«Бандиты решили, что они бессмертны. Расправились с дочерьми маршала. Ошиблись. Маршал поднял свою „Дикую дивизию“ и личного палача из СМЕРШа
Они допустили просчёт, который переписал кровавые законы преступного мира. Они решили припугнуть того, кто восемьсот дней смотрел в глаза смерти сквозь дым пожарищ и не отвел взгляда. Ноябрь 1945 года. Белозерск. Группа налётчиков проникла в квартиру адмирала флота Бориса Громова. Они зверски расправились с его дочерьми, надеясь выжечь из сердца отца волю к сопротивлению. Они вообразили, что герой обороны Заполярья побежит жаловаться в партийные инстанции или рыдать перед следователями. Какое ребячество. Они не ведали, что Громов — это не только флотоводец, но и шахматист от стратегии, человек, перемалывающий чужие судьбы с точностью арифмометра. Увидев тела своих девочек, он не выдавил ни единой слезы. Он лишь снял трубку полевого телефона и произнёс фразу, от которой задрожали гранитные набережные Белозерска. В этой истории не будет залов суда и лагерных сроков. Будет лишь математическая безжалостность и скрупулёзная чистка. Адмирал Громов объявляет свою личную блокаду, и единственный выход из неё — сквозь чёрную воду, на дно канала.
Часть первая. Багровый вечер
Служебный «ЗИС-110» адмирала Громова, урча мощным мотором, разрезал плотную завесь ледяной крупы, летевшей с Белого моря. Белозерск, ещё не залечивший раны войны, этим вечером казался вымершим склепом. Громов возвращался на набережную Лебяжьего канала непривычно рано. Внутри него теплилось редкое, почти забытое чувство умиротворения. Сегодня его дочерям — Софье и Татьяне — исполнилось двадцать лет. Студентки консерватории, нежные музыкантши, две весенние ветки сирени. Его крепость, его тихая гавань.
Адмирал поднялся на третий этаж. Кортеж он отпустил — хотел войти в дом без официального шума. Ключ мягко вошёл в замок. Тихий щелчок. Дверь оказалась незаперта. Вместо аромата яблочного пирога и звуков вальса из квартиры тянуло чем-то липким, сладковатым и первобытно-жутким. Запахом, который Громов, прошедший две мировые войны, знал как свои пять пальцев. Запахом остывающей крови. Он медленно расстегнул кобуру, сжимая наградной «Вальтер», и шагнул в чёрный зев коридора.
— Соня? Таня? — позвал он.
Голос прозвучал глухо, но ответом была лишь тишина. Только скрипнула оторванная форточка на кухне, впуская ледяной ветер. Адмирал вошёл в гостиную. Включил свет.
Вся его жизнь, все победы, все ордена и ранения в этот миг обратились в прах. Квартира была перевёрнута: рояль с разбитой клавиатурой, ноты, втоптанные в грязь кирзовыми сапогами, клочья штор. А посреди комнаты, на персидском ковре, который теперь стал иссиня-чёрным, лежали они. Две девушки, два отражения друг друга, две сломанные лилии. Их вечерние платья были разодраны. На шеях чернели глубокие борозды от верёвок. Их лица, застывшие в последнем крике, смотрели в потолок остекленевшими глазами. Над телами на стене алой губной помадой было выведено: «Ты закрыл море от немцев, адмирал. А кто закроет город от нас?»
Автор: Д. Белов
Громов не упал. Не закричал. Его лицо превратилось в каменную маску, под которой мгновенно умерли все чувства, кроме одного — ледяного расчёта. Есть координаты цели. Есть средства поражения. Он подошёл к дочерям. Накрыл их содранной со стены скатертью. Аккуратно, как укрывают орудия перед штормом.
Через полчаса квартира наводнилась милицией. Полковник уголовного розыска Верещагин, нервно теребя фуражку, докладывал:
— Борис Петрович, это звери из банды «Пластун». Почерк главаря Гнилого. Они сейчас контролируют рынки и порт. Мы накроем их, обещаю. Следствие под личным контролем прокуратуры. Посадят, будьте уверены. Лет по двадцать, а то и к стенке.
Громов сидел в кресле, протирая пенсне. Он поднял глаза на Верещагина. Взгляд был такой тяжести, что полковник поперхнулся слюной.
— Посадят? — тихо переспросил адмирал. — По закону?
— По всей строгости, товарищ адмирал.
— Закон не уберёг моих детей, — сказал Громов, надевая пенсне. Стёкла блеснули холодной сталью. — Они пришли в мой дом. Они убили беззащитных женщин. Чтобы насмеяться надо мной. Вы предлагаете мне ждать, пока писари составят бумажки?
Он встал.
— Уходите, полковник. Забирайте тела. Оформляйте акты. Но искать палачей буду я сам.
— Это самоуправство! Я обязан доложить в Москву!
— Докладывайте хоть черту в преисподнюю. Белозерск — мой город, и выметать мусор из него буду я. Вон!
Когда дверь за милицией захлопнулась, Громов подошёл к засекреченному телефону. Ему не нужны были следователи с их протоколами. Ему нужны были профессионалы, умеющие работать тихо, больно и без свидетелей. Он набрал первый номер.
— Капитан Кречетов. Это Громов. Слушай задачу. Поднимай «Бешеный эскадрон». Ветеранов диверсионных групп. Тех, кто резал часовых в финских тылах. Полная маскировка. Сбор на моей даче через час.
Второй звонок.
— Майор Нестеров! Твоя акустическая станция «Радар-2» готова? Бери свои «уши». Мы прослушаем весь город до сточных труб. Я хочу знать, где и о чём шепчутся крысы.
Третий звонок.
— Лейтенант Шахов. Особый отдел. Твои погреба в Петропавловской крепости свободны?
— Готовь железо. Нам предстоит грязная работа.
Громов положил трубку. Подошёл к карте Белозерска, висевшей на стене. Взял красный карандаш. Рука не дрожала.
— Вы хотели войны? — прошептал он. — Получите. Разведка боем закончена. Огонь на уничтожение.
Часть вторая. Сбор связки
Дача в Келломяках, затерянная среди вековых сосен, этой ночью превратилась в военный штаб. Окна завешены одеялами. Ветер с залива выл в печных трубах, завывая белухой.
В кабинете с дубовыми панелями стояла мёртвая тишина. Борис Громов стоял у стола с развёрнутой картой. Напротив сидели трое. Людей, которых не существовало в мирных списках.
Первый — капитан Роман Кречетов. Командир разведроты, прозванный «Бешеным эскадроном». Кряжистый, с лицом, исполосованным осколками. От него пахло машинным маслом и кордитом.
Второй — майор Илья Нестеров. Худой, в старомодном пенсне. Гений звуковой разведки. Он мог по шороху определить тип ботинок и направление движения.
Третий — лейтенант Павел Шахов. Бледный, с глазами навыкате. Человек без нервов. Его работа начиналась там, где кончались слова.
— Вводные, — тихо начал Громов. — Противник: банда «Пластун» под командованием рецидивиста Гнилого. База — район Щипков. Численность — около пятидесяти стволов.
Адмирал поднял тяжёлый взгляд.
— Сегодня они убили моих дочерей. Соню и Таню.
В комнате повисла ледяная пауза. Кречетов скрипнул зубами так, что желваки заходили ходуном. Нестеров снял пенсне и начал протирать его дрожащими пальцами. Шахов лишь чуть приоткрыл рот, облизнув губы.
— Задача: полное уничтожение. Никаких арестов. Никаких трибуналов. Мне нужны имена заказчиков. Каждый причастный должен исчезнуть без следа.
— Роман, — адмирал повернулся к Кречетову. — Твои люди заходят в город. Цивильное. Нужен «язык». Любой шестёрка Гнилого — живым и способным говорить.
— Будет сделано, товарищ адмирал. Щипки — наш огород.
— Илья, — Громов взглянул на акустика, — твоя задача — математика. Город — это камертон. Расставь звукоулавливатели на колокольнях и водонапорных башнях. Замаскируй под антенны. Любой выстрел, любой вскрик — ты фиксируешь. Вычислим логово по звуковой тени.
— Павел! — адмирал посмотрел на следователя.
— Я готов, — коротко ответил Шахов.
— Подвал сухой. Инструменты в машине.
— Это не месть, господа офицеры. Это санитарная очистка. Мы вырезаем гангрену. Выполнять.
Через час три машины растворились в предрассветном тумане. Операция началась.
Часть третья. Первый язык
Щипковский рынок жил своей гнилой жизнью. Здесь, в паутине подворотен, советская власть заканчивалась с последним трамваем. У пивной за углом курил тощий парень в кепке по кличке Хрипун. Он стоял на стреме, пока банда гуляла внутри. Хрипун был доволен: Гнилой выкатил ящик трофейного коньяка за «большое дело». Он не заметил, как из темноты арки отделилась тень. Рот ему зажали мгновенно.
Удар под дых выбил воздух. В ухо прошипело:
— Тихо, падла! Дядя хочет поговорить.
Через десять секунд Хрипун уже лежал на дне фургона, связанный по рукам и ногам. Фургон медленно выехал из двора. Внутри сидел капитан Кречетов.
— Первый пошёл, — сказал он в рацию. — Везём товар.
Тем временем на крышах вокруг Щипков люди майора Нестерова устанавливали странные устройства, похожие на гигантские слуховые рожки. Они тянули провода, подключали осциллографы. В наушниках Нестерова шумел город — трамваи, шаги, кашель, — но он искал единственный звук, который выдаст логово зверя.
На даче в Келломяках Громов ждал. Дверь открылась. Вошёл лейтенант Шахов, закатывая рукава безупречной рубашки.
— Привезли, Борис Петрович?
— Молодой. Испуганный. Где Гнилой?
— Пока молчит. Но через полчаса он вспомнит, как звали его прабабку.
Адмирал кивнул.
— Иди. Я спущусь позже.
Он подошёл к окну. Дождь перешёл в снег.
— Один, — произнёс он. — Осталось сорок девять.
Часть четвёртая. Говорящий песок
Подвал дачи был звукоизолирован так, что крик не вырывался наружу. Шахов работал методично, без спешки, как ювелир, вытаскивающий правду из человеческой плоти.
Через тридцать пять минут он поднялся в кабинет. Его рубашка осталась белоснежной.
— Готов, — коротко бросил он. — Хрипун запел как канарейка. База — старый элеватор на Затонной улице. Там сейчас гуляет костяк исполнителей. Человек пятнадцать. Старший — урка по кличке Клык. Именно он руководил «визитом» к вам.
Громов стоял у карты, где уже была отмечена красным точка на элеваторе.
— Клык, — произнёс он, пробуя имя на вкус как яд. — Он был в квартире?
— Лично душил, — ответил Шахов. — Хрипун слышал, как Клык хвастался.
Пенсне адмирала блеснуло.
— Роман, — он повернулся к Кречетову, — выдвигаемся. Задача: зачистка. Работать тихо: ножи, удавки. Выстрелы — только в крайнем случае. Клыка — мне живым. Но ходить он не должен.
Колонна из трёх «полуторок» и фургона скользнула в город. Белозерск спал тревожным, надрывным сном.
Затонная улица упиралась в чёрную гладь канала. Старый элеватор высился громадой битого кирпича и ржавых лестниц. В глубине двора, в подвальном помещении, сквозь заколоченные окна пробивался тусклый свет. Оттуда доносились пьяный мат и звуки патефона.
— Часовой у входа, двое на вышке, — доложил разведчик, вернувшись из темноты.
— Снять! — шепотом приказал Кречетов.
Бойцы «Бешеного эскадрона» растворились в снежной крупе. Через минуту с вышки упало тело, глухо ударившись о кучу шлака. Часовой у двери просто исчез, втянутый в чёрный проём. Ни крика, ни хрипа. Только влажный звук разрезаемой плоти.
— Работаем! — скомандовал Кречетов.
Разведчики ворвались в подвал. Это не был арест. Это была бойня. Бандиты, праздновавшие налёт, даже не успели схватиться за обрезы. Тени в чёрном двигались с пугающей скоростью. В воздухе засвистели финки. Один из уголовников попытался бросить гранату, но его рука, отсечённая лопатой, упала на пол отдельно от тела. Взрыва не последовало.
Через минуту всё было кончено. Четырнадцать трупов лежали в лужах самогона и крови. Посреди этого ада, прижатый коленом Кречетова к полу, хрипел только один — Клык. Его лицо превратилось в кровавое месиво, обе руки вывернуты.
Дверь скрипнула. В подвал вошёл Борис Громов. Он был в длинной шинели, руки в кожаных перчатках. Он шёл по кровавому месиву, не глядя под ноги, перешагивая через трупы. В помещении стало холодно, словно туда вползла сама смерть.
Адмирал остановился над Клыком. Тот поднял единственный уцелевший глаз. В нём читался животный ужас. Он узнал это лицо. Он видел его на портретах в газетах.
— Ты… — прохрипел бандит, сплёвывая зубы. — Ты же военный… Ты должен… по закону…
Громов медленно снял перчатку.
— Я не следователь. Я адмирал. А ты — негодный снаряд.
Он наклонился.
— Ты был в моём доме? Ты трогал моих дочерей. Кто заказал?
Клык оскалился кровавой улыбкой.
— Иди ты… Мы своих не сдаём. Меня Гнилой найдёт. Он тебя…
Громов выпрямился.
— Павел, — позвал он лейтенанта Шахова. — Он не хочет говорить. Объясни ему, что молчание — это золото, а у нас золота нет.
Шахов открыл свой саквояж. Блеснули медицинские инструменты.
— Роман, — обратился Громов к Кречетову, — грузите тела в фургон и на баржу. Канал глубокий.
— А с этим? — Кречетов кивнул на Клыка, который начал скулить, увидев скальпель.
— Этот останется здесь. Мы устроим концерт. Мои дочери были пианистками. Они любили музыку.
Громов сел на ящик.
— Начинай, Павел. У нас вся ночь. Я хочу услышать имя.
Крик, раздавшийся через минуту, заставил бы поседеть любого. Но здесь гражданских не было. Здесь были солдаты, видевшие ад, и отец, у которого вырвали сердце.
Часть пятая. Выход на заказчика
Крик оборвался внезапно, как лопнувшая струна. Клык, превращённый Шаховым в дрожащий комок плоти, сломался.
— Гнилой! — хрипел бандит, сплёвывая кровь на сапоги адмирала. — Он на заводе «Красный химик». Старые цеха у залива. Там бункер.
— Кто дал приказ? — Громов навис над ним, как скала. — Кто навёл на мою квартиру?
— Я не знаю имени! — завыл Клык. — Человек в форме! Полковник или генерал! Лица не видел. Приехал на чёрной «эмке», дал мешок денег и сказал: «Пустите флотоводцу кровь. Пусть захлебнётся».
Громов выпрямился.
— Человек в форме. Значит, заговор. Нити тянутся туда, куда боится смотреть даже милиция.
— А Гнилой? — спросил адмирал. — Где он?
— Он параноик. Каждую ночь ровно в два часа выходит во двора цеха и отстреливает обойму. У него «парабеллум» трофейный.
Громов посмотрел на часы.
— Ноль один двадцать. Успеваем.
— Я всё сказал! — заскулил Клык. — Ты же офицер! Имеешь честь!
— Честь? — Громов достал пистолет. — Честь не для псов.
Выстрел прозвучал сухо. Клык дёрнулся и затих.
— В расход, — бросил адмирал Кречетову. — Тела убрать. Нас здесь не было.
Через двадцать минут они были на крыше заброшенной фабрики у канала. Снег валил стеной. Майор Нестеров, похожий на заснеженного филина, колдовал над аппаратурой. Раструбы звукоулавливателей вращались, сканируя ночь.
— Товарищ адмирал! — Нестеров прижал наушники. — Эфир грязный. Ветер, заводские гудки.
— Илья, — Громов подошёл к приборам, — звук выстрела «парабеллума» имеет резкую атаку. Ищи этот спектр. Математика, майор.
В наушниках треснуло. Далекий хлопок. Потом ещё. Серия.
— Есть контакт! — крикнул Нестеров. — Пеленг взят. Дистанция — тысяча четыреста метров. Квадрат 8–5. Старый литейный цех.
Он нанёс точки на карту. Линии пересеклись.
— Вот логово. Погрешность — три метра.
Громов посмотрел на карту.
— Идеальная крепость. Роман, поднимай группу. Но штурмовать в лоб не будем.
— А как же? — удивился Кречетов. — Там стены в метр.
— Мы артиллеристы, Рома. Мы не стучимся в двери. Мы их выносим.
Часть шестая. Дезинфекция
Колонна двинулась к заводу. В кузове грузовика лежало то, что Шахов изъял со склада трофеев — немецкий огнемёт «FmW-35».
Машины остановились в трёхстах метрах. Разведчики бесшумно сняли часовых. Громов подошёл к железным воротам цеха. Изнутри слышался пьяный гогот. Гнилой чувствовал себя в полной безопасности.
— Заблокировать выходы! — скомандовал адмирал шёпотом. — Окна забить! Никто не выйдет!
— Товарищ адмирал, — тихо спросил Кречетов, — если начнём стрелять, будет бой!
— Боя не будет! — ответил Громов. — Будет дезинсекция.
Он кивнул бойцу с огнемётом. Кречетов выбил прикладом смотровое окно в воротах. Ствол вошёл в отверстие.
— Огонь!
Струя огнесмеси ударила внутрь. Ревущее пламя мгновенно заполнило каменный мешок, пожирая кислород и людей. Крик, раздавшийся изнутри, был страшен. Это был вой проклятых в аду. Бандиты метались, превращаясь в живые факелы, стучали в ворота.
Громов стоял в метре от дверей и слушал. На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Соня. Таня. Это вам за боль, — прошептал он.
Через пять минут всё стихло. Только треск дров и запах горелого мяса.
— Вскрывай!
Разведчики открыли раскалённые ворота. Внутри был ад. Но один человек был жив. В глубине цеха, в бетонной яме для угля, спрятался главарь — Гнилой. Огонь прошёл поверху. Он кашлял, выплёвывая сажу. Увидев фигуру в шинели, он поднял трясущийся «парабеллум».
— Не подходи, мент! Завалю!
Громов вошёл в дымящийся цех. Он даже не достал оружия. Он просто шагнул навстречь дулу.
— Стреляй, — сказал он. — Если успеешь.
Выстрел в гулком пространстве прозвучал как удар молота. Пуля выбила крошку из колонны в сантиметре от виска адмирала. Громов даже не моргнул. Он продолжал идти, размеренно и страшно, как ледокол.
Гнилой нажал на спуск второй раз. Щёлк. Осечка. Перегретое оружие дало сбой. Бандит в панике швырнул пистолет и потянулся за ножом. Но адмирал был быстрее. Удар рукояткой «Вальтера» в переносицу. Хруст. Гнилой взвыл и рухнул в грязную жижу.
Громов схватил его за воротник и рывком поднял к своему лицу.
— Ты промахнулся. А я не промахиваюсь.
Гнилой смотрел в глаза адмирала и видел там бездну.
— Ты не понимаешь, начальник, — засипел он. — Меня заказали. Я исполнитель. Если я скажу имя, меня свои на ремни порежут.
— Свои тебя не достанут, — Громов взвёл курок. — Ты уже мёртв. Вопрос лишь в том, как долго ты будешь умирать. Имя. Звание.
Гнилой затрясся. Животный ужас сломал его воровскую гордость.
— Полковник! Полковник из Большого дома. С Литейного проспекта. Фамилии не знаю, клянусь. У него шрам на щеке, осколочный. Ездит на чёрной «эмке», номер «ЛБ-12-80». Сказал, что ты мешаешь, что ты засиделся в Белозерске. Дал деньги и… вот! — Гнилой дрожащей рукой достал тяжёлый золотой портсигар. На крышке вензелем была выгравирована буква «В».
— Сказал: «Верни должок флотоводцу. Пусть помучается, как мы в блокаду мучились».
Лицо Громова перекосило. Это была чудовищная ложь. В блокаду он спал по два часа в сутки, спасая город от голода.
— Полковник с Литейного… — адмирал спрятал портсигар. — Значит, свои бьют в спину.
— Я всё сказал! — взмолился Гнилой. — Отпусти. Я исчезну.
Громов посмотрел на него с брезгливостью.
— Ты убил моих дочерей. Ты думал, я торгуюсь?
Выстрел в сердце оборвал мольбы. Бандит рухнул лицом в грязь.
— Роман! — позвал он Кречетова. — Этот мусор сжечь до конца. Вместе с цехом.
Они вышли на воздух. Снег почти прекратился, но туман стал гуще. Громов сел в машину мрачнее тучи. Враг обрёл лицо. Это был не криминал. Это была система.
— Илья, — обратился он к майору Нестерову, — пробей номер «ЛБ-12-80». Кто из полковников МГБ имеет шрам и имя на «В»?
— Это опасно, Борис Петрович. Если на Литейном поймут… мы уже на войне.
В этот момент лобовое стекло «ЗИСа» брызнуло осколками. Резкий свист — и водитель адмирала дёрнулся, заваливаясь на руль. Кровь залила панель.
— Снайпер! — заорал Кречетов, вдавливая Громова в сиденье. — К бою!
Вторая пуля ударила в стойку машины. Стреляли с крыши соседнего склада. Профессионально.
— Ермак! Сними гада!
Сибиряк уже лежал на мокром снегу, прильнув к прицелу. Выстрел! На крыше что-то тёмное дёрнулось и покатилось вниз.
— Уходим! — приказал Громов, пересаживаясь на место убитого водителя.
Колонна с рёвом сорвалась с места. Адмирал сжимал руль побелевшими пальцами. Гнилой был лишь наживкой. Чекисты решили убрать его руками бандитов, а когда не вышло — пустили в ход ликвидаторов. Но они забыли одно: загнанный в угол адмирал открывает огонь из всех калибров.
— Павел! — бросил он Шахову. — Готовь людей. Следующая цель — не притон. Мы идём в гости к полковнику МГБ.
Часть седьмая. Ледоруб
Майор Нестеров работал с телефонной книгой спецсвязи как пианист с партитурой. Его пальцы листали страницы, пока глаза бегали по строчкам.
— Есть, — тихо сказал он. — «ЛБ-12-80». Закреплена за оперативным отделом УМГБ. Персональный автомобиль полковника Власова Викентия Петровича.
— Викентий, — повторил Громов. — Имя на «В». Шрам?
— Так точно. Получил под Псковом в сорок третьем. Прозвище в органах — «Ледоруб». Специалист по жёстким допросам.
Адмирал кивнул. Пазл сложился. Власов был известен своей садистской жестокостью. Если Гнилой был руками, то Власов — перчаткой, надетой на эти руки.
— Где он сейчас?
— По агентурным данным, полковник час назад выехал из Большого дома в сторону курортного района. На свою дачу в Териоках. Едет один, с водителем. Решил отсидеться.
— Он не доедет, — сказал Громов. — Роман, заводи моторы. Перехватим на Приморском шоссе.
Ночное шоссе, идущее вдоль залива, было пустынно. Свинцовые волны с шумом бились о камни. Ветер швырял в лобовое стекло мокрый снег.
«ЗИС» адмирала летел сквозь тьму. Впереди показались красные габариты чёрной «эмки». Громов не спешил. Он чувствовал себя вершителем судеб.
— Догнать! Прижать к обочине!
Водитель «эмки» заметил погоню слишком поздно. Он попытался уйти в отрыв, но тяжёлая машина чекиста не могла тягаться с американским зверем.
— Стреляй по колёсам! — крикнул Кречетов в окно.
Ермак, высунувшись из люка грузовика, дал короткую очередь. Фонтан искр брызнул из-под заднего моста «эмки». Машину занесло. Она завертелась волчком, снесла ограждение и, перевернувшись, рухнула на песчаный пляж в пяти метрах от воды.
Громов вышел из машины ещё до того, как она полностью остановилась. Ветер рвал полы его шинели. Внизу из перевёрнутой «эмки» выбирался человек. Водитель был мёртв, но полковник Власов, живучий как крыса, уцелел. Он полз по песку, волоча сломанную ногу, пытаясь достать пистолет.
Адмирал спустился по склону. Сапоги вязли в песке. Власов перевернулся на спину и навёл ТТ на силуэт Громова.
— Стоять! — заорал он. — Я полковник госбезопасности! Это нападение на сотрудника! Вышка всем!
Громов подошёл вплотную. Дуло смотрело ему в грудь.
— Стреляй, Витя, — спокойно сказал адмирал. — Гнилой тоже пытался.
У Власова дрогнула рука. Он узнал этот голос. Голос человека, который по радио объявлял о прорыве блокады.
— Громов! — прошептал полковник. — Ты… с ума сошёл? Тебя Сталин в лагерную пыль сотрёт! Я ж по приказу…
— Чьему приказу?
Громов наступил сапогом на руку полковника, вдавливая кисть с пистолетом в песок. Хрустнули пальцы. Власов взвыл. Адмирал наклонился.
— Мои дочери… Зачем?
Власов хрипел, глядя в небо.
— Это был урок. Ты стал слишком громким, адмирал. Слишком народным. В Москве боятся Бонапарта. Решили подрезать крылья, сломать тебя через семью. Чтобы стал покорным.
— Кто решил? Имя!
— Я не знаю! — закричал Власов. — Приказ пришёл шифровкой из центра. Но здесь был куратор. Из «золотых». Сынок одного из секретарей ЦК. Эстет. Он хотел посмотреть. Он был там, в квартире. Он смотрел, как мои ребята…
Громов почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
— Имя куратора.
— Ланской. Эдик Ланской. Он сейчас в «Европейской». Празднует премьеру балета. Он любит искусство…
— Ланской, — запомнил Громов.
Он убрал ногу.
— Вставай, полковник!
— Ты… арестуешь меня? — с надеждой спросил Власов. — Я всё расскажу следствию!
Громов посмотрел на ледяную воду залива.
— Ты любишь холод, Витя? Ты же «Ледоруб»!
Адмирал кивнул бойцам.
— Искупайте его!
— Нет! Нет! — Власов попытался отползти, но железные руки Кречетова и Шахова подхватили его. Они потащили полковника к воде. Он бился, кусался, выл, но его волокли как мешок с углём.
Они зашли в воду по пояс. Ледяное море обжигало даже через одежду.
— Это тебе за блокадный холод, — сказал Кречетов и окунул голову полковника в чёрную воду.
Власов бился под водой минуту, потом другую. Пузыри перестали подниматься. Разведчики разжали руки. Тело полковника медленно покачивалось на волнах, уносимое течением в открытое море.
— Балтика любит тишину, — сказал Громов.
Он развернулся и пошёл к машине.
— Илья, — бросил он Нестерову, — узнай, что сегодня в «Европейской».
— Там банкет, Борис Петрович. Весь бомонд. В честь премьеры оперы «Снегурочка».
— Отлично. Мы идём в театр.
Часть восьмая. В снежном зале
«Европейская» гостиница сияла огнями, как новогодняя ёлка. У парадного входа толпились чёрные «эмки», слышалась музыка, женский смех. Громов вышел из машины в штатском костюме, но под пиджаком угадывалась кобура. Рядом шёл Кречетов — под видом адъютанта. Остальные разведчики рассредоточились по залу.
Банкет шёл в Белом зале. Хрусталь, икра, французский коньяк. Офицеры, артисты, партийные чиновники. Громов взял бокал и медленно пошёл между столиками, всматриваясь в лица.
— Вон он, — шепнул Кречетов, кивнув в дальний угол. — За столиком у колонны.
Эдик Ланской сидел в окружении двух девиц в ярких платьях. Молодой, холёный, с бледным лицом и тонкими пальцами. На нём был френч особого покроя, не советский, а трофейный, итальянский. Он хохотал, запрокинув голову, и целовал ручки дамам.
Громов подошёл к столику. Ланской поднял глаза и замер. Он узнал адмирала. В его взгляде мелькнул испуг, но быстро сменился наглой усмешкой.
— Борис Петрович! Какая честь! Присоединяйтесь! Выпьем за искусство!
— За искусство, — тихо сказал Громов, садясь напротив. — Ты любишь искусство, Эдик?
— Обожаю! Особенно музыку. Говорят, ваши дочери прекрасно играли. Соболезную…
Ланской скривил губы в улыбке. Громов молчал несколько секунд, глядя ему в глаза. За соседними столиками смеялись, звенели бокалы.
— Ты был там, — сказал адмирал тихо, но отчётливо. — Ты смотрел.
Ланской побледнел, но не сломался.
— Не понимаю, о чём вы. Я был в театре.
— В театре, — Громов медленно достал из кармана золотой портсигар Власова и положил на стол. — Узнаёшь?
Лицо Ланского покрылось пятнами. Он оглянулся по сторонам, ища выход. Но за его спиной уже стоял Кречетов.
— Выходи, — сказал адмирал. — Не здесь. Не при людях.
Ланской встал, натянуто улыбнувшись спутницам:
— Извините, дела.
Они вышли в коридор. Громов повёл его к чёрной лестнице. За ними бесшумно следовали Кречетов и Шахов.
— Ты понимаешь, кто мой отец? — прошипел Ланской, когда они спустились в полуподвал. — Тебя сотрут в порошок!
— Твоего отца я не трогаю, — ответил Громов. — Только тебя.
Шахов открыл дверь в подвальное помещение, где пахло углём и сыростью. Ланской попятился, но упёрся в грудь Кречетова.
— Вы не имеете права! Я гражданин СССР! Я…
— Ты убийца, — перебил Громов. — Ты смотрел, как душат моих дочерей. И улыбался.
Адмирал медленно снял перчатку.
— Соня и Таня были музыкантшами. У них были нежные пальцы. Ты их видел?
Ланской затрясся. Вся его наглая спесь улетучилась, остался лишь трусливый мальчишка.
— Это не я! Это Власов! Это бандиты! Я только посмотреть…
— Посмотреть, — кивнул Громов. — Теперь ты тоже посмотришь.
Он кивнул Шахову. Тот открыл саквояж. Ланской заскулил как щенок, упал на колени.
— Пощадите! Я всё отдам! Деньги! Машины! Я уеду навсегда!
Громов посмотрел на него сверху вниз. В его глазах не было ненависти. Только холод.
— Ты хотел посмотреть на смерть, Эдик. Посмотри на неё сейчас. Вблизи.
Он достал пистолет и приставил дуло ко лбу Ланского. Тот зажмурился, закричал. Но выстрела не последовало. Громов убрал оружие.
— Нет. Ты не умрёшь быстро. Это было бы слишком легко.
— Павел, — сказал он Шахову, — приготовь всё. Но не убивай. Пусть он останется без пальцев. Тех, которыми он хлопал в театре, пока умирали мои девочки.
— Нет! Нет! — заорал Ланской.
Но Кречетов уже прижал его к стене. Шахов достал скальпель.
Громов вышел в коридор. Закрыл за собой дверь. Сквозь бетон пробивался приглушённый крик. Он длился долго, потом превратился в хрип, потом в тишину.
Через десять минут дверь открылась. Шахов вытирал руки ветошью.
— Готово, Борис Петрович. Десять пальцев. Жить будет. Но играть на рояле — никогда.
— Отпустите, — сказал адмирал. — Пусть идёт к своему отцу. И расскажет ему, что такое настоящая музыка.
Ланского выволокли на чёрный двор и бросили в сугроб. Он лежал и смотрел на свои изуродованные руки, не в силах закричать. Громов прошёл мимо, не взглянув.
Часть девятая. Тишина
Они вернулись на дачу под утро. Громов прошёл в кабинет, сел в кресло. Перед ним на столе стояли два портрета в траурных рамках — Соня и Таня.
Он долго смотрел на них. Потом налил коньяку, но пить не стал.
— Простите меня, девочки, — сказал он тихо. — Я не уберёг вас. Но я сделал всё, чтобы никто никогда не посмел повторить.
Дверь открылась. Вошёл Кречетов.
— Товарищ адмирал, в городе переполох. Особый отдел ищет Власова. Ланской уже добрался до отца. Нас могут арестовать в любую минуту.
Громов кивнул.
— Я знаю.
— Что делать?
Адмирал встал, подошёл к сейфу, достал папку с грифом «Совершенно секретно».
— Здесь все документы. Шифровки, имена, приказы. Всё, что ведёт наверх. Завтра утром эта папка будет на столе у Сталина. С сопроводительным письмом.
— Нас могут не успеть, — сказал Кречетов.
— Успеют, — ответил Громов. — Потому что я не один. Таких, как я, много. И они устали бояться.
Он протянул папку Кречетову.
— Отвези в Москву. Лично. Самолётом. Я остаюсь здесь.
— А вы?
— Я буду ждать. Если арестуют — значит, такова цена. Но я свою цену уже заплатил.
Кречетов взял папку, козырнул и вышел.
Громов снова сел в кресло. Взял портрет дочерей и прижал к груди. За окном светало. Начинался новый день.
Эпилог
Через три дня в Москве грянул скандал. Отца Ланского сняли со всех постов и отправили в Горький директором завода. Полковника Власова объявили в розыск как дезертира. Банда «Пластун» перестала существовать.
Бориса Громова не тронули. Он вышел в отставку по состоянию здоровья и поселился в маленьком доме на берегу Белого моря. Каждое утро он выходил на пирс и смотрел на воду.
Говорят, по ночам он садился за пианино — старое, расстроенное, купленное когда-то для дочерей. И играл. Пальцы его уже не слушались, но он играл, пока не начинал течь из глаз.
— Это вам, девочки, — шептал он в пустоту.
И ветер с моря уносил звуки в бесконечность, где, возможно, кто-то их слышал.
