Ушёл в тайгу сбежать от себя — а нашёл там то, чего даже не искал. Судьба — та ещё шутница. Такие повороты даже сценаристы не пишут
Тайна Заброшенного Скита
Глава первая. Грозовой перевал
Сентябрь 1963 года выдался на редкость сухим и знойным для северных предгорий Урала. Охотник-промысловик Денис Захарович Ветров, человек, чья борода уже тронулась благородной сединой, пробирался сквозь вековой ельник, где даже в полдень царил сумрачный полумрак. За его плечами висел потрёпанный рюкзак, набитый шкурками соболя, а в руках — старенькая, но верная двустволка, доставшаяся от отца, погибшего на фронте под Ржевом.
Денис знал эти леса как собственное сердце. Двадцать три года он ходил по одним и тем же тропам, знал каждую расщелину, каждый родник, каждое медвежье логово в радиусе ста километров. Но в этот раз нелёгкая толкнула его срезать путь через хребет, который местные звали Громовым — по слухам, там в старые времена часто били молнии, да и ходить туда остерегались даже самые отчаянные старатели.
— Чёрт бы побрал эту жару, — проворчал Денис, вытирая пот со лба. Комары вились назойливым роем, отбиться от них не помогала ни махорка, ни медвежья желчь.
Он уже хотел развернуться и пойти привычной дорогой, как вдруг нога заскользила по мшистому валуну. Удержав равновесие, охотник поднял голову и замер.
Перед ним, в ложбине между двумя пологими сопками, стояла изба. Не какая-нибудь ветхая охотничья лачуга, а добротный пятистенок с резными наличниками, с высокой крышей, крытой тёсом. Рядом — огород, на котором ещё зеленела ботва картофеля и тянулись к небу стебли подсолнухов. На верёвках, натянутых между берёзами, колыхалось домотканое бельё — простыни, полотенца с вышитыми петухами, детские рубашонки.
— Не может быть, — прошептал Денис. — Ближайшая деревня — в восьмидесяти верстах. Здесь не должно быть ничего.
Он достал из кармана засаленный блокнот, сверился с картой. По всем приметам, здесь — глухомань, болота, да такие, что и лоси тонут. Но карта врала. Или кто-то очень хотел, чтобы это место не находили.
Денис постоял с минуту, прислушиваясь. Тишина стояла звенящая — только ветер шелестел в кронах, да где-то далеко стучал дятел. Ни лая собак, ни мычания коровы, ни детских голосов. Странно для обжитого подворья.
Осторожно, держа ружьё наготове, охотник двинулся к избе. Трава вокруг была примята — ходили здесь недавно. На крыльце стояло ведро с морошкой, пахло сладко и терпко.
Он постучал костяшками пальцев в дверь. Никто не ответил. Постучал сильнее — и тут дверь приоткрылась сантиметров на пять. В щели блеснул чей-то испуганный глаз.
— Открывай, добрые люди. Я свой, охотник. Не обижу.
Помолчали. Потом послышался шёпот, и дверь распахнулась.
На пороге стояли пять женщин. Вернее, две пожилые и три молодые, но все они выглядели так, словно не видели чужого человека долгие годы. В их одежде — длинные сарафаны, платки, завязанные особым узлом — чувствовалась какая-то древность, будто они вышли из книги про стрельцов и боярынь.
Самой старшей, сухопарой и с пронзительными серыми глазами, было на вид под пятьдесят. Рядом с ней — женщина пониже, круглолицая, с мягким взглядом. А позади, робко выглядывая из-за плеч, стояли три девушки — румяные, светловолосые, с длинными косами, какие сейчас уже и не встретишь нигде.
— Мир вам, — сказала старшая голосом, похожим на скрип старой сосны. — Ты откуда, путник?
— Денис Ветров я. Промысловик. Из деревни Верхняя Заимка, это за хребтом, три дня ходу. Заблудился, почитай.
Женщины переглянулись. Та, что круглолицая, кивнула чуть заметно.
— Заходи. Только ружьё оставь на крыльце. У нас греха ради оружия не держат.
Денис хмыкнул, но подчинился. Двустволку прислонил к перилам, рюкзак снял и зашёл.
Внутри изба оказалась просторной, чисто выскобленной. В красном углу — иконы в серебряных окладах, лампада теплится. Пахло воском, сушёными травами, кислым хлебом и чем-то ещё неуловимо родным, детским. Вдоль стен — лавки, на потолке — балки, закопчённые временем. Посредине — стол, накрытый льняной скатертью, на нём — глиняные миски, деревянные ложки.
— Садись, Денис Захарович, — старшая указала на лавку. — Меня зовут Маремьяна Ильинична. Это — сестра моя, Ксения Ильинична. А это девки наши — Пелагея, Ульяна да Марфа.
Девушки, опустив глаза, присели в низком поклоне. Пелагея — высокая, стройная, с печальным взглядом. Ульяна — чуть пониже, с веснушками по всему лицу и любопытными глазами. Марфа — самая младшая, лет восемнадцати, круглолицая и румяная, как печёное яблоко.
— Кормить тебя будем, — сказала Ксения и засуетилась у печи.
Ужин был скромным, но сытным: щи из кислой капусты, пареная репа, ржаные лепёшки с брусникой, и взвар из сушёных ягод. Денис ел молча, чувствуя на себе изучающие взгляды. Женщины почти не прикасались к еде, только подливали ему да подкладывали.
— Ты, поди, удивлён, — начала Маремьяна, когда охотник насытился и отодвинул миску. — Что мы тут одни, без мужиков, в глухомани такой.
— Удивлён, — признался Денис. — Уж больно место гиблое. Как вы тут зимуете?
— А так и зимуем. Дров на зиму вон сколько надо — сами валим, сами пилим. Огород копаем, скотину держим. Корова есть, козы, куры. Грибы, ягоды, орехи. Рыбу в озере ловим. Человек, если захочет жить, везде проживёт.
— Но без мужской руки тяжело. И опасно. В лесу волки, медведи. А лихие люди — они ещё страшнее.
Женщины снова переглянулись. Маремьяна вздохнула глубоко, перекрестилась на иконы и начала рассказывать.
Оказалось, они были из общины «бегунов» — староверов самого строгого толка, которые ещё при царе Николае ушли от мира, чтобы не принимать никоновы новшества. Их деды и прадеды обосновались здесь ещё в 1840-х годах, построили скит, молельный дом, кельи. Жили тихо, молились, растили детей. Ни с кем не знались, в город не ездили, подати не платили.
— А потом пришла советская власть, — голос Маремьяны задрожал. — Сначала в тридцатых годах нагрянули, забрали всё золото, что от предков оставалось, иконы старинные порубили на дрова. Потом в сорок первом всех мужиков на фронт забрали — из нашей общины двенадцать душ ушло, вернулся только один, да и тот без ноги. А в пятьдесят пятом — нагрянули опять. Уже не милиция, а какие-то люди в штатском. Отца нашего, братьев — всех забрали. Сказали — за антисоветскую агитацию. Куда увезли — не знаем. С тех пор ни слуху ни духу.
— А старики? — спросил Денис.
— Старики не выдержали. Дедушка наш, наставник, через месяц после того обычая помер. Бабушка Настасья — следом. Остались мы пятеро. Маремьяна с Ксенией — они вдовы, у них мужья в лагерях сгинули. И девки сироты — у них отцов забрали, матери от чахотки померли. Три года мы так. И сил уже нет. И надежды нет.
Денис молчал. Он знал, что в этих лесах прячутся разные люди — и бывшие уголовники, и ссыльные, и раскулаченные. Но чтобы целая община староверов — такого он не встречал.
— Девкам замуж пора, — добавила Ксения негромко. — А женихов нет. Да и не приедет сюда никто. Мы здесь как в могиле.
Ночью Дениса уложили на полати, устланные душистым сеном. Долго не мог уснуть — ворочался, думал. Что-то было не так в этом рассказе. Какая-то недоговорённость, какая-то тайна, которую женщины прятали за печальными взглядами.
Он уже начал проваливаться в сон, когда услышал шёпот. Голоса доносились из-за перегородки — Маремьяна с Ксенией о чём-то спорили.
— Не надо, — шептала Ксения. — Грех это. И мужик он чужой.
— А что нам делать? — отвечала Маремьяна. — Девки вон глядят на него, как на образ. И он не старый, крепкий. Одинокий, видать. Третьего дня я в снах видела — придёт человек, спасёт род наш. Не иначе как Бог послал.
— А может, он из этих… из органов?
— Нет. Не похож. Охотник настоящий, по всему видать.
Денис затаил дыхание. О чём они говорят? Какой такой «спасёт род»?
Утром, когда он собрался уходить, Маремьяна остановила его на пороге.
— Денис Захарович, постой. Есть у нас к тебе разговор серьёзный.
Он повернулся, прищурился. Солнце уже поднялось, позолотило верхушки кедров.
— Слушаю.
— Ты один живёшь? Семья есть?
— Нет семьи. Разведён я. Детей нет.
— А почему развелися, если не секрет?
Денис помрачнел. Этот вопрос саднил в душе уже десять лет.
— Жена ушла. Сказала, что я никчёмный. Что детей не могу. Врачи сказали — бесплодие. Хотя она потом от другого родила, так что, видно, не во мне дело было. Да только осадок остался. Поверил я тогда, что я бракованный. В тайгу и ушёл. С тех пор один.
Маремьяна и Ксения переглянулись. В их глазах вспыхнуло что-то — надежда? радость? Денис не понял.
— А если бы мы тебе сказали, что ты не бракованный? — тихо спросила Ксения. — Что всё это — враки?
— С чего бы вам знать?
Маремьяна подошла ближе, взяла его за руку. Пальцы у неё были сухие и горячие.
— Денис, слушай. Не для себя просим — для них. — Она кивнула на дверь, за которой маячили фигуры девушек. — Три года они без мужской ласки, без надежды. Род наш угасает. Остались мы пятеро — и всё. Если никто не придёт, через двадцать лет здесь будет пусто. Гниль одна.
— И что вы предлагаете? — голос охотника сел.
— Останься. Будь нашим мужем. Для всех. Для Маремьяны? — она усмехнулась. — Нет, мы с Ксенией стары уже, не о нас речь. А девкам ты нужен. Они хорошие, работящие, добрые. Они тебе детей родят. Много детей. И род наш не прервётся.
Денис отшатнулся. Голова закружилась — то ли от духоты, то ли от услышанного.
— Вы с ума сошли! — вырвалось у него. — Это же грех! В церкви так не венчают.
— А мы не по церкви, мы по старой вере. Нам сам наставник перед смертью завещал — если появится мужик добрый, уговорите его. Даже если придётся силой держать. Потому что без мужчины мы пропадём.
Денис выбежал на крыльцо, схватил ружьё и бросился в лес. Ноги сами несли его прочь от этого места, от этих безумных женщин с их безумными речами.
Но уйти далеко не получилось.
Глава вторая. Голоса из прошлого
Денис брёл по лесу, не разбирая дороги, пока не уткнулся в скальный выход. Здесь, под нависающей плитой, он сел на замшелый камень и закрыл лицо руками.
Сколько он так просидел — час, два, три — он не помнил. Перед глазами всё ещё стояли лица девушек — Пелагеи, Ульяны, Марфы. Такие разные, но одинаково несчастные. И Маремьяна с Ксенией — старые, мудрые, отчаявшиеся.
— Господи, что же мне делать? — прошептал он в небо.
В ответ — тишина. Только ветер гулял по вершинам, да где-то внизу шумела невидимая река.
И тут Дениса накрыло воспоминание. Такое яркое, такое болезненное, что он застонал вслух.
1948 год. Ему тогда было двадцать семь. Он только вернулся из армии, работал в леспромхозе, считался завидным женихом. Познакомился с Зоей — красивой, весёлой, с огоньком в глазах. Она работала бухгалтером в сельпо, носила шёлковые платья и смеялась так звонко, что у Дениса сердце замирало.
Через три месяца они поженились. Жили бедно, но дружно. Зоя оказалась хозяйственной, умела и щи сварить, и рубашку зашить, и мужа приласкать. Денис нарадоваться не мог.
Но шли годы, а детей не было. Сначала они не волновались — мол, молодые ещё. Потом начали ездить по врачам. В районной больнице развели руками. В областной посоветовали сдать анализы. И вот тогда грянул гром.
Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, сказал прямо:
— У вас, Денис Захарович, спермограмма плохая. Подвижность низкая, морфология нарушена. Шансы на зачатие — один к ста. Лечение есть, но дорогое и не гарантирует успеха.
Зоя, услышав это, побледнела. А потом — странное дело — не заплакала, не обняла мужа, а спросила:
— А если от другого мужчины? Это же не моя проблема?
Денис тогда подумал, что она просто в шоке. Не придал значения.
Но Зоя изменилась. Стала холодной, раздражительной. Начала пропадать по вечерам. А потом, через полгода, заявила:
— Я ухожу к Виктору. Он мне ребёнка сделает. А ты — пустоцвет. Не нужен ты мне.
Денис попытался её остановить, умолял, плакал даже. Но Зоя была непреклонна. Она собрала вещи и ушла к тому самому Виктору — местному ветеринару, лысоватому мужику с брюшком.
Через год у неё родилась девочка. Денис случайно встретил их на базаре — Зоя шла с коляской, сияющая, счастливая. Увидела бывшего мужа, усмехнулась:
— Ну что, бракованный? Полюбуйся. Это дочка. Твоя бы никогда не родила.
Денис тогда ничего не ответил. Повернулся и ушёл. А через неделю написал заявление на увольнение, продал дом и ушёл в тайгу. С тех пор — ни разу не был в городе.
И вот теперь, сидя на камне посреди уральской глухомани, он впервые за десять лет задал себе вопрос: а правы ли были врачи? Может, у них просто были старые приборы? Может, ошибка?
Он вспомнил, как Зоя в последний год их брака принимала какие-то таблетки — говорила, от головы. А может, не от головы? Может, она сама не могла иметь детей и хотела свалить вину на него?
От этой мысли Денису стало дурно. Он вскочил, сделал несколько шагов — и вдруг услышал голоса.
Женские голоса. Они доносились со стороны скита.
— …ушёл, Маремьяна Ильинична! Что же теперь делать?
— Молчи, Ульяна. Вернётся.
— Откуда вы знаете?
— Сердцем чую. Не такой он человек, чтобы бросить слабых в беде.
Денис замер за кедром. В просвете между ветвями он видел женщин — они стояли на крыльце, и Маремьяна говорила громко, почти как проповедь:
— Помяните моё слово: Господь послал его к нам не случайно. Помните, что наставник Герасим перед смертью говорил? «Придёт к вам человек со шрамом на левой руке и с болью в сердце. Примите его, ибо он спасёт род наш». Посмотрите на его руку — вон, шрам через всё предплечье. Он же на охоте порвал сухожилие, я видела.
— И правда… — прошептала Пелагея.
Денис машинально посмотрел на свою левую руку. Длинный белый рубец — память о встрече с медведем пять лет назад. Откуда они знают? Он же рукава не закатывал.
И тут его осенило. Они следили за ним. Пока он спал, они осматривали его, искали приметы. И нашли.
Он хотел было уйти, но ноги не слушались. Вместо этого он вышел из-за дерева и направился к избе.
Женщины ахнули, увидев его. Маремьяна перекрестилась широким крестом.
— Вернулся, Господь милостив.
— Я не вернулся, — хмуро сказал Денис. — Я просто забыл свой кисет на крыльце.
Ксения, стоявшая в дверях, улыбнулась и молча протянула ему потёртый матерчатый мешочек с махоркой.
Денис взял, повертел в руках. И не ушёл.
Глава третья. Три дня испытаний
— Я согласен остаться на три дня, — сказал Денис, глядя прямо в глаза Маремьяне. — Но не как муж, а как гость. Помогу вам по хозяйству, дров наколю, избу починю. А потом — уйду. И вы меня не держите.
— А если ты сам не захочешь уходить? — спросила Ульяна, и в её голосе прозвучало что-то такое, отчего у Дениса ёкнуло сердце.
— Не заговаривайся, девка, — осадила её Ксения. — Всему своё время.
Три дня, проведённые в скиту, перевернули душу Дениса. Он привык к одиночеству, к молчанию тайги, к тому, что его жизнь — это бесконечная петля между зимовьем и охотничьими тропами. А здесь… здесь было по-другому.
На второй день он колол дрова у сарая, и к нему подошла Пелагея. Молча взяла колун и принялась помогать. Удары у неё получались слабые, но она старалась, покусывая губу. Денис заметил, какие у неё руки — сильные, но в то же время нежные, с длинными пальцами. Пальцами, которые, наверное, умели и вышивать, и месить тесто, и молиться.
— Ты чего так на меня смотришь? — спросила она, не поднимая глаз.
— Красивая ты, Пелагея, — неожиданно для себя сказал Денис. — И сильная. В одиночку тут выживали три года — это подвиг.
Девушка покраснела до корней волос, бросила колун и убежала в избу.
На третий день Ульяна принесла ему обед прямо в лес, где он чистил капканы. Поставила миску на пенёк, присела рядом на траву.
— Денис Захарович, — начала она, теребя край платка. — А вы не боитесь?
— Чего?
— Одиночества. Жить одному в лесу — это же страшно. Волки, медведи. А главное — никому ты не нужен. Сдохнешь — и никто не узнает, никто не вспомнит.
Денис замер с ложкой у рта. Она попала в самую точку — в его самую глубинную боль.
— Боюсь, — сказал он тихо. — Каждую ночь боюсь.
— А у нас не страшно. У нас тепло и людно. Пять душ, и все друг за друга горой.
— И что ты хочешь этим сказать?
Ульяна посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было девичьего стеснения — только взрослая, почти материнская нежность.
— А то, что мы все хотим, чтобы ты остался. И я тоже.
Она встала и ушла, оставив Дениса с недоеденным обедом.
Вечером того же дня Марфа, самая младшая, застала его у колодца. Она мыла волосы — распустила свою длинную русую косу, и теперь мокрые пряди липли к её полным щекам. Денис отвернулся, чтобы не смущать девушку, но она сама окликнула его.
— Дяденька Денис, — голос у неё был звонкий, как колокольчик. — А правда, что вы в городе жили? И кино смотрели?
— Правда.
— Расскажите. У нас кино не было никогда. Даже не знаем, что это.
Денис сел на сруб колодца и начал рассказывать про кинопередвижки, про немые фильмы, которые показывали в клубе, про Чапаева и весёлых ребят. Марфа слушала, раскрыв рот, и в её глазах горел такой живой интерес, какой Денис не видел ни у одной городской женщины.
— А поцеловаться в кино можно? — вдруг спросила она.
— Можно, — Денис поперхнулся. — Но лучше — на природе.
Марфа звонко рассмеялась и убежала в избу, оставив после себя запах дёгтярного мыла и свежести.
Ночью, лёжа на полатях, Денис понял, что пропал. Он больше не хотел уходить. Он хотел остаться здесь, с этими женщинами, среди этих икон и запаха трав. Хотел слышать голос Пелагеи, видеть улыбку Ульяны, смех Марфы. Хотел, чтобы они родили ему детей — много детей, целую ватагу.
И когда утром Маремьяна снова спросила его, согласен ли он пройти обряд и остаться, он не колебался ни секунды.
— Да, — сказал он. — Но при одном условии.
— Каком?
— Вы должны мне рассказать всё. Всю правду. Не ту, что вы рассказали в первый вечер, а настоящую. Я чувствую, что вы что-то скрываете.
Наступила тишина. Женщины переглянулись. Маремьяна вздохнула и перекрестилась.
— Садись, Денис. Разговор будет долгим.
Глава четвёртая. Тайна, которую они скрывали
— На самом деле, — начала Маремьяна, — органы нагрянули к нам не в пятьдесят пятом. И не за антисоветскую агитацию. И мужчин не забирали — они сами ушли.
Денис похолодел.
— Как это — сами?
— В сорок седьмом году, — продолжила Ксения, — в нашем скиту объявился человек. Представился геологом, попросился переночевать. Отец наш, наставник Пахомий, был сердобольный — пустил. А тот оказался не геологом, а сотрудником. Из МГБ. Он несколько дней прожил у нас, приглядывался, расспрашивал. А потом уехал — и через месяц прислал письмо.
— Что в письме было? — спросил Денис.
— Предложение. Либо мы выходим из лесу, регистрируемся в сельсовете, принимаем новую веру и сдаём всё золото, что у нас есть. Либо нас выселяют принудительно, а старших — в лагеря. Выбор, как понимаешь, невелик.
— И что ваши решили?
Маремьяна заплакала. Первый раз за всё время Денис увидел слёзы на её суровом лице.
— Наши мужики — отец, братья, дядья — решили уйти сами. Добровольно. Чтобы нас не тронули. Они сказали: «Мы пойдём в лагеря, а вы оставайтесь. Молитесь за нас. Род не бросайте». И ушли. Собрали котомки и ушли по зимнику в сторону Лобвы. Больше мы их не видели.
— И никто из них не вернулся?
— Никто. Только весточку прислали через попутчика через два года. Что живы, что работают на лесоповале. А потом — тишина. Наверное, померли все.
Денис сидел, потрясённый. Значит, женщины не просто остались одни — они стали жертвами чудовищного выбора, который сделали за них мужчины.
— Но это ещё не всё, — сказала Ксения, глядя в сторону. — Есть у нас тайна, которую мы никому не говорили.
— Какая?
— Девки — Пелагея, Ульяна, Марфа — не наши племянницы. Они — дочери отца Пахомия от второй жены. Мать их померла при родах Марфы. А отец, уходя в лагеря, наказал нам: «Берегите их как зеницу ока. И если придёт человек, отдайте ему девок. Пусть род наш продолжается».
— А вы сами? — спросил Денис. — Маремьяна, Ксения?
— Мы — вдовы. Наши мужья тоже ушли с отцом Пахомием. Мы остались сторожами скита. Нам уже не до детей.
Денис встал, прошёлся по избе. В голове гудело, как в улье.
— Значит, вы хотите, чтобы я женился на трёх девушках? А по закону это многоженство. Статья.
— Какие законы, Денис? — горько усмехнулась Маремьяна. — Наш закон — один: не дать роду умереть. А государству до нас нет дела. Забьют — никто не узнает. Спалят скит — никто не заметит. Мы здесь — тени. Призраки. Нас нет ни для кого, кроме нас самих.
— И для вас, — тихо добавила Пелагея, стоявшая в дверях.
Она смотрела на Дениса такими глазами, что у него перехватило дыхание. В её взгляде было всё: и страх, и надежда, и давно забытая женская нежность.
— Я согласен, — сказал Денис, уже не сомневаясь. — Проводите свой обряд. Я стану вашим мужем.
Глава пятая. Обряд и новая жизнь
Три дня он постился — ел только хлеб и воду. Три дня молился вместе с женщинами, повторяя древние молитвы, которых не знал. Три дня окунался в ледяную речку на заре, смывая с себя «никонову прелесть», как говорила Маремьяна.
На четвёртый день состоялось венчание. Не в церкви — в молельной комнате, при свете десятка лампад. Старые иконы смотрели строго, но, как казалось Денису, без осуждения. Обряд проводила Маремьяна — она была «уставщицей», последней, кто помнил все молитвы и песнопения.
Венчали по очереди: сначала с Пелагеей, потом с Ульяной, потом с Марфой. Каждый раз — одни и те же слова, одни и те же поклоны. Кольца им заменили простые медные крестики на кожаных шнурках.
Когда всё кончилось, Маремьяна сказала:
— Отныне ты — глава скита. Защитник и кормилец. А они — твои жёны. Люби их одинаково, никого не выделяй. И дай им Бог детей.
Первый месяц Денис привыкал к новой жизни. Спать приходилось по очереди — каждую ночь с разной женой. Сначала было неловко, странно, даже стыдно. Но женщины оказались ласковыми и терпеливыми. Пелагея — тихая и нежная, Ульяна — страстная и живая, Марфа — игривая и любопытная.
К зиме Денис уже не представлял, как жил раньше один. В избе было тепло, сытно и людно. Он научился молиться по-старообрядчески, научился отличать грузди от волнушек и даже научился плести лапти — Ксения показала.
А в декабре Пелагея объявила, что ждёт ребёнка.
Денис не поверил своим ушам. Он, которого называли бесплодным, который десять лет считал себя ни на что не годным, — он сделал женщину беременной!
— Господь милостив, — сказала Маремьяна, крестясь. — Я же говорила — не бракованный ты. Просто Зоя твоя была проклята.
— Не говори так, — остановил её Денис. — Простил я её. Теперь мне не до обид.
В феврале выяснилось, что беременна и Ульяна. А в марте — и Марфа. Все три жены носили под сердцем детей.
Рожать собрались в мае. Пелагея родила первой — мальчика, которого назвали Саввой в честь прадеда. Ульяна родила через три дня — девочку, назвали Зоей (Денис настоял на этом имени, в память о первой любви, которую он сумел простить). Марфа родила через неделю — тоже мальчика, назвали Матвеем.
В избе стоял крик младенцев, пахло молоком и пелёнками. Ксения и Маремьяна нянчились с детьми, не покладая рук. Денис ходил счастливый, как никогда в жизни. Он, который боялся, что умрёт один в лесу и его сожрут волки, теперь был отцом троих детей.
Глава шестая. Долгие годы
Годы шли. Скит разрастался. Денис приручил двух лошадей, завёл вторую корову, построил новую избу — для детей, которые росли не по дням, а по часам.
К 1970 году у него было уже семеро детей. К 1975 — двенадцать. Пелагея родила четверых, Ульяна — пятерых, Марфа — троих (она была самой хрупкой, и роды давались ей тяжело).
Денис постарел, но не сдавал. Он учил сыновей охотиться, рубить лес, чинить упряжь. Дочерей учили женщины — шить, готовить, молиться. Жили замкнуто, в мир почти не выходили. Раз в год Денис выбирался в дальнюю деревню, сдавал пушнину и покупал соль, спички, муку. На вопросы, где живёт, отвечал уклончиво: «В лесу, в зимовье».
Никто не искал скит. Для властей он перестал существовать — как и для всех остальных.
Но в 1978 году случилось событие, которое едва не разрушило всё.
В конце августа, когда Денис собирался на охоту, к скиту вышли двое мужчин. Незнакомые, в городских куртках, с рюкзаками. Денис взял ружьё наизготовку.
— Стой! Кто такие?
— Спокойно, отец. Мы — геологи. Заблудились. Не будет ли у вас воды и хлеба?
Денис оглядел их. Один — молодой, рыжий, веснушчатый. Второй — постарше, с усами, в очках. Похожи на правду.
— Вода есть. А вы откуда?
— Из Свердловска. Ищем месторождение марганца. На карте этой глуши нет, вот и плутаем третьи сутки.
Денис впустил их, но велел женщинам сидеть в избе и не показываться. Геологи поели, отдохнули и ушли. Но уходя, тот, что с усами, спросил:
— А одни вы тут живёте? Без баб?
— Одни, — буркнул Денис.
— Странно. Мы по пути женские голоса слышали.
— Медведица с медвежатами рычала. Вам показалось.
Геологи ушли, но осадок остался. Денис понимал: если о ските узнают, нагрянут власти, заберут детей, жен, разрушат этот маленький мир, который он строил пятнадцать лет.
— Надо уходить, — сказал он Маремьяне. — Глубже в тайгу.
— Куда? Здесь — всё. Наше место. Деды наши здесь похоронены.
— Тогда будем молиться, чтобы никто не вернулся.
Молитва помогла — геологи больше не появлялись. Но Денис завёл правило: каждый месяц объезжать окрестности в радиусе двадцати вёрст, проверять, нет ли чужих следов.
Глава седьмая. Финал
Денис Захарович Ветров прожил долгую жизнь. Он умер в 2004 году, на восемьдесят третьем году жизни, окружённый тридцатью семью детьми, внуками и правнуками. Последними словами его были: «Спасибо вам. Вы сделали меня счастливым».
Пелагея, Ульяна и Марфа пережили его. Они умерли одна за другой — в 2007, 2009 и 2011 годах. Их похоронили рядом с мужем, на маленьком кладбище за скитом, где уже покоились Маремьяна и Ксения.
А сам скит… О нём долго никто не знал. Только в 2015 году случайно наткнулись лесорубы, рубившие делянку в тридцати километрах. Они увидели целую деревню — несколько изб, часовню, огороды. И людей — много людей, которые говорили на странном наречии, молились перед старыми иконами и не знали, что такое интернет.
Приехали журналисты, учёные. Начались споры: что это — секта? Община? Исторический памятник? Но потомки Дениса Ветрова отказались от контактов с внешним миром. Они потребовали, чтобы их оставили в покое.
Их оставили. Тем более что в 2020 году те места объявили заповедными. Теперь туда никого не пускают, кроме редких экспедиций.
Говорят, там до сих пор живут люди в домотканых рубахах, молятся по древним книгам и рассказывают детям легенду об охотнике, который пришёл из ниоткуда и спас целый род.
А на могиле Дениса Захаровича Ветрова стоит простой деревянный крест с надписью, вырезанной его старшим сыном Саввой:
«Здесь лежит человек, который доказал, что любовь сильнее смерти. И что даже самый бракованный может стать отцом целого народа».
Конец.
