Она мыла посуду в заводской столовой, чтобы выжить. Она приехала мыть полы, но ушла королевой, послав брак по расчету и выбрав любовь в грязном подъезде вместо жизни в золотой клетке
Дорога навстречу себе
Надежда Филипповна почти летела по вечерней деревенской улице, распугивая сонных кур, что уже устроились на ночлег в придорожной крапиве. Осенняя слякоть хлюпала под валенками, то и дело норовя оставить их на себе, но женщина ловко выдергивала ноги, не сбавляя шага. В руках — холщовый узел, перевязанный крест-накрест бечевкой. Там, под тряпицей, покоились десяток яиц, горка румяных блинов, сложенных стопкой, да баночка с моченой брусникой — все, что успела схватить впопыхах.
Волосы выбились из-под пухового платка, прилипли ко лбу и вискам, хотя на дворе стоял промозглый ноябрь. Надежда Филипповна прибавила шагу, мысленно распекая на чем свет стоит соседку Дарью. Ну надо же — Матрена прикатила еще с утренней электрички, а Дарья только сейчас, когда уже смеркаться начало, обмолвилась об этом. Словно нарочно выждала, чтоб гостья не успела как следует приготовиться. Язык без костей — вот что о ней думать надобно.
Знала бы заранее — наварила бы щей наваристых, пирогов с капустой напекла бы, мясца бы в печь поставила томиться. А теперь вот что успела — то и принесла. Хорошо хоть в погребе брусника оставалась с лета, да мука была запасена на черный день.
— Здорово, Матвевна, — поклонилась в дверях, переступая порог. — Вот, гостинцев прихватила, — протянула узел. — Блины тут, яички, да брусника в сахаре.
— Да ну что ты, Филипповна, у нас и своего невпроворот, — маленькая, проворная, в яркой шали с бахромой Матвевна сделала вид, что не рада, но узел приняла, и руки у нее при этом дрогнули — уж больно вкусно пахло от блинов.
Приходились они друг другу дальней родней — муж Надежды Филипповны и Матвевна были двоюродными братом и сестрой. Жили по соседству, делили и горе, и радость, хотя без мелких обид, конечно, не обходилось. Вот и сейчас взгляд Надежды Филипповны упал на плечи Матвевны, и сердце кольнуло: шаль-то явно Матрена привезла из столицы — тонкая, с переливчатой нитью, такой и за сотню верст не сыщешь.
— Красотища-то какая! — воскликнула она, пряча досаду за искренним восхищением. — Глаз не оторвать! Вот это вещь! — она уже шарила взглядом по комнате в поисках Матрены, и когда увидела ее в углу на диване, раскинула руки для объятий. — Матрена! Родная моя! С приездом тебя, с возвращением! Здорова будь! А я ведь только-только узнала, не сказала мне Дарья — пустая баба. Я и побежала сразу, не мешкая. Завтра же пирогов тебе принесу, щей наварю, мясца в печь поставлю…
Матрена сидела на диване нога на ногу, в синем спортивном костюме с белыми лампасами, волосы отливали медью — видно, хной красила. Она даже не встала при появлении тетки, лишь чуть склонила голову набок, разглядывая Надежду Филипповну с легким превосходством, которое та, впрочем, не заметила — или сделала вид, что не заметила.
— Здравствуй, тетя Надя.
Надежда Филипповна разулась, сняла старую фуфайку, оправила юбку, одернула кофту и только тогда приблизилась к столу, села напротив гостьи, сложила руки на коленях.
— Ну, рассказывай, Матрена, как ты там? Как столица наша?
— Ой, тетя Надя, — Матрена откинулась на спинку дивана, закинула руки за голову. — Москва… Ну что про Москву расскажешь? Живет, строится, растет. С каждым годом все выше, все шире. А мы — в ней, как песчинки.
— Москвичка ты теперь совсем, — Надежда Филипповна оглянулась на дверь и крикнула громко, чтобы слышали в соседней комнате: — Верка, слышь? Говорю, Матрена-то у нас совсем москвичка стала! Красавица писаная!
Из соседней комнаты донеслось невнятное мычание — дочь Верка, кажется, была занята каким-то своим делом.
— Тетя Надя, — Матрена вдруг подалась вперед, голос ее стал деловитым и твердым. — Я знаю, зачем вы пришли. И сразу скажу: если б не мои связи, ничего бы не вышло. Но я там не последний человек, меня слушают. Кое-что удалось провернуть. Так что… собирайте Лизавету свою, деньги дайте на первое время. Со мной поедет.
Надежда Филипповна поперхнулась воздухом, прижала ладонь к груди, где часто-часто забилось сердце.
— Матрена… Матрена, родная… — голос ее дрогнул, глаза увлажнились. — Век благодарна буду. А как же там… условия? Что за работа?
— Общежитие дадут, — Матрена говорила быстро, словно хотела поскорее покончить с этим разговором. — Условия, скажу честно, аховые. Но в столовой сейчас требуются работники. Туда ее и поставят. Там шустро надо работать, скажите ей… В поезде я ей все объясню. Главное — чтоб взяли.
— А что ж, еще и не взять могут? Ты ж договорилась, вроде…
— Тетя Надя, — Матрена поморщилась, как от зубной боли. — Это вам не ваша деревня. Договорилась — да. Но пока приказ не подписан, всякое может случиться. Москва… А у нее чего? Ни образования, ни специальности, ни внешности особой. Девчонка из глуши. В Москве жить — это, знаете ли, не сахар. Там голова нужна и характер.
Надежда Филипповна молчала, теребя край платка. Она пристраивала младшую дочь — Лизавету. Детей у нее было шестеро. Сейчас в доме жила старшая дочь Верка с двумя внуками и Лизавета, самая младшая. Верка ушла от мужа-пьяницы полгода назад, вернулась с детьми под материнский кров, и теперь дом был битком набит, спали в две смены.
Лизавета два года как школу окончила, пыталась поступить в техникум в районном центре — не прошла по конкурсу. И больше никуда не стремилась. Тихая, домашняя, словно создана для семьи, а не для заводских цехов. Даже внешность у нее была мягкая, женственная: плечи покатые, талия тонкая, и та самая стать, которую на ферме мужики замечали.
— Ох, Лизавета, ты уж не наклоняйся так низко, — смеялись бабы на ферме, когда она коров доила. — А то Егорыч дар речи потеряет, ровно жеребец на пастбище!
Надежда Филипповна отправляла ее на танцы в сельский клуб, но Лизавета отнекивалась, ссылалась то на усталость, то на то, что с племянниками сидеть надо. А вечерами читала книги — запоем, по две-три за неделю.
— Дались тебе эти буквы! — сердилась мать. — Замуж пора, а ты…
Никто из детей Надежды Филипповны в люди особо не выбился — все работали в колхозе, кто на ферме, кто в поле, кто в ремонтной мастерской. А вот Матрена, дочка Верки Матвевны — та сумела. Уехала в Москву, устроилась там в ресторан, теперь приезжала в деревню как иностранная принцесса: с подарками, с деньгами, с новыми словечками.
И вот уже два года Надежда Филипповна задаривала Матвевну, писала Матрене письма, просила за Лизу. И наконец…
Лизавета проснулась от того, что нижняя полка ходила ходуном. В ушах стоял монотонный стук колес, и потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить: она в поезде. За окном лил дождь, и его косые удары барабанили по стеклу, превращая проплывающие огни в расплывчатые пятна.
Как во сне прошло все: вокзал, суета проводов, слезы матери, ворчание Матрены, которая все время куда-то торопилась и кого-то высматривала на перроне. В поезде Лизавета чувствовала себя неуклюжей и неуместной. Матрена то и дело шипела, одергивала: не так одежду сложила, не ту еду взяла, не так постель стелет, даже сидит — не так, как в столице принято.
— Деревня, она и есть деревня, — цедила Матрена, поглядывая по сторонам, словно боялась, что соседи по купе услышат. — Стыдно перед людьми.
Лизавета только улыбалась, стараясь не обижаться. Она забралась на верхнюю полку и теперь лежала, глядя в потолок, слушая, как за окном шуршат колеса. Ей не верилось, что она едет в Москву. Самую настоящую Москву, которую видела только в кино и на картинках в журналах, которые Верка приносила из сельской библиотеки.
Матрена говорила, что на работу могут не взять. Что она ничего не умеет. Что ее ждет общежитие и мойка посуды. Но Лизавета все равно чувствовала странную смесь тревоги и радости. Хоть что-то менялось. Хоть что-то начиналось.
Москва встретила гомоном вокзала, людским водоворотом и мелкой изморосью, которая висела в воздухе, не решаясь выпасть снегом. Лизавета вертела головой во все стороны, пытаясь рассмотреть хотя бы часть того величия, о котором читала в книгах. Это раздражало Матрену.
— Господи! Да что ж ты за рохля такая! Шевелись давай! — она тянула тяжелый чемодан, второй — с соленьями и вареньем — тащила Лизавета.
Метро было самым страшным испытанием. Эскалатор уходил куда-то вниз, в самое сердце земли, и Лизавета вцепилась в поручни обеими руками, чувствуя, как кружится голова. Матрена только качала головой и закатывала глаза. В вагоне Лизавета смотрела на людей, пытаясь угадать, кто они, куда едут, о чем думают. Странные, разнообразные, спешащие. Многие читали книги, и Лизавета удивилась: как можно читать в таком месте, где вокруг столько всего интересного?
Наконец они добрались до общежития. День прошел в беготне по кадровым отделам, комендантским кабинетам, медицинским пунктам. Уставшая, злая Матрена все время ворчала, а Лизавета ходила за ней, стараясь не отставать и не задавать лишних вопросов. И только к вечеру выяснилось: Лизавету берут на работу судомойкой в заводскую столовую и выделяют место в общежитии.
— Сафронова, завтра в медсанчасть за справкой, и сразу в столовую, — бросила женщина в отделе кадров, уже переключаясь на следующего посетителя.
Лизавета кивнула, хотя понятия не имела, как найдет медсанчасть и столовую на огромной заводской территории.
Комната в общежитии оказалась тесной, с высокими потолками и облупившейся краской на стенах. Девять коек, девять тумбочек, девять вешалок. Ей досталась койка у входа, прямо возле вешалки, куда все накидывали верхнюю одежду. Но Лизавета была рада: наконец-то у нее есть свое место.
Соседки оказались разновозрастными, все с этого же завода: разнорабочие, уборщицы, диспетчер, лаборантка из цеха. Рядом с Лизаветой поселилась Зинаида — маленькая, шустрая девушка лет двадцати пяти, работавшая лаборанткой в химической лаборатории.
— Зина, а где тут медпункт и столовая? — спросила Лизавета, когда вечером они сидели на койках и разбирали вещи. Она уже поняла, что Матрена больше не будет с ней возиться, и решила, что найдет все сама.
Матрена жила в другом крыле общежития, в так называемой семейной секции, где комнаты были рассчитаны на двоих. Но условия там были те же: кухня, туалет и душ на этаже. И работала Матрена вовсе не в ресторане, а в той же заводской столовой, просто в другом зале.
Работа оказалась тяжелой. Лизавете выдали огромный халат, косынку, резиновые перчатки и показали моечную — длинное помещение с тремя ваннами, полное пара и запаха хлорки. В зале стоял гул, было людно и душно, посетители сами ставили посуду в окошко, и Лизавета, вооружившись мочалкой, принималась за бесконечную гору тарелок, стаканов, вилок и ложек.
Уже через неделю ей каждую ночь снились тарелки. Просыпаясь, она чувствовала, что ноги и спина гудят, а ладони сморщились от горячей воды. Их, судомоек, было пятеро, плюс две женщины, мывшие котлы и кастрюли. Лизавете казалось, что она устает больше всех. Присмотревшись, она поняла почему: по инструкции, посуду нужно мыть в трех водах, с обязательным ополаскиванием. Остальные давно уже делали иначе.
— Ты хлорку-то раз в пять тазов пропускай, — шепнула ей одна из судомоек, пожилая женщина с добрым лицом. — А то измучаешься.
Но Лизавета пока не решалась нарушать правила — у нее испытательный срок. И когда остальные уже отдыхали, сидели в углу, болтали и перекусывали, она домывала свою гору посуды, поглядывая на плакат на стене: «Работница, борись за чистую столовую и здоровую пищу!»
Со временем она приноровилась, движения стали быстрее, но к вечеру все равно валилась с ног. Сквозь окошко, куда ставили грязную посуду, она научилась смотреть в обеденный зал. Особенно нравилось наблюдать за молодыми работницами — они входили с мороза румяные, веселые, в телогрейках и брюках, толкались у раковин, занимали столики, громко смеялись.
У Лизаветы поднималось настроение. Здесь, в столовой, она не нашла подруг — только соседка Зинаида иногда забегала вечером, но у них часто не совпадали смены. Остальные женщины в комнате были старше, и у них уже сложились свои компании.
Однажды, когда Лизавета, как обычно, мыла посуду, а остальные отдыхали за столом, в моечную вошла начальница столовой — высокая полная женщина с громким голосом. Следом за ней шла еще одна сотрудница, что-то записывавшая в блокнот.
— Отдыхаем? — голос начальницы заставил всех подскочить с мест.
Начальница прошлась по помещению, делая замечания: тряпки не простираны, лужа на полу, грязь на столах, сушка не чищена. Потом подошла к Лизавете, понюхала хлорированную воду в ванне.
— Так, — сказала она, поворачиваясь к сопровождающей. — Мне нужен человек в зал управления. Как фамилия?
— Сафронова, — выдохнула перепуганная Лизавета.
— Халат снимайте и за мной, Сафронова. А к вам, — она обернулась к остальным, — через час загляну. Чтобы все было устранено!
Лизавета бросила недомытую посуду, бросила извиняющийся взгляд на сослуживиц и пошла следом за начальницей.
Зал управления находился на втором этаже. Здесь было тише, просторнее, на столах — белые скатерти, вазочки с веточками, солонки и перечницы. Еду разносили официантки на подносах. Лизавете выдали форменный фартук и кружевную наколку.
Вторая официантка, полная невысокая женщина, представилась:
— Тетей Мариной зови. Твои столы — правые, мои — левые. Если одна свободна — помогаем друг другу.
Здесь все было по-другому. Посетители — старшие мастера, инженеры, начальники цехов — разговаривали негромко, почти шепотом. Блюда были изысканнее, сервировка — аккуратнее. Утром они разносили завтраки под звуки производственной гимнастики, которую транслировало радио: «Встаньте прямо, приготовьтесь к маршу. Марш начали: раз-два-три-четыре…»
Лизавета быстро освоилась. Людмиле Петровне, заведующей этим залом, она понравилась, да и тетя Марина хвалила: Лизавета успевала обслужить и правые столы, и левые, а после обеда быстро убирала, взмахивая над столами скатертями, стелила свежие, разглаживала ладонями, ставила вазочки и солонки.
Через несколько дней ее вызвали в отдел кадров переоформляться. Зарплата увеличивалась на четыре рубля, а работа была втрое легче. Посуда из зала управления отправлялась в общую моечную на первый этаж.
Только вот Москва для Лизаветы ограничилась заводской территорией и дорогой от общежития до столовой. Погулять хотелось, но одной было страшно, а Матрена всегда была занята или делала вид, что занята. Иногда Лизавета заходила к ней вечером, и Матрена жаловалась на жизнь, на начальство, на Москву.
— Зря ты приехала, Олька, — говорила она, не называя Лизавету по имени. — Ловить тут нечего. Одни лимитчики. Хорошо хоть в зал управления тебя перевели. Повезло.
А под Новый год случилось то, что изменило все.
В тот день Лизавета, как обычно, разносила обеды. Она подошла к столу, за которым сидел представительный мужчина в строгом костюме — она видела его здесь часто, но не знала ни имени, ни должности. Она составляла тарелки с подноса, и вдруг услышала его голос — жесткий, приказной:
— Сядьте!
Лизавета не поняла, продолжила расставлять посуду.
— Сядьте на стул, быстро! — повторил он.
Стул стоял рядом. Лизавета присела, чувствуя, как сердце ухнуло вниз. Взгляд мужчины был устремлен куда-то за ее спину.
— Не оглядывайтесь, — приказал он. — Возьмите компот. Пейте.
Она послушно поднесла стакан к губам, хотя ничего не понимала. Что происходит? Почему она сидит здесь, когда должна работать?
Из-за раздатки за ней наблюдали Людмила Петровна и тетя Марина, перешептывались. Лизавете хотелось провалиться сквозь землю. И тут тетя Марина подошла к ним с подносом — принесла тарелку борща для Лизаветы и компот для мужчины.
— Перекуси, Лизонька. Народу немного, — сказала она, ставя тарелку. — Приятного аппетита, Павел Георгиевич.
Мужчина кивнул. Лизавете показалось, что он взглянул на нее с какой-то странной благодарностью.
— Недавно здесь? — спросил он, когда тетя Марина отошла.
— Да, — Лизавета едва шевелила ложкой, чувствуя себя не в своей тарелке.
— Откуда?
— Из Пермской области. Деревня Заозерье.
— Москву видела?
— Еще не успела.
— Хорошо, — он кивнул, как будто принял какое-то решение. — Пошлю кого-нибудь из профсоюза, на экскурсию возьмут. Вроде на ВДНХ собираются. Была там?
Лизавета помотала головой, боясь, что голос ее выдаст.
— Как фамилия?
— Сафронова. Лизавета.
— Иди работай, Лизавета Сафронова.
Она вскочила и почти убежала. Объяснение ее странному приключению пришло позже. Людмила Петровна, знавшая все заводские сплетни, рассказала: Павел Георгиевич Ковалев — начальник шестого цеха, человек уважаемый, недавно развелся с женой, которая работала здесь же, в конструкторском отделе. История вышла неприятная: вернулся муж из командировки, а дома — жена и его коллега. Павел Георгиевич собрал вещи и ушел. А бывшая жена теперь пыталась его вернуть, караулила в столовой, у проходной.
В тот день, когда он усадил Лизавету за свой стол, Ирина, бывшая жена, как раз направлялась к нему. Увидев, что он не один, она не решилась подойти.
— Так что ты ему ширмой послужила, — усмехнулась Людмила Петровна. — Не переживай, начальник он строгий, но справедливый.
После обеда, когда Лизавета убирала со столов, прибежал запыхавшийся парень.
— Кто тут Сафронова?
— Я.
— В субботу в девять утра к проходной. Тебя в экскурсионную группу включили. На ВДНХ. Не опаздывать! — он уже повернулся, чтобы уйти, но добавил: — Деньги возьми, если купить что захочешь.
Лизавета поставила тяжелый чайник на пол, выпрямилась. Вот это да! Экскурсия в Москву! Настоящая!
В субботу она пришла к проходной раньше всех, в своем пуховом платке и старомодных бурках. К ней подошла девушка в коротком пальто и брюках, с открытым лицом и быстрой улыбкой.
— Привет. Ты кто?
— Лиза Сафронова.
— Ага, отмечаю, — девушка что-то записала в тетрадь. — А меня Женя зовут. Женя Нефедова. Рано ты. Не замерзла? Сейчас народ подтянется.
Ребята собирались, здоровались, знакомились. Утро было холодным, но настроение — праздничным. Все они были молодыми, полными сил, и эта поездка казалась началом чего-то большого. Лизавета чувствовала себя чужой в своем платке и бурках, но, кажется, никто этого не замечал.
В автобусе запели под гитару. Лизавета не знала этих песен, но слушала и улыбалась.
— Эй, осторожно там! — крикнул кто-то парням, которые шныряли по автобусу. — Смотрите! Вон стелла!
— Чего? Какая стелла?
— Стелла! Не знаешь, что такое стелла? Деревня!
— Тишка у нас москвич! Он все знает!
— Не-е, рыжих девушки не любят, какой я москвич?
Все смеялись, перебивали друг друга.
— А у нас в деревне кота Тишкой звали, — вдруг сказала Лизавета.
— Рыжий был кот? — заинтересовались парни.
— Нет, серый, полосатый, — улыбнулась Лизавета.
Потом разговор зашел о книге, которую многие не читали. А Лизавета читала. И она вдруг поняла, что может участвовать в этом разговоре, что знает, о чем говорят эти городские, образованные ребята.
Выставка поразила ее. Павильоны, скульптуры, витражи, экспонаты. Она ходила с открытым ртом, боясь потеряться, и все время чувствовала, что вот-вот заплачет — от красоты, от восторга, от того, что она здесь, в Москве, на ВДНХ.
— Ты чего? — спросила Женя, заметив ее влажные глаза.
— Мне так все нравится! — выдохнула Лизавета и вдруг всхлипнула.
Все засмеялись, но не зло, а с какой-то теплотой. Они были молоды, и жизнь казалась бесконечной и счастливой.
На обратном пути пели «На позицию девушка провожала бойца…». Лизавета запела тоже, грудным, сильным голосом, и Женя схватила ее за руку:
— У тебя же голос! Ты что скрываешь! Приходи в наш хор. По субботам и воскресеньям репетируем.
И Лизавета пришла. И танцевала кадриль, заменив заболевшую девушку. И ходила на лыжные прогулки, хотя лыж у нее не было и она ни разу в жизни на них не стояла — ребята научили, дали запасные.
Она стала другой. Или — собой настоящей. Среди этих ребят, в хоре, на репетициях, в разговорах о книгах и музыке, она чувствовала, что наконец-то дышит полной грудью.
Павел Георгиевич снова усадил ее за свой стол. Спросил об экскурсии. Она отвечала сдержанно, чувствуя себя неловко.
— Лиза, ты такая настоящая, — сказал он вдруг. — Мало таких девушек осталось. Хочешь, я покажу тебе Москву?
— Нет, что вы, — испугалась она.
— Тебе нечего бояться. Красная площадь, соборы… Я и сам давно там не был.
— Не надо, я сама…
— Жду тебя после смены. Не отнекивайся.
Она надеялась, что он забудет. Но он стоял у машины возле проходной, махал ей рукой при всех.
— Иди уж, — вздохнула тетя Марина. — Разе ему откажешь?
А Людмила Петровна, глядя, как они садятся в машину, покачала головой.
— Чего ему от нее надо?
— Известно чего, — хмыкнула Людмила Петровна.
— Да нет, — возразила тетя Марина. — Павел мужик серьезный. Жена попалась — вертихвостка. Может, понравилась ему Лиза? Хорошенькая ведь.
— Ох, не знаю, — махнула рукой Людмила Петровна.
Поездка Лизавете не понравилась. Красная площадь была прекрасна, соборы — величественны, но она чувствовала себя пойманной птицей. Павел Георгиевич был задумчив, рассеян, говорил мало. Он возил ее по городу до самого вечера, хотя она предлагала вернуться. В общежитие она пришла уже затемно.
Слух о том, что начальник шестого цеха ухаживает за новой официанткой, разлетелся по заводу моментально. Даже Матрена, которая в последнее время ее почти не замечала, вдруг заинтересовалась.
— Ну ты даешь, Лизавета! — воскликнула она, когда Лизавета зашла к ней в комнату. — У тебя же и одежонки-то нет! Гуляла с ним?
— Гуляла.
— В чем? В своем платке?
— Он не худой. Просто штопаный.
— Господи, — Матрена открыла шкаф. — Сейчас подберем тебе что-нибудь…
— Не надо, Матрена. Он мне не нравится. Он старый.
Матрена обернулась, села на кровать.
— Ты что, дура? О матери своей подумай! Он москвич. Квартиру ему скоро дадут. Даже если не женится — все равно как за каменной стеной будешь. Ты хоть брови подщипли, хочешь, я тебе…
— Нет, — Лизавета покачала головой. — Не надо.
Она пошла по коридору, и ей стало дурно. Зачем ей эта история? Зачем она ему? Или Матрена права — выпал счастливый билет, и глупо отказываться?
Слух дошел и до ребят в клубе. Они стали дистанцироваться, перестали шутить, откровенничать. Лизавета перестала ходить на репетиции.
Пришло письмо от матери.
«Лизонька, — писала Надежда Филипповна, — будь умницей. Коль нашелся хороший человек, не противься. Подумай: ты не красавица писаная, девчонка простая. А он — москвич. Судьба у нас, у баб, такая: терпеть да покоряться».
Лизавета читала письмо и плакала.
— Лиза, а давай я тебе квартиру покажу, — предложил Павел Георгиевич в очередной раз. — Мне дают в новом доме. Может, посоветуешь, как обставить.
— Я не умею, Павел Георгич. Не разбираюсь в этом.
— Ну, ты умная девушка. Жду у машины.
Она хотела побежать к Жене, спросить совета. Но Женя уехала на какую-то конференцию в Ленинград.
И напала на Лизавету обреченность. Чем плох кавалер? Солидный, уважаемый… Только боится она его… Но со временем привыкнет…
Он ждал ее у машины, был галантен. Они приехали в новый район, поднялись в лифте на восьмой этаж. Квартира пахла краской, побелкой, новизной. Просторные комнаты, высокие потолки, балкон с видом на снежные крыши Москвы.
Лизавета вдруг оживилась. Она ходила по комнатам, расставляя воображаемую мебель.
— Здесь бы кресло поставила, чтобы в окно смотреть. А тут — буфет. И люстру сюда, красивую. А в этой комнате — диван, и сюда обязательно книжный шкаф. Это место для чтения, — она говорила быстро, и голос ее звенел в пустой квартире.
— Лиза, — перебил ее Павел Георгиевич. — Выходи за меня замуж. Будешь здесь хозяйкой.
Она замерла.
— Что?
— Замуж. Распишемся, работу можешь бросить. Займешься домом.
Нужно было что-то сказать, но она молчала, опустив голову.
— Чего молчишь? Не нравлюсь? Стар?
— Нет, что вы! — подняла она руку.
Он подошел, взял ее за руку, обнял, прижал к себе. Поцеловал в шею.
— Нет, — она уперлась руками ему в грудь. — Нет, Павел Георгиевич. Не пойду я за вас.
Он отпустил ее, удивленно глядя.
— Не пойдешь?
— Нет, — она отступила на шаг. — Я боюсь вас. Просто боюсь. Потому и ездила. Вы же начальник. Думала, уволите, если откажу. — Она подняла глаза. — Но я не люблю вас. Как же замуж без любви? И вы меня не любите.
— С чего ты взяла?
— Вижу. Разве так любят?
— А как любят?
— Не знаю. Наверное, когда любишь, душа светится. А это… это нечестно.
Она пошла к двери.
— Простите, мне пора.
— Лиза, подожди, — он вышел за ней на лестничную клетку. — Не спеши. Подумай еще.
Она посмотрела на него снизу вверх, покачала головой и побежала вниз по лестнице.
На улице она глубоко вздохнула и зашагала к метро. Только потом вспомнила, что не взяла денег. Обычно она не брала их на работу — зачем? Пришлось бы идти пешком, но это далеко.
Она уже повернула к переходу, когда услышала сзади знакомый голос:
— Сафронова! Лиза!
Оглянулась. К ней бежал рыжий Тишка, шапка-ушанка съехала набок.
— Ты чего тут?
— Тиша, привет, — растерянно улыбнулась она. — Понимаешь, я деньги забыла… Мне бы на метро, я обязательно отдам.
Она стояла перед ним, растерянная, с замерзшими щеками, в старом пальто и платке, и рылась по карманам. Тихон смотрел на нее и вдруг понял, что все эти слухи — чушь собачья. Просто она совсем одна в этой огромной Москве.
— Пошли, — он взял ее за руку и повел в метро.
Они спустились в подземку, и весь путь до общежития Тихон не отпускал ее ладонь. В вагоне было тесно, их прижало друг к другу, и Лизавета чувствовала его тепло, его дыхание у своего виска.
На выходе он спросил:
— Может, погуляем?
Она кивнула. Они пошли по ночной Москве, и Лизавета рассказывала ему все: про Ковалева, про квартиру, про предложение, про страх, про письмо матери. Тихон слушал, не перебивая.
— А знаешь, — сказал он, когда она закончила. — Я ведь тоже из деревни. Из Рязанской. Только приехал раньше. И тоже боялся. И тоже думал, что ничего не получится.
— А получилось?
— Пока не знаю, — улыбнулся он. — Но я здесь. И ты здесь. Это уже что-то.
Они остановились у моста через Яузу. Внизу чернела вода, отражая огни набережной.
— Ты завтра на репетицию придешь? — спросил Тихон.
— Не знаю. Ребята… они как-то…
— Глупости, — сказал он. — Приходи. Песню новую разучиваем. Без тебя не справимся.
Она посмотрела на него. Рыжий, веснушчатый, смешной. Но глаза у него были серьезные и теплые.
— Приду, — сказала она.
Он улыбнулся и снова взял ее за руку.
Через три месяца, весной, когда Москва зацвела яблонями, Лизавета стояла на сцене заводского клуба в сарафане и кокошнике — пела в хоре на праздничном концерте. В первом ряду сидел Павел Георгиевич, и когда она выходила на поклоны, он аплодировал громче всех.
После концерта он подошел к ней.
— Лизавета, я хотел извиниться, — сказал он, и в голосе его не было привычной жесткости. — За тот раз. Я был неправ.
— Ничего, Павел Георгиевич, — улыбнулась она. — Все хорошо.
— Ты знаешь, — сказал он, помедлив. — Я, наверное, впервые в жизни услышал от девушки про душу. И про то, что светиться должна. Ты права.
Он пожал ей руку и отошел к выходу, где его ждал водитель.
— Лиза, идем, — Тихон появился из-за кулисы, держа в руках ее пальто. — Ребята костер жгут в Сокольниках. Песни петь будем.
Она накинула пальто, поправила платок — тот самый, пуховый, материн — и пошла к выходу, чувствуя на себе взгляд Ковалева. Но не обернулась.
В Сокольниках было сыро и свежо. Костер потрескивал, разбрасывая искры. Ребята сидели на бревнах, кто-то взял гитару. Тихон подсел к Лизавете, накинул ей на плечи свою куртку.
— Не замерзла?
— Нет, — она улыбнулась и откинула голову назад, глядя в звездное небо.
Гитара зазвучала, и она запела вместе со всеми — про любовь, про дорогу, про то, что все еще впереди.
А над Москвой занимался рассвет, такой чистый и ясный, словно кто-то вымыл небо. И Лизавете вдруг показалось, что она слышит, как город просыпается: где-то далеко гремит трамвай, запели птицы, зашуршали шины первых машин.
— Ты чего молчишь? — спросил Тихон, заглядывая ей в лицо.
— Думаю, — сказала она. — О том, что все только начинается.
— Что — все?
— Жизнь, — она повернулась к нему и улыбнулась. — Настоящая.
Он посмотрел на нее, на ее глаза, в которых отражался огонь костра, и понял, что это правда. Все только начинается.
Он взял ее за руку, и они пошли по мокрой листве к выходу из парка, где уже занимался новый день, полный обещаний, надежд и той самой светящейся любви, о которой она говорила.
А где-то в деревне Заозерье Надежда Филипповна ставила в печь пироги, ждала письма от дочери и думала о том, что, может быть, судьба у баб не только терпеть да покоряться. Может, и для счастья место найдется — такое, которое не купишь ни за какие московские квартиры.
И ей казалось, что в этот самый миг, когда она глядела в окно на рассветное небо, Лизавета там, в далекой Москве, смотрит на такое же небо и чувствует то же самое: что все еще впереди. И это было самым главным.
