В Заречное они привезли белое платье, фату и иллюзию, что «настоящая жизнь» осталась в городе. Здесь их встретили не хлебом-солью, а пропажей человека, предательством подруги и правдой о том, что в здешней тайге либо ты хищник, либо добыча — и третьего не дано
Глава 1
В Заречное прибыли уже к полудню. Солнце висело над крышами, разливая по улицам густое, почти осязаемое тепло, и только клены у околицы начинали понемногу золотиться, напоминая, что лето уже на исходе. Гости, немногочисленные, но шумные, рассыпались по двору Ковалевых — кто-то тянулся к накрытому столу под старой яблоней, кто-то рассматривал баню, сработанную еще дедом, а кто-то просто стоял, щурясь на свет, и вдыхал запах прогретой хвои, доносившийся с сопок.
Роман, в новеньком костюме, который слегка жарил в плечах, чувствовал себя немного не в своей тарелке. Он привык к джинсам и штормовке, а тут — галстук, воротничок, будто не на свадьбу собрался, а на прием к губернатору. Но когда он поймал взгляд Веры — его жены, его Веры, которая смотрела на него из-за букета пионов, — всё встало на свои места. Она улыбнулась, и он ответил, и этот безмолвный разговор был громче любого тоста.
Родители Веры — городские, утонченные, с мягкими манерами — держались немного скованно среди зареченских родственников, где мужчины говорили басом, а женщины звонко смеялись и то и дело подливали в стаканы. Но к вечеру и они расслабились: отец Веры, Игорь Петрович, нашел общий язык с Сергеем Матвеевичем, отцом Романа, обсуждая какие-то свои, мужские дела, а мать, Людмила Павловна, помогала Таисии Ивановне, матери Романа, разливать суп по тарелкам и поправлять полотенца на кухне.
— Ну что, молодым пора и честь знать, — подмигнула тетка Клава, дальняя родственница со стороны Ковалевых, и все засмеялись, понимая, что шутка имеет вполне определенный смысл.
Роман взял Веру за руку. Ладонь у нее была теплая, чуть влажная, и пальцы чуть дрожали — то ли от волнения, то ли от радости. Они вышли во двор, где уже сгущались сумерки, и за ними никто не пошел, потому что в Заречном знали: молодоженам нужно побыть одним.
— Устала? — спросил Роман, когда они устроились на крыльце.
— Немного, — призналась Вера, — но это приятная усталость. Знаешь, я боялась, что не впишусь, что все будут смотреть… а они такие простые, такие настоящие.
— Здесь иначе не умеют, — Роман обнял ее за плечи, и она прижалась к нему, чувствуя, как медленно уходит напряжение этого длинного, такого важного дня. — Мои родители тоже когда-то приехали из города, а потом приросли. Здесь быстро понимаешь, что простота — это не бедность души, а честность.
Они сидели так, пока на небе не зажглись первые звезды, и только потом, на цыпочках, чтобы не разбудить уже утихший дом, прошли в свою комнату.
Глава 2
Утром городские родственники засобирались в обратный путь. Игорь Петрович подолгу жал руку Сергею Матвеевичу, благодарил за гостеприимство, Людмила Павловна обнимала Таисию Ивановну и плакала, и все удивлялись, как быстро пролетел этот день. Вера стояла рядом с Романом, махала вслед отъезжающей машине, и на душе у нее было светло и тревожно одновременно. Светло — потому что теперь она жена, потому что всё позади: и суета, и волнения, и бесконечные сборы. Тревожно — потому что всё впереди, неизвестное, большое, и она пока не знает, как сложится их жизнь здесь, в этом подтаежном селе, где воздух пахнет смолой и сыростью, а по ночам слышно, как где-то далеко, за сопками, перекликаются поезда.
Август в Заречном стоял ласковый, не такой душный, как в городе, но и не по-осеннему холодный. Днем солнце припекало, заставляя прятаться в тень, а к вечеру быстро темнело, и с сопок тянуло свежестью. Вера, привыкшая к каменным коробкам и асфальту, с удивлением открывала для себя мир, где всё было живым, дышащим, настоящим.
— Ну как тебе здесь? — спросил Роман, когда они в первый же день обошли почти всё село, заглянули на речку, постояли у старой мельницы, которая уже не работала, но еще держалась на честном слове и вековых бревнах.
— Здорово, — выдохнула Вера, и в этом слове было всё: и восторг, и удивление, и какая-то детская радость. — Только огромное всё. Неужели люди здесь не теряются?
— Теряются, — Роман усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья. — И не только приезжие. Тайга — она близко, рукой подать. Местные-то вроде знают тропы, а все равно случается. Вон баба Зина, соседка наша, три раза пропадала. Всё ей казалось, что она короткий путь знает. Дед ее, Григорий, уже колокольчик на шею ей хотел вешать, как корове. А она обижалась, говорила: «Я не скотина, чтобы звенеть». Но ходить одна перестала.
Вера слушала, прижавшись к его плечу, и ей казалось, что это не рассказ, а сказка, в которой есть и опасность, и любовь, и что-то такое, чему нет названия, но что чувствуешь каждой клеткой.
— А ты? — спросила она. — Ты тоже ищешь потерявшихся?
— С детства с отцом ходил. Потом уже сам, когда в городе жить начал, в поисковый отряд записался. Начальство, правда, ругается иногда, говорит, что я сварщик от бога, а на поиски рвусь, как на войну. Но отпускают, потому что знают: если сказал, что надо, — значит, надо. Люди-то ждут.
Вера молчала, думая о том, что муж ее — человек, который не может пройти мимо чужой беды, и это одновременно восхищало ее и пугало. Восхищало — потому что такие люди встречаются редко. Пугало — потому что эта его черта могла в любой момент выдернуть его из их общей жизни, из их тихого, такого нужного им обоим медового месяца.
— Ром, — тихо сказала она, — а если здесь кто-то потеряется, ты тоже пойдешь?
Он не ответил сразу. Обнял ее крепче, поцеловал в макушку, и только потом сказал:
— Пойду. Ты же знаешь. Но, может, не случится ничего, и мы спокойно проведем эту неделю.
— А потом еще три дня на турбазе, — напомнила Вера. — У нас же еще три дня будет.
— Будет, — подтвердил он. — Вся жизнь у нас впереди.
Они вернулись домой, когда уже начало смеркаться. Таисия Ивановна хлопотала на кухне, Сергей Матвеевич сидел на крыльце с газетой, но видно было, что он не читает, а думает о чем-то своем.
— Пап, чего загрустил? — спросил Роман.
— Да так, — отмахнулся отец. — Погода портится. К дождю.
Вера посмотрела на небо: тучи действительно сгущались, но в этом не было ничего необычного. В конце концов, август — месяц переменчивый.
Они поужинали, поговорили о том о сем, и разошлись по комнатам. Вера долго не могла уснуть: слушала, как за окном шуршат листья, как где-то лает собака, как тихо поскрипывает дом, укладываясь спать. Роман уже спал, и она, прижавшись к нему, чувствовала, как ровно бьется его сердце. «Всё будет хорошо», — подумала она и закрыла глаза.
Разбудил ее стук. Кто-то настойчиво, но негромко бил в оконную раму. Вера приподняла голову, не сразу понимая, где она и что происходит. Роман уже был на ногах, уже подходил к окну, уже отдергивал занавеску.
— Кто там? — спросил он хриплым со сна голосом.
— Ром, это я, Егор, — раздалось снаружи. — Ты извини, что не вовремя, но дело есть.
Роман узнал голос. Егор Коваль, его ровесник, с которым они вместе росли, вместе бегали на речку, вместе первый раз пробовали дым «Беломора» за сараями. Егор, который теперь работал в леспромхозе и, говорят, собирался жениться.
— Сейчас, — бросил Роман, натягивая штаны. — Вера, ты спи, я быстро.
— Что случилось? — она села на кровати, кутая плечи в одеяло.
— Не знаю. Спи, говорю.
Он вышел, притворив за собой дверь, и Вера осталась одна в темноте, прислушиваясь к приглушенным голосам. Слова разобрать было трудно, но интонации — встревоженные, резкие — говорили о том, что случилось что-то нехорошее.
Вернулся Роман быстро, но Вера уже не спала. Она смотрела на его лицо, на котором застыло выражение, которого она раньше не видела: собранное, жесткое, будто он уже был не здесь, а где-то далеко.
— Ром, что?
— Человек пропал, — сказал он, и в голосе его не было удивления, была только констатация факта, с которой он сталкивался уже не раз. — Елена Лозовая. Местная. С утра ушла и не вернулась.
— А сейчас уже…
— Уже ночь, — закончил он. — Мать ее, Нина Николаевна, обзвонила всех, к кому могла уйти, никто не видел. Сосед Василий говорил, что видел ее утром, она шла в сторону Сизого лога. Одна.
— В тайгу? — Вера почувствовала, как холодок пробежал по спине.
— Похоже на то. — Роман сел на край кровати и взял ее руки в свои. — Насть, я должен идти. Ты же понимаешь.
— Но… мы же только приехали, — голос Веры дрогнул. — У нас же медовый месяц…
— Я знаю. — Он поднес ее руки к губам, поцеловал. — Знаю, милая. Но человек может погибнуть. А я умею искать, и здесь, в этих местах, я каждый куст знаю. Как я могу остаться?
Она молчала, потому что понимала: он прав. Она всегда это понимала, когда он уходил на поиски в городе, когда пропадали дети или заблудившиеся грибники, когда он бросал всё и ехал неизвестно куда, возвращался уставший, но счастливый, если находил. Но тогда это было где-то там, за пределами их жизни, а сейчас это ворвалось в их маленький, такой хрупкий мир, в их неделю счастья, которую они так долго ждали.
— Иди, — сказала она наконец. — Только обещай, что вернешься.
— Обещаю, — он поцеловал ее, быстро, крепко, и вышел.
Вера слышала, как он переговаривается с Егором, как заводит мотоцикл, как звук удаляется и тает в ночи. Она лежала в темноте и думала о том, что жизнь, оказывается, всегда сильнее планов. И о том, что человек, которого она любит, сейчас идет в тайгу, чтобы найти другого человека, которого она не знает, но которого, наверное, тоже кто-то любит.
Глава 3
Утро пришло серое, с низкими тучами, которые цеплялись за верхушки сосен и никак не могли пролиться дождем. Вера вышла на крыльцо и увидела, что весь двор — в каких-то сборах: Сергей Матвеевич доставал из сарая рюкзаки, Таисия Ивановна складывала в пакеты хлеб, консервы, термос с чаем.
— Что вы делаете? — спросила Вера, хотя уже догадывалась.
— Надо помогать, — коротко ответил свекор. — Мужиков мало, а тайга большая. Вон уже и из МЧС обещали прислать, но не скоро. А ждать нельзя.
— Я с вами, — сказала Вера, и в ее голосе прозвучала такая решимость, что Таисия Ивановна, хотевшая было возразить, только вздохнула и протянула ей старые резиновые сапоги.
— Обувайся. Но далеко не пойдешь, будешь в штабе, с теми, кто на связи. Туда и воду подносить надо, и еду. Тоже дело.
Вера надела сапоги, куртку, и они отправились на окраину села, где у Гремячей балки был разбит палаточный городок. Там уже было несколько машин, люди в форме и в гражданском, трещали рации, кто-то чертил карту на листе ватмана, кто-то разводил костер, чтобы греть чай.
Вера увидела Романа почти сразу. Он стоял с группой мужчин, указывая пальцем на карту, и говорил быстро, отрывисто, так, как она никогда его не слышала. Рядом с ним был высокий, широкоплечий мужчина с темными волосами и цепким взглядом. Это, как потом объяснила Вере Таисия Ивановна, был Глеб Торопов, который, по слухам, встречался с Еленой. Глеб выглядел мрачным, но держался спокойно, только пальцы его, когда он брал кружку с чаем, слегка дрожали.
— Выдвигаемся через десять минут, — сказал Роман, оборачиваясь. Увидел Веру, подошел, взял за руку. — Ты чего?
— Помогать.
— Здесь помогай, — он кивнул в сторону палатки. — И не лезь в тайгу, договорились?
— Договорились, — ответила она, хотя знала, что если будет нужно, она пойдет куда угодно.
Поисковая группа ушла, и Вера осталась ждать. Вместе с ней были женщины из села: Таисия Ивановна, жена Егора — Ольга, еще несколько соседок. Они готовили еду, кипятили воду, стирали одежду, которую приносили вернувшиеся на отдых поисковики. Разговаривали мало, и если говорили, то тихо, будто боялись спугнуть надежду.
— Вы знаете Елену? — спросила Вера у Ольги, когда они остались вдвоем у костра.
— А как же, — Ольга помешивала в кастрюле похлебку. — Лена — девка хорошая, спокойная. Работала в сельсовете, все ее уважали. А с Глебом они уже два года, все думали, поженятся. Да вот что-то не торопился он.
— Может, не любил?
— Кто ж его знает, — Ольга пожала плечами. — Может, и любил, только по-своему. А может, и нет. Мужики они вообще темные, что у них в голове, не поймешь.
Вера смотрела на тайгу, которая начиналась сразу за последними домами, и думала о том, как там сейчас Елена — одна, в лесу, без еды, без теплой одежды, потому что, как сказала ее мать, ушла она в легкой ветровке, даже без подклада. И о том, как там Роман — идет по бурелому, продирается сквозь кусты, выкрикивает чужое имя.
День тянулся медленно, как расплавленный воск. Поисковики возвращались, перекусывали, грелись и снова уходили. Глеб ходил с ними, не отставал, и Вера заметила, что он часто предлагал проверить те места, где, по его словам, Елена могла собирать ягоды или грибы. Но каждый раз, когда его слушались, ничего не находили.
К вечеру, когда Вера уже начала терять надежду, что сегодня что-то случится, к палатке подошла девушка, которую Вера раньше не видела. Худенькая, с веснушчатым лицом и светлыми, выгоревшими на солнце волосами. Глаза у нее были красные, опухшие, будто она плакала долго и безнадежно.
— Ты жена Ковалева? — спросила девушка, и голос у нее был такой, что Вера невольно насторожилась.
— Да. А вы?
— Света. Света Бровкина. Я Ленкина подруга.
Вера смотрела на нее и ждала, что та скажет что-то еще. Света молчала, теребила край своей ветхой кофты и смотрела в землю.
— Ты что-то хотела? — спросила Вера, когда молчание затянулось.
— Хотела… — Света подняла глаза, и в них было столько боли, что Вера на мгновение забыла, как дышать. — Это я виновата.
— В чем?
— Во всем. — Света говорила тихо, почти шепотом, будто боялась, что их услышат. — Если бы не я, Ленка бы не ушла. Если бы не я…
— Света, — Вера взяла ее за руку, отвела к поваленному дереву, усадила. — Говори спокойно. Что случилось?
Света молчала долго, так долго, что Вера уже подумала, она не ответит. Но потом слова потекли, сначала медленно, будто продираясь сквозь заросли, потом быстрее, и Вера слушала эту исповедь, и сердце ее сжималось от жалости и от ужаса.
Света была подругой Елены с детства. Они вместе росли, вместе учились, вместе делили секреты и мечты. И когда Елена начала встречаться с Глебом, Света радовалась за нее, потому что Глеб был видным, работящим, и, казалось, любил Елену. Но Света и сама давно смотрела на Глеба, смотрела и не могла признаться себе, что он ей нравится. А потом, в тот вечер, когда Елена уехала в город, Глеб пришел к Свете. Сказал, что хочет поговорить. Они выпили чаю, потом еще, потом… Света не могла вспоминать это без слез. Она говорила, что не хотела, что это вышло случайно, что Глеб обещал ничего не говорить Елене. Но через несколько дней он сказал, что Елена все знает, что он сам рассказал ей, и что она, Света, теперь может не прятаться.
— А потом Ленка пропала, — Света закрыла лицо руками. — И я знаю, что это из-за меня. Она узнала, что я… что мы… и не выдержала. А он, Глеб, — она произнесла это имя с ненавистью и с болью одновременно, — он ищет ее вместе со всеми, а я знаю, что это он во всем виноват.
— Света, — Вера обняла ее, чувствуя, как та дрожит, — это не ты виновата. Глеб — взрослый мужчина, он сам сделал свой выбор. А ты… ты тоже человек, ты имеешь право на чувства. Но сейчас не время винить себя. Нужно, чтобы Елену нашли. И ты можешь помочь.
— Как? — Света подняла голову, и в ее глазах мелькнула надежда.
— Скажи правду. Там, где ищут, — Вера кивнула в сторону леса. — Роману. Егору. Они должны знать, что Глеб мог иметь причины, чтобы Елена… чтобы она не вернулась.
Света побледнела. — Ты думаешь, он мог…
— Я не знаю, — честно сказала Вера. — Но если у него был мотив, поисковики должны это учитывать. Идем.
Она взяла Свету за руку и повела к палатке, где дежурил координатор. Света шла, спотыкаясь, и Вера чувствовала, как сильно бьется ее сердце — у той, у самой себя, у обеих.
Глава 4
Роман вернулся в лагерь только под утро. Усталый, промокший, грязный, но с каким-то новым, жестким выражением на лице. Вера спала в палатке на раскладушке, накрывшись ватником, и когда он вошел, она сразу открыла глаза.
— Нашли? — спросила она, хотя по его лицу уже знала ответ.
— Нет, — он опустился рядом, стягивая сапоги. — Но кое-что нашли.
Вера села, протянула ему кружку с теплым чаем, который всегда стоял наготове. Он пил жадно, большими глотками, и она ждала.
— Глеб, — сказал он наконец. — Он нас водит.
— Как?
— Уводит в сторону. Говорит, что она пошла на ягодники, туда, где мы уже все облазили. А я сегодня пошел в другую сторону, туда, где Глеб категорически не советовал. И нашел место, где кто-то недавно копал.
— Золото? — Вера не поняла, к чему он клонит.
— Не знаю, — Роман поставил кружку. — Но земля свежая, и рядом следы. Я завтра с Егором туда еще схожу, пока Глеб с основной группой. А ты… — он посмотрел на нее внимательно, — ты что-то узнала.
Это не было вопросом. Вера рассказала ему о Свете, о том, что та призналась, о ее словах и о том, как она боится. Роман слушал, не перебивая, и только под конец выругался сквозь зубы.
— Я так и думал, — сказал он. — Слишком уж он старательно отводил нас от той стороны. Слишком много знал, куда она не могла пойти. А она пошла. И он знал, что пошла.
— Ты думаешь, он… — Вера не могла произнести это слово.
— Не знаю, — Роман встал. — Но узнаю.
Он вышел, и Вера снова осталась одна в палатке, с кружкой остывшего чая и с мыслью, которая билась в висках: «Только бы найти, только бы живая».
Утро пришло без солнца. Тучи сгустились, и мелкий, противный дождь начал моросить еще до рассвета. Поисковики, переодевшись в сухое и наскоро перекусив, снова ушли в тайгу. На этот раз Глеб не пытался предлагать маршруты, он просто шел с ними, мрачный и молчаливый, и Вера, глядя ему вслед, думала о том, что происходит в его голове. Боится ли он? Надеется ли, что Елена не найдется? Или, может быть, надеется, что найдется живой?
День тянулся медленно. Вера помогала на кухне, разносила еду, кипятила воду, и все это время она думала о Романе, о Елене, о Свете, которая сейчас, наверное, сидит дома и ждет вестей, и о том, как хрупка эта жизнь, которая кажется такой прочной, пока не случается беда.
К вечеру, когда уже начало смеркаться, в лагере раздался крик. Сначала Вера подумала, что это рация зашумела, но нет — кто-то кричал из леса, и крик этот был радостным.
— Нашли! Нашли!
Вера выбежала из палатки и увидела, как из тайги выходят люди. Они несли что-то на руках, что-то маленькое, завернутое в куртки, и Вера поняла, что это Елена.
— Жива! — крикнул кто-то, и Вера почувствовала, как слезы застилают глаза. — Она жива!
Елену положили на носилки, и Вера увидела ее — худую, бледную, с закрытыми глазами, но живую. Рядом с ней стоял парнишка лет шестнадцати, грязный, мокрый, но сияющий, и кто-то хлопал его по плечу, кричал: «Молодец, Антон! Первым нашел!»
А потом Вера увидела Романа. Он шел позади, и лицо у него было такое, будто он сбросил с плеч непомерную тяжесть. Увидел Веру, улыбнулся, и она кинулась к нему, обняла, не обращая внимания на то, что он мокрый и грязный, что от него пахнет потом и лесом, что сейчас не время и не место.
— Жива, — сказал он ей в волосы. — Жива. Мы ее нашли.
— Я знаю, — она плакала и смеялась одновременно. — Я знаю.
А потом все случилось быстро. Елену увезли в больницу, и Вера успела только увидеть, как она открыла глаза и прошептала что-то врачу. Потом приехала полиция, и Глеба, который пытался незаметно уйти, задержали. Вера не видела этого, но слышала, как кто-то из женщин сказал: «Арестовали. За золото. На прииске украл, а Ленка узнала и хотела его остановить. А он ее в тайгу…»
Вера не стала слушать дальше. Она взяла Романа за руку и повела в палатку, потому что он стоял на ногах, но глаза у него были закрыты, и она боялась, что он сейчас упадет.
— Спи, — сказала она, укладывая его на раскладушку. — Все уже хорошо. Спи.
Он что-то пробормотал, хотел сказать, что надо еще помочь, что надо разобраться, но Вера закрыла ему рот поцелуем.
— Никуда ты не пойдешь. Ты сделал всё, что мог. А теперь спи.
Он уснул почти сразу, и Вера сидела рядом, смотрела на его лицо, постаревшее за эти дни, на жесткие складки у рта, которые разглаживались только во сне, и думала о том, как ей повезло. Повезло, что он есть. Повезло, что он такой. Повезло, что она его нашла, а он — ее.
Глава 5
Дни после поисков прошли как в тумане. Елена поправлялась, и Вера, пользуясь тем, что осталась в селе еще на несколько дней, несколько раз навещала ее в больнице. Елена была молчаливой, говорила мало, но Вера чувствовала, что ей нужно не столько лечение, сколько время, чтобы пережить то, что случилось. Она узнала, что Глеб прятал в лесу украденное золото, что Елена, заподозрив неладное, пошла за ним, что между ними произошла ссора, и Глеб толкнул ее, а она упала и повредила ногу. И он ушел, оставив ее там, одну, в тайге, зная, что она не может идти.
— Я думала, умру, — сказала Елена, когда Вера пришла к ней в последний раз, перед отъездом. — Сидела там, под обрывом, и думала, что это конец. А потом услышала, как меня кто-то зовет. И поняла, что не хочу умирать. Что есть еще что-то, ради чего стоит жить.
— Света приходила к тебе? — спросила Вера.
— Приходила, — Елена отвернулась к окну. — Плакала, просила прощения. Я не знаю… Я еще не знаю, смогу ли простить. Но я не хочу, чтобы она из-за этого… Я не хочу, чтобы кто-то еще страдал из-за него.
Вера не стала спрашивать, о ком «он» — о Глебе или о том, кто оставил ее умирать. Она просто взяла Елену за руку и сказала:
— Всему свое время. Главное — ты жива.
И Елена кивнула.
Эпилог
Они выехали рано утром. Сергей Матвеевич и Таисия Ивановна вышли их провожать, и Вера чувствовала, как к горлу подступает комок — она уже полюбила этот дом, этот двор, этих людей, которые стали ей родными.
— Приезжайте, — сказала Таисия Ивановна, обнимая ее. — Не забывайте.
— Обязательно, — пообещала Вера. — И вы к нам в город приезжайте.
— Приедем, — Сергей Матвеевич похлопал Романа по плечу. — Как внуки пойдут, так и приедем.
Роман хмыкнул, Вера покраснела, и все засмеялись, и этот смех разогнал последние тени, которые еще могли прятаться в душе.
Они выехали на трассу, и Роман вел машину медленно, будто не хотел расставаться с этим местом. Вера смотрела в окно на убегающие назад сосны, на ленты реки, на синеющие вдалеке горы, и думала о том, что эти дни, которые могли быть просто медовым месяцем, стали чем-то гораздо большим. Стали проверкой. Стали напоминанием о том, что жизнь — это не только радость и счастье, но и боль, и страх, и надежда, которая сильнее всего.
— Знаешь, — сказала она, поворачиваясь к Роману, — я никогда не думала, что человек может быть таким сильным. Как Елена. Как ты. Как все вы, кто ищет, кто не бросает, кто верит до последнего.
— Это не сила, — он посмотрел на нее и улыбнулся. — Это просто любовь. К людям. К жизни. К тебе.
Он остановил машину на обочине, и они сидели, глядя, как солнце пробивается сквозь тучи и заливает светом поля, леса, дорогу, которая ведет их вперед, в их большую, долгую, настоящую жизнь.
А потом раздался стук. Короткий, требовательный.
Роман опустил стекло, и на них смотрел инспектор ГИБДД, молодой парень с серьезным лицом.
— Ваши документы, — сказал он, но, увидев лица молодоженов, вдруг улыбнулся. — Медовый месяц?
— Да, — Роман протянул права. — Только вот… немного задержались.
— Это в Заречном потерялась девушка? — спросил инспектор. — Слышал по рации. Нашли?
— Нашли, — кивнул Роман. — Жива.
— Слава богу, — инспектор вернул документы, и в его глазах мелькнуло что-то теплое. — Счастливой вам дороги. И жизни.
— Спасибо, — сказала Вера, и они поехали.
Машина мягко шуршала шинами по мокрому асфальту, и Вера положила голову на плечо Роману, чувствуя, как спокойно бьется его сердце. Впереди были три дня на турбазе, а потом — город, работа, обычная жизнь. Но она знала, что эта неделя навсегда останется с ними. Как напоминание о том, что счастье — это не отсутствие бед, а способность встречать их вместе. Что любовь — это не только поцелуи и нежность, но и готовность идти в тайгу, когда тебя зовут, и ждать у палатки, когда не знаешь, вернешься ли ты. Что человек может быть сильнее, чем он думает, и добрее, чем он знает.
И что самое главное — это то, что они есть друг у друга. И что вся жизнь у них впереди.
