцией на участке. Ему срочно требуется стрептоцид. Это для его семьи. Вы же понимаете, такая задержка может плохо кончиться. Для всех.

Он сам не знал, откуда взялось это имя — Лобанов. Слышал где-то, всплыло. И он говорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, чтобы не сбиться. Лёва замер за его плечом, не дыша. Майор медлил. Он смотрел на Егора, на его драный ватник, на его заветренное лицо. Что-то в его глазах мелькнуло — то ли сомнение, то ли догадка.

— Комиссар Лобанов? — переспросил майор. — Не припомню такого. Впрочем, тут столько народу… Ладно. Чёрт с вами. — Он махнул рукой. — Круглов, выпиши им две ампулы. И пусть убираются.

Фельдшер, сидевший за шкафом, молча достал ампулы, завернул в бумагу, протянул Егору. Тот принял их трясущимися руками.

— Спасибо, товарищ майор.

— Идите.

Когда они вышли на крыльцо, ноги у обоих подкашивались. Егор прислонился к стене и закрыл глаза. Лёва тихо засмеялся — нервно, с надрывом.

— Адъютант комиссара Лобанова, — прошептал он. — Ну ты даёшь, Молчанов. Если бы он проверил…

— А он не проверил, — выдохнул Егор. — Главное — ампулы у нас.

Глава восьмая. Огненный гриб

Обратную дорогу им повезло — на выезде из райцентра они наткнулись на обоз, шедший в сторону их деревни. Возчик, пожилой бородатый мужик, глянул на пацанов, покачал головой и молча кивнул на телегу. Забирайтесь, мол.

Они забрались в сено, прижались друг к другу, согреваясь. Егор сжимал в кулаке бумажный свёрток с ампулами. Лёва щурился без очков, пытаясь разглядеть дорогу. Телега мерно катилась по накатанному тракту. Впервые за сутки они могли хоть немного расслабиться.

— Слушай, — сказал Лёва негромко. — Я про доску. Ну, тогда, в классе. Я не хотел тебя выставить дураком. Просто сказал, что увидел. Я вообще всегда говорю, что думаю. Это плохо, наверное.

— Плохо, — подтвердил Егор. — Но ты прав был. Я и правда неграмотный. Буквы у меня… путаются. Учительница билась — бесполезно. Вроде смотрю — знаю слово, а написать не могу. Как слепой.

— Это называется дислексия, — тихо сказал Лёва. — У меня в Ленинграде сосед такой был, художник. Тоже путал буквы. А рисовал — загляденье. Это не стыдно. Это просто по-другому устроено.

Егор помолчал. Потом спросил:

— Ты правда по звёздам через Неву ходил?

— Правда. В январе сорок второго. За хлебом. Мать уже не вставала. А я пошёл. Мосты развели, лёд обстреливали. Я по звёздам ориентировался. Дошёл. Вернулся. А мать всё равно не спасли…

Он замолчал. Егор ничего не сказал. Просто подвинулся ближе, чтобы теплее было.

Телега въехала в лес. Знакомые места. Скоро будет поворот к деревне. И тут они увидели дым.

Чёрный, густой, он поднимался над лесом грибовидным столбом. Далеко, в той стороне, где осталась заимка Савелия. Егор и Лёва одновременно подались вперёд. Возчик тоже заметил, придержал лошадь.

— Никак пожар, — пробормотал он.

Мальчики молчали. Вглядывались в чёрный дым, и каждый понимал без слов. Савелий. Облава пришла. И он поджёг избу. Поджёг себя вместе с ней, чтобы отвлечь, чтобы оперативники не пошли по их следу, чтобы дать им время уйти. Чтобы выиграть им эти драгоценные часы.

— Он же говорил, — прошептал Лёва. — Говорил, что утром будут люди…

Егор сжал зубы до скрежета. Перед глазами стоял Савелий на пороге — чёрный силуэт на фоне серого неба. Стоял и смотрел им вслед. Знал ведь. С самого начала знал, чем всё кончится.

Телега тронулась дальше. Мальчики сидели молча, глядя на удаляющийся столб дыма. И было в этом молчании что-то такое, чего не выразить словами. Словно вместе с той избой сгорело что-то и в них самих. Страх. Неверие. Взаимная настороженность.

Глава девятая. Возвращение

В деревню они вернулись к вечеру. Вера Семёновна была ещё жива, но жар держался, и дышала она тяжело. Акимыч, увидев ампулы, только охнул. Но руки не дрожали, когда он набирал лекарство в шприц. Укол. Потом ещё один, через несколько часов.

Жар спал на рассвете. Вера Семёновна открыла глаза. Увидела склонённые над ней лица мальчишек — чумазые, осунувшиеся, но улыбающиеся.

— Егорушка… Лёвушка… — прошелестела она. — Вы чего это… не спите?

— Спим, Вера Семёновна, — сказал Егор. — Уже идём спать.

Они вышли на крыльцо. Утро было серое, морозное. От реки тянуло туманом. На горизонте всё ещё висел остаток дымного столба — бледный, почти прозрачный.

Егор сел на ступеньку. Лёва — рядом. Оба молчали, глядя на этот далёкий дым. А потом Лёва сказал:

— Я в Ленинграде видел, как люди горели. И как делились последним. Я думал, что здесь, в тылу, такого нет. А тут… Савелий. Он же нас даже не знал. Просто отдал всё. И поджёг.

Егор покрутил в пальцах щепку.

— У нас тут тоже война. Другая. Незаметная. Но люди везде люди. Кто-то бежит, а кто-то поджигает себя, чтобы другие успели. Непонятно устроено.

Лёва вздохнул, снял очки (Акимыч наскоро починил дужку проволокой), протёр. И вдруг, без всякого перехода, хмыкнул.

— А помнишь, как ты меня по камням тащил? Я думал, утону. И думал — вот глупость, меня Молчанов спасает. Тот, что меня терпеть не может.

— А я и сейчас тебя терпеть не могу, — буркнул Егор. — Очкарик.

— Врёшь, — спокойно сказал Лёва.

И Егор не выдержал. Губы его дрогнули. Он попытался сдержаться, но смех прорвался наружу — хриплый, лающий, неожиданный. Лёва подхватил. И вот они уже сидят на покосившемся крыльце, грязные, оборванные, и хохочут сквозь слёзы, сами не зная почему — то ли от счастья, что Вера Семёновна будет жить, то ли от боли за Савелия, то ли от усталости, то ли от всего сразу.

Смеялись и не могли остановиться. А когда смех стих, наступила тишина. Но это была другая тишина — не та, что звенит между врагами. Это была тишина между братьями.

— Научишь меня читать? — спросил Егор, глядя в сторону. — По-твоему, по-звёздному.

— Научу, — сказал Лёва. — И по звёздам, и по буквам. Только и ты меня научи. Рубить дрова, например. И от волков отбиваться.

— Договорились.

Они ударили по рукам. Ладонь к ладони. Крепко, без перчаток.

Над тайгой занимался день. Февральский, суровый, но с первым, едва уловимым намёком на весну. Дым на горизонте рассеялся окончательно. Остался только пепел. И звёзды, которые скоро снова зажгутся над лесом — для тех, кто умеет их читать.