«ЗОЛОТАЯ МОЛОДЁЖЬ» УСТРОИЛА САФАРИ НА ЛЮДЕЙ. Единственный выживший раскрыл детали того, как милиция и прокуратура заметали следы. Теперь он — дичь номер один

Заказник «Глухая Грива», 5:02 утра, 3 октября 1987 года. Туман стелился по низинам, словно пролитое молоко, и ветви старых елей, отяжелевшие от ночной сырости, хлестали по грязному борту лесовоза. Водитель Степан Трофимович Завьялов, мужик кряжистый и видавший виды, возвращался порожняком с делянки под Назарьево. Дорога была — одно название: разбитая танками ещё в сорок первом и с тех пор ни разу толком не чиненная колея. Фары «Урала» выхватывали из предрассветной мглы то корягу, похожую на скрюченную руку, то болотную жижу, подернутую ряской.

Степан Трофимович крутил баранку и думал о том, что «Беломор» кончился, а курить охота смертная. Он и заметил-то её только потому, что на секунду отвлекся, шаря по карманам в поисках пустой пачки. Свет фар скользнул по обочине, и что-то белое, неестественно изогнутое мелькнуло у корней поваленной осины.

Сначала он решил — браконьеры подстрелили лося. Зверьё иногда выходит к дороге соли добыть. Завьялов сбросил газ, мотор зарокотал басовито. Высунулся из кабины, вглядываясь в туман.

И тут это «что-то» пошевелилось. Не встало, а именно пошевелилось — так шевелится раздавленный червяк на асфальте после дождя.

Девица. Совсем девчонка. Лежала на боку, подтянув к животу голые, исцарапанные в кровь колени. Степан Трофимович, кряхтя и матерясь сквозь зубы, спрыгнул на землю. Стянул с плеч промасленный ватник. Ноги у девчонки были босые, ступни изрезаны, словно она не по тропинке шла, а по битому стеклу.

— Ты чего, дочка? — голос его сорвался на сип. — Как тебя угораздило-то?

Девица смотрела не на него, а куда-то вверх, в серое небо, где сквозь кроны едва пробивался тусклый свет. Губы её, синие, запекшиеся, дрогнули. Завьялов наклонился ниже.

— …пятнадцать… — прошелестела она.

— Чего? — не понял он.

— …минут… дали… пятнадцать минут.

Глаза её закатились, и тело обмякло в его руках. Степан Трофимович, мужик не робкого десятка, прошедший и стройбат, и воркутинские этапы, вдруг перекрестился левой, негнущейся рукой.

Городская клиническая больница № 33, отделение травматологии, 10:15. Старший лейтенант милиции Олег Дмитриевич Зацепин ненавидел запах больниц. Этот кисло-сладкий дух карболки, хлорки и человеческого страха напоминал ему о госпитале под Кандагаром, где он валялся с простреленным плечом. С тех пор прошло три года, а запах всё не выветривался из памяти.

Он стоял, прислонившись спиной к холодному кафелю стены в коридоре, и ждал хирурга. В руках он мял пустую пачку от «Родопи». В палату его не пустили — сказали, реанимация.

Дверь наконец открылась, и вышел хирург — сутулый, седой как лунь, с лицом человека, который спит по три часа в сутки уже лет двадцать.

— Жива? — спросил Зацепин, отклеиваясь от стены.

— Удивительно, но да, — хирург стянул с головы шапочку, обнажив взмокшую лысину. — Перелом основания черепа, открытый перелом голени, множественные ушибы внутренних органов. Плюс общее переохлаждение. Она провела в лесу, по моим прикидкам, не меньше четырех суток. При плюс шести ночью. Товарищ старший лейтенант, я не верю в чудеса, но это — форменное чудо.

— Или хорошая школа выживания, — пробормотал Зацепин. — Она что-нибудь говорила?

— Бредила, пока везли. Повторяла про «загон» и про какую-то «черную тень». — Хирург достал мятый платок, промокнул лоб. — И ещё фамилию. Странную.

— Какую?

— «Маркел». Она повторяла: «Маркел смотрел, Маркел снимал».

Зацепин достал блокнот, записал. Почерк у него был мелкий, убористый — армейская привычка.

— Кто такая? — спросил он, кивнув на дверь палаты.

— Документов нет. На вид — двадцать один, двадцать два года. На левом запястье странный след. Будто браслет содран с мясом. Но на правой руке — часы, простые «Луч», остановились. На задней крышке гравировка: «Люде за отличную учебу. Июнь 1987».

— Люда, — повторил Зацепин. — Уже зацепка.

Он повернулся к выходу, но хирург окликнул его:

— Старший лейтенант! Её ломали, вы понимаете? Ломали специально. Не просто били, а именно ломали кости. Как будто хотели, чтобы она не могла ползти. Но она ползла. Триста метров от того места, где её бросили.

Зацепин ничего не ответил. Толкнул тяжелую створку двери и вышел на мокрое больничное крыльцо. Дождь зарядил с утра — мелкий, нудный, октябрьский. Он посмотрел на серое небо и подумал, что осень в этом году пришла рано.

Отделение милиции Октябрьского района, 14:40. Кабинет начальника уголовного розыска майора Демина напоминал склад ненужных вещей. На стеллажах громоздились папки с завязками, на подоконнике пылился бюст Дзержинского, а в углу стоял сейф, который не запирали уже года три — ключ давно потерялся. Майор Демин, грузный, с одутловатым лицом и въедливым взглядом, сидел за столом и смотрел на Зацепина так, словно тот был нашкодившим школяром.

— «Черная тень», «Маркел», — Демин покрутил в пальцах листок с записями. — Ты хоть понимаешь, Олег, на что замахиваешься?

— Нет, товарищ майор. Просветите.

Демин крякнул, откинулся на спинку скрипучего кресла.

— «Маркел» — это не человек. Это место. Вернее, клуб. Закрытый кооператив на Рублевке. «Маркелово поле». Охотничьи угодья. Членство — от двадцати тысяч вступительных. Папаши ездят туда кабанов стрелять, а их сынки… — он замялся, — сынки, говорят, развлекаются по-своему.

— Что за развлечения? — Зацепин подался вперед.

— Олег, — Демин понизил голос, — я тебе как отец родной говорю. У нас план по раскрытию грабежей горит. Займись делом. А эту… Люду… оформляй как бытовуху. Упала в овраг, ударилась головой, потеряла память. Добро?

— Она сказала про «загон». И про пятнадцать минут.

— Бред. Медицинский факт. После таких травм люди и не такое плетут. Завтра приедет комиссия из главка, проверять нашу отчетность. Мне нужны цифры, а не твои фантазии про охоту на людей.

Зацепин встал. Стул под ним проскрипел жалобно.

— Товарищ майор, — сказал он ровно, — в прошлом году я опрашивал мать одной пропавшей студентки. Валентина Косарева. Помните такое дело? Списали как «ушла из дома». Так вот, у неё на запястье был шрам от браслета. Она его никогда не снимала. Подарок жениха. Когда нашли тело в лесу под Зеленоградом, браслета не было. Но след от него остался. Как у нашей Люды.

Демин побледнел. Пальцы его, лежавшие на столе, дрогнули.

— Косарева — это другое дело. Его закрыли.

— Закрыли, — кивнул Зацепин. — А я помню. И ещё шесть фамилий помню. Все девушки от девятнадцати до двадцати трех. Все из простых семей. Все пропадали в районе Кольцевой дороги, а находили их в лесах на западе области.

— Ты не понимаешь, во что лезешь! — почти выкрикнул Демин. — Там такие люди…

— Какие? — Зацепин посмотрел ему прямо в глаза. — Назовите фамилии, товарищ майор. Чтобы я знал, кого бояться.

Демин молчал. Долго. Потом открыл ящик стола, достал початую бутылку «Столичной» и два граненых стакана. Плеснул по половине. Один подвинул Зацепину.

— Садись. Пей. И слушай.

За окном смеркалось. В кабинете горела одна лишь настольная лампа, и лица собеседников тонули в полумраке.

— Есть такой человек, — начал Демин, глядя в стакан, — Маркел Аркадьевич Лужин. Не тот, что в песнях, а реальный. Отец его — шишка в Госплане, а сам он — председатель охотничьего клуба «Маркелово поле». Молодой, двадцать четыре года. Красивый, образованный. Институт международных отношений окончил. Но в МИД не пошел — скучно. Открыл кооператив. Официально — прокат охотничьего снаряжения и организация сафари для иностранцев.

— А неофициально?

— Неофициально, — Демин глотнул водки, поморщился, — неофициально он собирает «золотую молодежь». Сыновья заместителей министров, секретарей обкомов, директоров всесоюзных объединений. Они называют себя «Егеря». И у них есть забава. Раз в месяц, в новолуние, они выбирают дичь.

— Дичь? — Зацепин сжал стакан так, что побелели костяшки.

— Девушку. Из тех, кого не будут искать с собаками. Из лимитчиц, из общаг, из ПТУ. Подвозят на машине к лесу. Дают фору — пятнадцать минут. А потом спускают свору.

Демин замолчал. В коридоре хлопнула дверь, кто-то прошел, гулко стуча каблуками.

— Я знаю это, — продолжил он еле слышно, — потому что год назад ко мне пришел человек. Старший лейтенант госбезопасности Завьялов. Однофамилец того водителя, что девку нашел. Он собирал материалы на Лужина и его «егерей». Полгода собирал. Фотографии, показания егерей, которые боялись, но согласились говорить. И исчез.

— Как исчез?

— Вышел из дома на Петровке и не вернулся. Жена подала в розыск. Через три дня ей позвонили. Мужской голос сказал: «Не ищите, если хотите жить». Дело спустили на тормозах. Официальная версия — уехал в командировку и не вернулся. Но я знаю, где он сейчас.

— Где?

— Там, — Демин мотнул головой куда-то в сторону окна, — в лесах за Рублевкой. В безымянной могиле. Потому что он подошел слишком близко.

Зацепин допил водку одним глотком. Она обожгла горло, но не принесла тепла.

— Зачем вы мне это рассказываете, товарищ майор?

— Затем, что ты, Олег, упертый дурак. И если уж полезешь, так хоть знай, с кем дело имеешь.

Демин встал, подошел к сейфу, который якобы не запирался. Поковырялся в замке, открыл. Достал пухлый конверт из плотной бумаги.

— Здесь копии материалов Завьялова. Он успел передать их мне за два дня до исчезновения. Я должен был передать их в прокуратуру. Но испугался. Теперь передаю тебе.

Зацепин взял конверт. Он был тяжелый, словно набитый свинцом.

— Почему я?

— Потому что у меня сыну одиннадцать лет, — глухо ответил Демин. — И жена больная. А у тебя никого. Кроме правды, в которую ты веришь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОХОТНИКИ И ЕГЕРЯ

Охотничий клуб «Маркелово поле», 20:30. В большом зале, обитом дубовыми панелями и увешанном головами кабанов, лосей и даже одного медведя, горел камин. У огня сидели трое. Маркел Лужин — высокий, с породистым лицом и холодными серыми глазами — лениво вертел в руках бокал с французским коньяком. Напротив него, развалившись в кожаном кресле, расположился Владлен Арефьев — плотный, с бычьей шеей и маленькими злыми глазками. Его отец ведал распределением фондов в Совмине. Третий, Эдуард Званцев, тонкий, нервный, с вечно бегающим взглядом, курил длинную коричневую сигарету и барабанил пальцами по подлокотнику.

— Она выжила, — произнес Званцев, и голос его сорвался на фальцет. — Я точно говорю, выжила. Мне Петрович из травмпункта звонил. Привезли сегодня утром. Без сознания, но живая.

— Петрович много болтает, — лениво отозвался Арефьев. — Надо бы ему язык укоротить.

— Дело не в Петровиче, — Маркел поставил бокал на столик. Звук вышел резкий, словно выстрел. — Дело в том, что дичь ушла. Это впервые. Мы дали ей пятнадцать минут, спустили собак, а она… ушла. Как ей это удалось?

— Она знала лес, — Званцев нервно затянулся. — Эта Людка из Назарьево. Выросла там. Помнишь, мы специально выбирали городских, чтобы не ориентировались. А эта — деревенская. Ошибка вышла.

— Ошибка, — повторил Маркел. — Ошибка может стоить нам свободы. Если она заговорит, если вспомнит лица… Ты, Эдик, был без маски. И ты, Влад. Только я в балаклаве. Но она могла запомнить голоса, фигуры.

Арефьев хрустнул пальцами.

— Значит, надо, чтобы не заговорила. У меня есть человечек в больнице. Санитар. За сотню рублей он сделает так, что у девицы случится «острая сердечная недостаточность». Спишут на последствия травм.

— Нет, — отрезал Маркел. — В больнице сейчас милиция. Там этот, Зацепин. Афганец. Упертый. Если девка умрет подозрительно, он копать начнет еще глубже. Нам нужно другое.

— Что же? — спросил Званцев.

— Нужно, чтобы её признали невменяемой. Перевести в закрытое учреждение. Там она будет в нашей власти. Отец договорится с главврачом психушки в Дмитрове. Там у них свои порядки. Через месяц она забудет не только нас, но и собственное имя.

Маркел встал, подошел к камину. Отблески пламени плясали на его лице, делая его похожим на маску.

— И ещё одно. Есть сведения, что материалами по старым охотам интересуются не только менты. Комитетчики тоже нос суют. Мой человек на Лубянке сказал, что какой-то майор Рябинин затребовал архивные дела по пропавшим в западном направлении.

— Рябинин? — Арефьев нахмурился. — Не знаю такого.

— И я не знаю. Но выясню. А пока — никаких новых охот. Затаимся. Месяц, два. Пусть шум уляжется.

Он поднял бокал.

— За терпение, господа егеря. Оно вознаграждается.

Конспиративная квартира на Сретенке, 23:10. Майор КГБ Виктор Рябинин был человеком незаметным. Среднего роста, среднего телосложения, лицо без особых примет — такие идеально подходят для наружного наблюдения. Он сидел на кухне малогабаритной «хрущевки», пил растворимый кофе и ждал.

Дверь открылась без стука. Вошел Зацепин, мокрый от дождя, с конвертом Демина под мышкой.

— Садитесь, старший лейтенант, — Рябинин кивнул на табурет. — Вы вовремя.

— Вы — тот самый? — Зацепин не спешил садиться.

— Я — тот самый. С кем, как я понимаю, вы теперь в одной лодке. Демин передал вам копии. Это хорошо. У меня есть оригиналы некоторых документов.

Рябинин достал из портфеля папку.

— Здесь то, что успел собрать мой предшественник, старший лейтенант Завьялов. Он был моим другом. И он погиб не просто так. Он вышел на связь между Лужиным и неким генералом из Министерства внутренних дел. Генерал-майор Терентьев. Слышали о таком?

— Начальник управления кадров главка, — кивнул Зацепин. — Большая шишка.

— Не просто шишка. Терентьев — дядя Маркела Лужина по материнской линии. Именно он прикрывает «егерей» по линии МВД. Все дела о пропавших девушках проходят через его ведомство и благополучно закрываются. А тела, которые находят, хоронят как неопознанные, предварительно уничтожив все улики.

— Голубые ленты? — спросил Зацепин. — В копиях Завьялова упоминаются какие-то ленты.

— Да. Это их трофеи. После каждой «охоты» они повязывают жертве на запястье голубую атласную ленту. Как знак того, что дичь взята. Завьялов обнаружил это, когда эксгумировал одно из тел. У покойной на запястье сохранился фрагмент ткани. Лабораторный анализ показал — атлас, производство Щелковского комбината. Партия ограниченная, по спецзаказу для Дома быта на Кутузовском.

— Можно проследить цепочку?

— Можно. Но это косвенная улика. Нам нужны прямые доказательства. Показания выжившей. Или показания кого-то из «егерей».

Рябинин разлил остатки кофе по чашкам.

— Завтра утром вашу Люду попытаются перевести в психиатрическую клинику в Дмитрове. Там она «потеряет память» или умрет от «несчастного случая». Мы не можем этого допустить.

— Что предлагаете?

— Перехватить. У меня есть план.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПЕРЕХВАТ

Ярославское шоссе, 27-й километр, 8:15 утра. Белый микроавтобус «РАФ» с красным крестом на боку катил в сторону Дмитрова. В салоне, кроме водителя и медсестры, находились двое сопровождающих — крепкие ребята в штатском с невыразительными лицами. На носилках лежала Люда — всё ещё без сознания, подключенная к переносному аппарату искусственного дыхания.

У поворота на старую бетонку стоял пост ГАИ. Инспектор, молодой сержант с фамилией Копылов на нагрудной табличке, поднял жезл. РАФ притормозил.

— Сержант, в чем дело? — высунулся водитель. — У нас больная в тяжелом состоянии, спешим в Дмитров!

— Плановая проверка документов, — Копылов говорил спокойно, даже лениво. — Сопроводительный лист, история болезни, направление главврача.

Водитель засуетился, полез в бардачок. Один из сопровождающих вышел из салона.

— Слушай, сержант, — сказал он вполголоса, — мы из главка. Сопровождаем особо опасную пациентку. Пропусти без проверки.

— Не могу, — Копылов покачал головой. — Инструкция. Сначала документы, потом проезд.

Пока они препирались, с проселочной дороги, скрытой за лесополосой, выехал второй РАФ — точная копия первого. Он остановился метрах в пятидесяти позади. Из него вышли трое в белых халатах и с носилками.

— Что за цирк? — нахмурился сопровождающий.

— Спецбригада из института Склифосовского, — громко объявил один из вновь прибывших, предъявляя удостоверение. — У больной подозрение на внутреннее кровотечение. Требуется срочная операция в Москве. Приказ главного хирурга города.

— Я ничего не знаю! — растерялся водитель первого РАФа.

— Узнаете, — человек в халате говорил властно, не терпя возражений. — Мы забираем пациентку. Вот предписание.

Он сунул бумагу сопровождающему. Тот начал читать, шевеля губами. В этот момент второй РАФ развернулся, перегородив дорогу. Из лесополосы вышли еще несколько человек в штатском, но с оружием. Сопровождающие поняли, что деваться некуда.

— Вы не имеете права! — закричал один из них.

— Имеем, — спокойно ответил человек в халате. — Комитет государственной безопасности. Операция по защите свидетеля. Если будете сопротивляться — применим силу.

Сопровождающие переглянулись. Сопротивляться людям с удостоверениями КГБ и пистолетами под халатами было бессмысленно. Они подняли руки.

Носилки с Людой перегрузили во второй РАФ. Машина сорвалась с места и, взревев мотором, умчалась в сторону Москвы, но не по шоссе, а кружным путем — через деревни и проселки. За рулем сидел Рябинин. Рядом с носилками — Зацепин.

— Куда мы её везем? — спросил он.

— В надежное место. Загородный дом моего старого знакомого. Врач от бога. Он выходит её. А когда она придет в себя, мы запишем показания.

Зацепин посмотрел на бледное лицо девушки. Ей было лет двадцать. Совсем девчонка. Кто она? Откуда? Почему именно она стала жертвой этих нелюдей?

— Вы знаете её имя? — спросил он.

— Да. По гравировке на часах установили. Людмила Сергеевна Беспалова. 1966 года рождения. Уроженка деревни Назарьево. Приехала в Москву поступать в текстильный институт. Жила в общежитии на Щербаковской. Подрабатывала уборщицей в гастрономе.

— Родные?

— Мать в Назарьево. Отец умер пять лет назад. Брат служит на флоте. Тихая, скромная, незаметная. Идеальная жертва. Таких не ищут громко.

РАФ трясся по ухабистой дороге. За окнами проплывали мокрые перелески, поля, покосившиеся избы заброшенных деревень. Где-то там, в этих лесах, лежали тела других девушек — тех, кому не удалось уползти. Тех, кто не успел добраться до дороги.

— Почему вы этим занимаетесь, майор? — спросил Зацепин. — Вы же из КГБ. У вас свои задачи. Зачем вам эти девушки?

Рябинин долго молчал, глядя на дорогу. Потом ответил:

— У меня была сестра. Младшая. В 1979 году она поехала с подругами в лес за грибами и не вернулась. Искали три дня. Нашли на четвертый. В овраге. С проломленным черепом. Следствие решило — несчастный случай. Упала, ударилась о камень. Но я, старший лейтенант, видел её тело. У неё на запястье был след от браслета. Который она никогда не снимала. Браслета не нашли. А через полгода я случайно увидел фотографию в деле другой пропавшей. У неё тоже был след от браслета. И ещё у одной. И ещё.

Он замолчал. Машина подпрыгнула на колдобине.

— С тех пор я ищу. Не ради мести. Ради того, чтобы понять — почему? Почему одним можно всё, а другим — даже права на жизнь?

Усадьба «Старые Липы», 14:30. Дом стоял на берегу маленькой речки, окруженный вековыми деревьями. Место было глухое, но уютное. Хозяин, седовласый врач по имени Пётр Аркадьевич, встретил гостей на крыльце.

— Заносите в гостевую, — распорядился он. — Я всё приготовил.

Людмилу уложили на широкую кровать под балдахином. Пётр Аркадьевич осмотрел её, проверил капельницу, сделал какой-то укол.

— Состояние тяжелое, но стабильное, — сказал он, вытирая руки полотенцем. — Молодой организм, сильный. Думаю, через сутки-двое придет в сознание. Всё необходимое у меня есть. Жена покойная была фельдшером, оставила целую аптеку.

— Мы можем остаться? — спросил Зацепин.

— Можете. Места много. Но с одним условием — не мешать лечению. И не задавать вопросов, пока она сама не заговорит.

Рябинин кивнул.

— Договорились.

Они вышли на веранду. Дождь наконец прекратился, и сквозь тучи пробилось бледное осеннее солнце.

— Что теперь? — спросил Зацепин.

— Теперь ждем, — Рябинин достал пачку «Явы», предложил собеседнику. — Ждем, когда она очнется. И готовимся к войне. Потому что они не сдадутся. Они будут искать нас. И её.

Он закурил, выпустил дым в сырой воздух.

— У меня есть информатор в окружении Лужина. Он сообщит, если они что-то предпримут. А пока… Пока я расскажу вам историю. О том, с чего всё началось. Об урочище «Ведьмин Лог» и о первом убийстве, которое сошло им с рук.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ИСТОРИЯ ПЕРВОЙ ЖЕРТВЫ

— Это случилось в июле 1983 года, — начал Рябинин. — Место — урочище «Ведьмин Лог», глухой угол в сорока километрах от Москвы. Там находили тела еще в войну — расстрелянных немцами пленных. Место дурное, обходят стороной.

Он затянулся, посмотрел на реку.

— Студентка пединститута Елена Караваева, 19 лет. Поехала на электричке за город, хотела собрать гербарий для курсовой. Исчезла. Родители подняли шум, но милиция искала вяло. Списали на «ушла в запой» или «уехала с парнем». А через три недели грибники наткнулись в «Ведьмином Логу» на останки.

— Голубая лента? — спросил Зацепин.

— Нет. Тогда лент еще не было. Но был почерк. Множественные ножевые ранения, не смертельные сами по себе. Словно её гнали, подкалывали, заставляли бежать. И переломы ног. Как и у Людмилы. Чтобы не убежала.

— Почему же дело закрыли?

— Потому что отец Маркела Лужина, Аркадий Венедиктович, тогда еще не был в Госплане. Он работал в прокуратуре Московской области. И лично курировал это дело. Быстро нашли «виновного» — местного пьяницу, который признался под давлением. Его осудили, он умер в колонии через полгода. А настоящие убийцы — трое подростков с Рублевки — остались безнаказанными.

Рябинин достал из портфеля старую, пожелтевшую фотографию.

— Вот они. Маркел Лужин, Владлен Арефьев, Эдуард Званцев. Тогда им было по семнадцать-восемнадцать. Дети богатых родителей, у которых от скуки и вседозволенности поехала крыша. Начали с одной. Понравилось. Потом была вторая, третья… К 1987 году — одиннадцать жертв. Одиннадцать девушек, которых они затравили в лесу.

Зацепин взял фотографию. Трое юнцов в модных импортных шмотках стояли на фоне охотничьего домика и улыбались. У одного в руках был карабин, у другого — поводок с породистой гончей.

— Одиннадцать, — повторил он. — И никто ничего не знает?

— Знают. Многие. Но молчат. Потому что за ними стоят папаши. Аркадий Лужин в Госплане. Отец Арефьева в Совмине. Отец Званцева — директор оборонного завода. И плюс дядюшка Терентьев из МВД. Это система, старший лейтенант. Круговая порука. Они прикрывают друг друга уже много лет.

— Но должен быть способ её сломать.

— Есть, — Рябинин улыбнулся впервые за всё время. — Способ один — показания выжившей жертвы. Огласка. Скандал такого масштаба, что даже папаши не смогут замять. Время сейчас другое. Горбачев говорит о перестройке, о гласности. Если мы сумеем передать материалы в правильные руки, система даст трещину.

— В чьи руки?

— Есть один человек в ЦК. Он ненавидит коррупцию и «золотую молодежь». Ему нужен только повод. И мы дадим ему этот повод.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ

Усадьба «Старые Липы», третий день. Людмила очнулась на рассвете. Первое, что она увидела — нежный свет за окном и ветку клена, стучащую в стекло. Первое, что почувствовала — боль во всем теле. Тупая, ноющая, вездесущая.

Она попыталась пошевелиться и застонала. Тут же скрипнула дверь, и в комнату вошел седой мужчина в очках.

— Тише, тише, голубушка, — Пётр Аркадьевич подошел к кровати, взял её за руку. — Вы в безопасности. Меня зовут Пётр Аркадьевич. Я врач. Вы попали в аварию, но теперь всё хорошо.

— Где… где я? — голос был слабым, чужим.

— В гостях у старика. Вам нужно отдыхать и набираться сил. Позже придут люди, которым вы очень нужны. Они зададут вопросы. Но если не захотите отвечать — не отвечайте. Никто вас не заставит.

Людмила закрыла глаза. Перед внутренним взором поплыли обрывки воспоминаний. Лес. Темнота. Собачий лай. И смех. Страшный, довольный смех.

Через час в комнату вошли двое. Один постарше, с усталыми глазами, другой помоложе, с цепким взглядом. Сели на стулья у кровати.

— Здравствуйте, Людмила Сергеевна, — сказал тот, что постарше. — Меня зовут Виктор Алексеевич. А это Олег Дмитриевич. Мы из милиции. Точнее, из органов. Мы хотим помочь. Вы можете говорить?

Она кивнула.

— Расскажите, что вы помните. С самого начала.

Людмила облизала пересохшие губы. Пётр Аркадьевич подал ей стакан с водой. Она отпила глоток.

— Я возвращалась из института, — начала она медленно, словно вытаскивая слова из вязкой трясины. — Остановилась у витрины на улице Горького. Ко мне подошли трое. Молодые, хорошо одетые. Один высокий, красивый, с серыми глазами. Сказал: «Девушка, не подскажете, как проехать до Киевского вокзала? Мы не местные». Я объяснила. Он поблагодарил, предложил подвезти. У них была машина… «Чайка». Черная. Я сначала отказалась, но они были такие вежливые, такие обходительные…

Она замолчала, глотая слезы.

— Я дура. Села. Они заблокировали двери. И повезли за город. В лес. Там, на поляне, стоял еще один человек. Постарше. В форме. Он смотрел, как меня вытаскивали из машины. Я запомнила его лицо. У него шрам на подбородке.

Зацепин и Рябинин переглянулись. Шрам на подбородке — это примета генерала Терентьева.

— Что было дальше? — мягко спросил Зацепин.

— Они… они сказали, что дают мне пятнадцать минут форы. Что если я добегу до дороги, меня отпустят. Я побежала. А потом услышала собак. И смех. Они гнали меня, как зайца. Я упала в овраг. Сломала ногу. Они нашли меня. И начали…

Она разрыдалась. Пётр Аркадьевич сделал знак — хватит. Зацепин и Рябинин вышли.

— У нас есть свидетель, — сказал Рябинин, прикуривая дрожащими пальцами. — Прямые показания. Описание машин, внешности, особых примет. И этот генерал… Он тоже был там.

— Будем брать?

— Пока нет. Сначала нужно, чтобы она дала показания официально, в присутствии прокурора. И чтобы эти показания попали не в главк, где сидит Терентьев, а выше. В Генеральную прокуратуру СССР.

— У вас есть выходы?

— Есть. Человек, о котором я говорил. Завтра я еду в Москву. А вы, Олег Дмитриевич, останетесь здесь. Охранять её. Пока я не вернусь.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ОХОТА НА ОХОТНИКОВ

Москва, Старая площадь, кабинет в здании ЦК КПСС. Секретарь ЦК по идеологии Николай Сергеевич Ветров, сухощавый мужчина лет пятидесяти с проницательными глазами, читал документы, переданные Рябининым. Читал долго, не перебивая. Только желваки ходили на острых скулах.

— Это точно? — спросил он наконец.

— Абсолютно, Николай Сергеевич. Показания потерпевшей, заключения экспертиз, фотографии, свидетельства очевидцев. И цепочка прикрытия, ведущая к генералу Терентьеву и его протеже.

Ветров откинулся в кресле.

— Я знал, что коррупция разъедает аппарат. Но чтобы такое… Дети номенклатуры травят людей, как диких зверей… Это уже не коррупция, майор. Это моральное разложение самой сути власти.

Он встал, подошел к окну. За стеклом высились купола соборов.

— Что вы хотите от меня?

— Санкцию на арест. И гарантию, что дело не спустят на тормозах. Что виновные, независимо от родственных связей, понесут наказание.

Ветров повернулся.

— Вы понимаете, что это будет скандал всесоюзного масштаба? Что полетят головы очень высоких людей?

— Понимаю. Но если мы сейчас закроем глаза, они убьют снова. И снова. И однажды это выплеснется наружу так, что уже никакая гласность не поможет.

Ветров кивнул.

— Хорошо. Я дам санкцию. Но действовать будем быстро и жестко. Сегодня в 23:00. Одновременный захват всех троих «егерей» и генерала Терентьева. Группа захвата — спецподразделение КГБ «Альфа». Вы возглавите операцию.

Рябинин вытянулся по стойке смирно.

— Есть.

Усадьба «Маркелово поле», 22:50. Спецназ выдвинулся к усадьбе Лужина. Рябинин, в бронежилете и с рацией в руке, командовал операцией. Рядом с ним был Зацепин, прибывший из укрытия специально для этого момента.

— Все на позициях? — спросил Рябинин.

— Так точно. Окружение замкнуто. Внутри, по данным разведки, сам Лужин, Арефьев и Званцев. Плюс охрана — четверо.

— Начинаем.

Бойцы в масках бесшумно сняли часового у ворот. Проникли на территорию. В доме горел свет в большом зале. Там, у камина, трое молодых людей играли в карты. Они даже не услышали, как открылась дверь.

— Всем оставаться на местах! КГБ! — голос Рябинина разнесся под сводами.

Лужин вскочил, схватился за каминную кочергу. Но тут же был сбит с ног и прижат к полу. Остальные не сопротивлялись — оцепенели от неожиданности.

— Вы не имеете права! — кричал Лужин, извиваясь. — Мой отец…

— Ваш отец уже дает показания на Лубянке, — отрезал Рябинин. — Как и ваш дядя, генерал Терентьев.

В тот же час в своей квартире на Кутузовском проспекте был задержан и генерал-майор Терентьев. При обыске у него нашли целый арсенал незарегистрированного оружия и папку с фотографиями — страшными «трофеями» с мест преступлений. Всё складывалось в неопровержимую картину.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ЭПИЛОГ

Шесть месяцев спустя. Весна 1988 года. Закрытое заседание Военной коллегии Верховного Суда СССР. Приговор по делу «егерей» был суров: Маркел Лужин — исключительная мера наказания. Владлен Арефьев и Эдуард Званцев — по пятнадцать лет лишения свободы с отбыванием в колонии особого режима. Генерал Терентьев — десять лет с конфискацией имущества и лишением звания. Их отцы-покровители были сняты с должностей и отправлены на пенсию с «волчьими билетами».

Людмила Беспалова после длительного лечения вернулась в родное Назарьево. Не в Москву, в институт, а домой, к матери. Тихая деревенская жизнь, простые заботы, лес за околицей, в который она больше никогда не войдет. Она выучилась на библиотекаря, работала в сельской читальне. Иногда по вечерам садилась у окна и смотрела на закат. И думала о тех, других, кому не удалось уползти из «Ведьминого Лога» и других страшных мест.

Зацепин получил звание капитана и был переведен в центральный аппарат МУРа. Дело «егерей» стало для него рубежом — он понял, что справедливость возможна, но за неё нужно бороться с полной отдачей, невзирая на чины и звания.

Майор Рябинин после завершения дела подал рапорт об увольнении из органов. Он сказал, что устал. Что хочет просто жить. Но перед уходом он сделал последнее дело — передал в газету «Московские новости» анонимную статью, в которой впервые открыто говорилось о «золотой молодежи» и её кровавых забавах. Статья вызвала шквал откликов. Гласность набирала обороты.

В последний раз они встретились втроем — Рябинин, Зацепин и Людмила — в маленьком кафе на Арбате. За окнами шумела весенняя Москва. Люди спешили по делам, смеялись, покупали цветы. Жизнь продолжалась.

— За вас, Людмила Сергеевна, — сказал Рябинин, поднимая бокал с минеральной водой. — За ваше мужество.

Она смущенно улыбнулась.

— Я не мужественная. Я просто очень хотела жить.

— Это и есть мужество, — сказал Зацепин.

Они сидели и смотрели, как за окном качаются ветки тополей, усыпанные первой клейкой листвой. Где-то в подмосковных лесах таял последний снег, обнажая прошлогоднюю траву. И казалось, что вместе с этим снегом уходит в прошлое что-то темное, страшное, чему не должно быть места в новой жизни.

Но Рябинин знал — это не конец. Это только начало долгой борьбы. Потому что «егеря» были не единственными. Потому что система, породившая их, всё ещё жива. Но теперь у него была надежда. И у тех, кто придет за ним, тоже будет надежда.

Он отставил бокал и посмотрел на часы.

— Мне пора. Поезд в Ленинград через час.

— Зачем в Ленинград? — спросил Зацепин.

— Там у меня одно старое дело. Ещё с 1979 года. О девушке, которая пошла за грибами и не вернулась.

Он встал, надел плащ.

— Прощайте, Олег Дмитриевич. Прощайте, Людмила Сергеевна. Увидимся ли — не знаю. Но я рад, что мы были в одной лодке.

Он вышел в шумный весенний город. Дверь кафе закрылась за ним, звякнув колокольчиком. Зацепин и Людмила остались сидеть у окна, глядя, как его невысокая фигура растворяется в толпе прохожих. Война теней продолжалась. Но впервые за долгие годы у тех, кто сражался во тьме, появилось оружие — правда. И они верили, что когда-нибудь она победит.

Конец