Учительница встала на колени перед своим бывшим насильником, чтобы спасти сына от тюрьмы, но именно этот унизительный жест заставил монстра впервые в жизни стать человеком
Тени прошлого
Елена Викторовна вошла в приёмную. Секретарши уже не было — та отпросилась у директора на семейное торжество и ушла раньше обычного.
Женщина направилась к двери кабинета, за которой скрывался Сергей Андреевич. Массивное полотно, отделанное тёмной кожей и украшенное латунной табличкой с именем руководителя, издало протяжный скрип, впуская Елену внутрь, и с тихим стуком закрылось, подчиняясь резкому сквозняку, ворвавшемуся в приоткрытое окно.
— Серёжа? — Елена улыбнулась, но, заметив рядом с директором гостью, смутилась и поправилась: — Сергей Андреевич, вы меня вызывали? Я принесла списки на утверждение, для городской олимпиады…
Елена вновь улыбнулась и кивнула женщине, сидевшей по правую руку от директора — Светлане Павловне. Та лишь отвела взгляд, поджав губы в тонкую, едва заметную линию.
Сергей Андреевич покачал головой, барабаня пальцами по столешнице.
— Сейчас не до списков, Елена Викторовна. Ситуация, знаешь ли, сложилась… — он мялся, покусывал нижнюю губу, словно собирался сообщить нечто крайне неприятное, но не находил подходящих слов. Затем, ощутив на себе пристальный взгляд Светланы, тяжело вздохнул и продолжил:
— Выходит некрасиво, Елена Викторовна! Очень некрасиво! О таких вещах мы узнаём от представителей управления образования, а не от вас лично…
Сергей Андреевич старался не встречаться взглядом с сотрудницей, стоявшей перед его столом.
Он знал Елену много лет, ценил её как талантливого педагога, чьи уроки всегда были наполнены живым словом и искренним интересом к предмету, и никогда не мог усомниться в её порядочности. Зато Светлана Павловна смотрела на Елену открыто и даже с неприкрытым злорадством, точно та была провинившейся ученицей, вызванной «на ковёр» для показательной порки, а она, Светлана, здесь — строгий представитель общественности, неподкупный страж порядка, который не позволит замять возмутительные проступки. Светлана подмечала каждую деталь: опущенные плечи Елены, словно на них положили тяжёлый груз и заставили нести, не разрешая сбросить ношу; неестественную бледность лица, превратившую всегда жизнерадостную и открытую Елену Викторовну в её собственную тень — блёклую, словно выцветший на солнце фотоснимок. «Что, поблёкла девичья красота? Нет больше ни румянца, ни блеска в глазах? Поделом тебе!» — с удовлетворением подумала Светлана.
Она громко кашлянула, подстёгивая Сергея Андреевича. Что-то он слишком долго раскачивается, жалеет, видимо, Еленку? А жалеть не за что! Таких из школ надо выметать веником, чтобы духу не оставалось!
— Вот и Светлана Павловна из управления тоже обращает внимание, — директор кивнул в сторону женщины.
— На что именно она обращает внимание? — устало спросила Елена. — Говорите прямо.
— Ну… Понимаешь… — Сергей Андреевич растерянно посмотрел на Светлану. — Разъясните, пожалуйста, ситуацию.
— А что тут разъяснять?! — Светлана резко поднялась, её массивные серьги качнулись, оттягивая мочки ушей. — Как вы вообще, Сергей Андреевич, могли допустить такого человека к обучению детей?! И дело даже не в профессиональных качествах — хотя и они, мягко говоря, оставляют желать лучшего: Елена Викторовна не владеет современными методиками, систематически занижает оценки, позволяет себе вольности в проведении занятий, и мы не раз обращали на это ваше внимание, не так ли?
Директор угрюмо кивнул, теребя край блокнота.
— А теперь выясняется, что она ещё и мать преступника! — голос Светланы сорвался на истеричные нотки. — Убийцы! — выкрикнула она, а затем, переведя дыхание, повторила с нажимом: — Убийцы! Раз её сын оказался способен на такое зверство, значит, и нашим детям она может привить ложные ценности, искажённые ориентиры! Я как представитель… — Светлана запнулась, подбирая слова. Представитель кого? Администрации? Слишком официально. Родительской общественности? Звучит неубедительно. — Наблюдательного совета, — нашлась она наконец, — требую немедленно отстранить Елену Викторовну от работы с детьми. Изолировать, оградить наших учеников от пагубного влияния!
Елена Викторовна усмехнулась уголками губ. Светлану она знала давно, ещё со студенческой скамьи. Оттуда и тянулась их неприязнь — сначала лёгкая, почти незаметная, затем всё более ощутимая, перерастающая в глухую, тлеющую годами вражду. Если раньше это выражалось лишь в колких замечаниях, косых взглядах, мелких пакостях, то теперь, дорвавшись до власти, Светка могла уничтожить Елену одним росчерком пера, вышвырнуть из профессии, которой та отдала двадцать лет жизни, перечеркнуть всё, чего она достигла.
— Моральный облик педагогического коллектива, — продолжала вещать Светлана, раздувая щёки, — должен быть безупречен. Ни словом, ни делом, ни даже помыслом не должен он запятнать высокое звание учителя. Поэтому я настаиваю…
— На увольнении? Вы это предлагаете? — перебил её Сергей Андреевич, озабоченно потерев переносицу.
Светлана Павловна на мгновение задумалась, с наслаждением оглядывая «подсудимую».
— А что? Да, на увольнении! — пожала она плечами, расправив плечи. — Гораздо лучше сделать это сейчас, чем потом объясняться с журналистами, писать бесконечные отчёты в департамент. Вы ведь понимаете, Сергей Андреевич, что такие истории не замалчиваются, они всплывают самым неожиданным образом. Родители начнут возмущаться, пойдут жалобы, и это неизбежно коснётся вас лично…
Сергей Андреевич нервно крутил в пальцах ручку, затем случайно сломал её, выбросил обломки в мусорную корзину и вытер вспотевший лоб платком.
«Сдаёт Сергей, струсил… — с горечью подумала Елена. — И его можно понять: семья, дети, ипотека, привык к определённому уровню жизни… А если его уволят? Придётся затянуть пояса, а он уже отвык от этого…»
Сергей Андреевич был на семь лет старше Елены. Он стоял у истоков этой школы — первого в районе современного образовательного комплекса — умный, деятельный, по-отечески заботливый к детям, с педагогами всегда держался ровно и уважительно, умел входить в положение. Школу построили десять лет назад, и Сергея назначили директором с самого открытия. Елена тоже работала здесь с первого дня. Она помогала обустраивать кабинеты, заказывала оборудование, подбирала литературу для библиотеки, разбивала клумбы перед входом. Конечно, не одна она, но именно Елену Сергей Андреевич тогда отметил как самую инициативную, неравнодушную сотрудницу, предлагал должность завуча, но Елена отказалась — классное руководство, непростой сын-подросток отнимали слишком много времени, да и хотелось иногда пожить для себя…
Тогда Сергей предложил ей стать неформальным советником, они даже перешли на «ты», но фамильярностей и панибратства никогда не допускали. Нравилась ли Елена Сергею Андреевичу? Наверное, да. Она была его типом: высокая, стройная, с безупречным вкусом в одежде, держалась с достоинством, но без надменности, лицом вышла приятная. Сергей любил наблюдать за ней на педсоветах: как она, чуть склонив голову, слушает его выступления, будто он рассказывает увлекательную историю, а она — внимательная девочка, устроившаяся поудобнее, чтобы не пропустить ни слова. Не вертится, не смотрит в телефон, не вздыхает устало, а полностью погружена в разговор. Как было бы хорошо сидеть с ней вечером на кухне, пить чай, говорить о пустяках и видеть на её лице ту самую детскую, открытую улыбку, не замечать ни кривляния, ни холодности, которые так часто проскальзывали в его собственной жене…
Елена, казалось, не замечала особого отношения директора — или делала вид, что не замечает. Её подруга, преподаватель литературы Ирина, иногда подшучивала над ней:
— Лена, ну ты слепая, что ли? Сергей наш Андреевич на тебя так смотрит — душа в пятки уходит! А ты и ухом не ведёшь?! Мужик хороший, спокойный, надёжный. Ты одна, может, это судьба? Ну хоть намекни ему, что ли… Тебе же полезно!
— Ириш, брось, — отмахивалась Елена. — Я своё уже оттанцевала. Мне сейчас Димку на ноги поставить, да и жить спокойно. Не хочу больше ничего этого.
Ирина только плечами пожимала. Ну как можно так себя хоронить? Вот если бы на неё, Ирину, директор глаз положил… О-о-о, она бы…
Елена покачала головой. Нет, как Ирина ни нахваливала Сергея Андреевича, а трусоват он, трусоват… Сейчас Светки испугался, начнёт выкручиваться, себя спасать.
— Ситуация, конечно, непростая, очень щепетильная… — директор задумчиво потёр подбородок. — Вы, Светлана Павловна, меня понимаете… Но в середине учебного года убирать учителя? — он покачал головой. — Не дело… Совсем не дело… А вы, Елена Викторовна, почему сами не пришли, не предупредили?.. Дима ваш ведь не чужой школе человек…
Елена вздохнула. Она хотела зайти к Сергею сегодня утром, поговорить, спросить, нет ли у него знакомств в прокуратуре, вчера пыталась дозвониться, но жена Сергея сухо ответила, что он отдыхает, по рабочим вопросам принимает только в кабинете в приёмные часы…
— Я полагала, что моя личная жизнь не касается моей работы… — спокойно ответила Елена. — Произошло досадное недоразумение, моего сына оговорили, на него пытаются повесить чужую вину. Но я уверена, что следствие во всём разберётся. Я ошиблась, да, Света? Личная жизнь теперь уже не личная?
Светлана Павловна вспыхнула, гордо вскинула голову.
— Ваша личная жизнь, Елена Викторовна, с этого момента стала достоянием общественности. Ваш сын, подчёркиваю, сын, находится в следственном изоляторе! — её голос сорвался на визг. — Он напал на человека, избил его до полусмерти! Он — преступник, а воспитать преступника могла только его мать. У Димы ведь нет отца, я права?
Сергей Андреевич напрягся, бросил быстрый взгляд на Елену. Почему она называет представителя управления образования на «ты»? Значит, знакомы? Похоже, так. Дружат? Судя по тону — совсем наоборот…
— Ты прекрасно знаешь, Света, что отца у Димы нет. Дмитрий пока находится в СИЗО, приговор ещё не вынесен, следствие продолжается, настоящих виновников найдут, я в это верю. Так что не стоит торопиться с выводами. А ты, к сожалению, всегда страдала поспешностью…
Елена спокойно отодвинула стул и села, затем, заметив на столе графин с водой, налила себе полный стакан и сделала несколько глотков.
Светлана Павловна аж задохнулась от возмущения. Она вскочила, грохнув на стол свою дорогую сумку. Дорогая шубка соскользнула с плеч и упала на пол. Сергей Андреевич бросился поднимать, отряхнул, аккуратно повесил на вешалку у двери.
— Итак, — Светлана стукнула по столу длинным ногтем, покрытым алым лаком, выпятила нижнюю челюсть и заговорила тихо, но с металлом в голосе: — Чтобы завтра же Ворониной в школе не было. До окончания следствия, до суда — чтобы здесь не появлялась. У нас, — а нужно сказать, что младшая дочь Светланы училась здесь же, в выпускном классе, поэтому школу она имела полное право считать «своей», — у нас не должно быть учителей с сомнительной репутацией. Вы меня поняли, Сергей Андреевич? Она учит детей нравственности, а собственного сына довела до тюрьмы! Если вы не примете мер, я буду вынуждена поставить вопрос о соответствии директора занимаемой должности. Замену Ворониной найдём быстро. Сегодня у нас среда? К пятнице новый учитель будет.
Светлана тяжело опустилась на стул, властным жестом указала Сергею Андреевичу налить ей воды, залпом осушила стакан и звонко поставила его на стол.
— Вам всё ясно?
Сергей кивнул, избегая смотреть на Елену.
— Отлично. До свидания, Сергей Андреевич. Надеюсь, вы поступите разумно.
Она поднялась и решительно направилась к выходу.
Елена смотрела не на неё, а в стеклянные дверцы шкафа напротив. Там отражалось, как невысокая Светлана тянется за шубой, висящей на высоком крючке, как Сергей Андреевич подбегает помочь, как она бросает последний взгляд на сидящую за столом женщину — торжествующий, полный злорадства.
Директор сам открыл перед начальницей дверь, вежливо осведомился, не нужно ли проводить её по пустынным вечерним коридорам. Та отказалась и скрылась за дверью, громко цокая каблуками.
— Лена, давай-ка возьми отпуск. Немного отдохнёшь, а когда всё уладится, вернёшься, — Сергей Андреевич сел за стол, помолчал, затем тихо произнёс.
— В отпуск? А как ты оформишь замену? Свободных ставок нет, — спокойно спросила Елена.
— Придумаю что-нибудь. Не волнуйся.
— Но мне показалось, Светлана Павловна имела в виду совсем не отпуск. Я не права?
— Да пусть она идёт куда подальше, эта твоя Светлана. Шантажистка и интриганка. Вы давно знакомы, я понял? Чай будешь? Ты не спешишь?
Елене некуда было спешить. Дома её ждала пустота, темнота и тишина, которая давила на виски, заставляла сердце биться неровно. Там можно было только свернуться на диване и пытаться уснуть, но сон не шёл — Елена дремала, ворочалась, пыталась читать, но взгляд скользил по строчкам, не вникая в смысл, а потом она с удивлением понимала, что не помнит ни слова.
— Почему ты не пришла ко мне сразу? — спросил Сергей, ставя на столик в углу кабинета чашки, блюдце с печеньем. Затем, быстро взглянув на Елену, достал из шкафа две рюмки и бутылку коньяка.
— Я не пью, ты знаешь, — покачала головой Елена.
— А сегодня выпьешь, — твёрдо ответил мужчина. — Немного. Тебе нужно расслабиться. Рассказывай, что случилось. Светлана ворвалась ко мне сегодня, требовала немедленного увольнения, кричала про убийство, про то, что твой сын замешан… Я ничего не понял.
— Ох, — Елена усмехнулась. — Тут издалека рассказывать. А ты, наверное, домой торопишься.
— Жена у матери ночует, дочери на дачу уехали. Могу сидеть сколько угодно. Рассказывай.
Женщина пожала плечами, потом, словно сомневаясь, стоит ли открывать душу перед начальником, нахмурилась, но всё же решилась.
— Мы со Светланой учились на одном курсе исторического факультета. Ничего не могу сказать, училась она неплохо, знания были крепкие, но работать в школе никогда не хотела. У неё отец занимал какой-то высокий пост в городской администрации, обещал устроить её по методической линии. Света так и говорила: «Вы учительствуйте, а я вами руководить буду».
С другими студентами она не сближалась, держалась высокомерно, но со мной почему-то сошлась. Ну, как это бывает — то лекции переписать, то реферат помочь сделать… На четвёртом курсе мы вместе пошли на концерт. Её отец достал билеты на группу, которая тогда гремела на всю страну. Сейчас я понимаю, что Светка держала меня рядом как прислугу, чтобы не одной ходить, чувствовала себя главной, а я, дура, в рот ей заглядывала. Мне льстило, что такая важная особа со мной дружит, а с остальными — нет. Я даже надеялась, что её отец поможет мне с распределением, может, даже в аспирантуру устроит…
Елена вертела в руках рюмку, не пила, а только смотрела, как янтарные блики играют на стеклянных гранях. Сергей выпил свою, налил ещё и не сводил глаз с её лица, полускрытого упавшей на щёку прядью волос.
— И что дальше? — спросил он, нарушая затянувшееся молчание.
— На концерте мы познакомились с парнем. Дмитрием. Красивый, высокий, ухоженный, комплименты говорил, в антракте купил нам лимонад и пирожные. Светка на него глаз положила, но и мне он приглянулся. После концерта он вызвался нас проводить, но Свету отец забрал на машине. Она тогда посмотрела на меня с такой досадой… Я сделала вид, что не замечаю. Глупо было, конечно. Я тогда считала себя самой счастливой. Дима ехал со мной в метро, шутил, мы смеялись на весь вагон, потом пошли пешком до моего дома. С ним было легко и интересно. Он много знал, рассказывал удивительные вещи. Потом я поняла, что половина из этого — выдумки, но тогда… Тогда он казался мне чуть ли не идеалом… Светка на следующий день всё выспрашивала: что он говорил, как себя вёл, что делал…
Сергей Андреевич нахмурился. Елена сейчас расскажет ему о своих романтических похождениях, а ему неприятно представлять её рядом с другим мужчиной.
— Может, опустим подробности? — буркнул он, отворачиваясь.
— Хорошо. Опуская подробности, скажу, что с Димой у нас завязались серьёзные отношения. Светка жутко ревновала, раздобыла его номер телефона, старалась попадаться на глаза. Но Дима её игнорировал. Он из тех мужчин, которым нужно завоёвывать, чувствовать себя охотником. Светке заарканить его не удалось. А я… Я переехала к нему через полгода. Родители тогда подняли шум, мама плакала, кричала, чтобы я одумалась, хотя бы институт закончила. Отец хмурился, стал меня избегать, будто мне пятнадцать и я занимаюсь бог знает чем… Но мне было всё равно. Я была счастлива. Родители Димы жили далеко, в другом городе. Я несколько раз предлагала съездить познакомиться, но он отказывался. Потом я узнала, что он с ними не общается, давно поссорился. Они не выдержали его тяжёлого характера… Месяца через три Дима изменился, стал выпивать. Его уволили с работы, фирма развалилась. От прежнего лоска не осталось и следа. Я нашла учеников, занялась репетиторством, а он лежал на диване, «переживал». Мне это надоело, я решила уйти. Тогда он впервые поднял на меня руку… Потом просил прощения, валялся в ногах, клялся, что просто сорвался, что больше никогда…
После очередного срыва я пошла в полицию, написала заявление. Светка тогда шипела, что я сама виновата, мучаю бедного Димочку, а у него просто чёрная полоса в жизни. Мол, я садистка, ему всю жизнь поломала. Ему присудили исправительные работы. Светка бегала к нему, предлагала свою поддержку, но он её прогнал. И опять я оказалась виновата. Однажды на Новый год Светка напилась и всю ночь рассказывала, как любит Диму, что души в нём не чает, что со мной он несчастлив, а со Светкой был бы совсем другим. Я пыталась ей объяснить, что тот Дима, каким мы его знали вначале, и тот, кем он стал — это два разных человека, он просто скрывал свою сущность, и Светка должна радоваться, что не связала с ним жизнь. Но она не слышала. Это какое-то наваждение, рациональному объяснению не поддаётся. С тех пор она меня возненавидела… Если бы я знала, что так выйдет, никогда бы к Диме и близко не подошла… Дима потом уехал, а теперь объявился. Мой сын подрался с ним, будет суд… Вот, собственно, и всё.
— Да… История… — протянул Сергей Андреевич.
Он не стал спрашивать, почему случилась драка. Елена либо не скажет, либо начнёт увиливать — всем будет неудобно.
— Ладно, поздно уже. Давай по домам. Я подумаю, чем смогу помочь. С завтрашнего дня ты в отпуске. Договорились?
Елена кивнула, рассеянно водя пальцем по краю блюдца, затем встала, забрала свои вещи.
Она вышла из кабинета, подождала, пока директор закроет дверь и выключит свет в приёмной. Затем они вместе спустились по тёмной лестнице на первый этаж, вышли из школы и разошлись в разные стороны.
Сергей Андреевич — с облегчением от того, что Елена до разрешения ситуации на работе не появится, сама Елена — в тяжёлых раздумьях, правильно ли сделала, что всё рассказала. Ну, рассказала и рассказала. Время покажет…
Светлана Павловна, выйдя из школы, заспешила к автобусной остановке. В сумке у неё везли контейнеры с едой — котлеты, картофельное пюре, в термосе был горячий бульон.
До больницы ехать десять минут. Автобус полз, останавливался на каждом светофоре, вяз в вечерних пробках. Светлана боялась опоздать — часы посещений заканчивались, а вдруг не пустят? Но еду нужно было передать обязательно, не просто оставить в приёмной, а самой зайти, помочь, покормить, побыть рядом…
Она зашла в больничное здание, выписала пропуск, назвавшись сестрой Романа Викторовича, поднялась на лифте на третий этаж, в отделение травматологии. Рядом с ней в кабине щебетали о чём-то практикантки, пили кофе из стаканчиков и звонко смеялись. Светлана только поморщилась — такое место, больница, а они смеются, как на вечеринке!
Она растолкала девушек, протиснулась в узкие двери, прошла по длинному коридору, разыскивая нужную палату.
Остановившись перед серой дверью, она тихонько постучала, почти поскреблась, чтобы, не дай бог, не разбудить, если больной спит — наверное, забылся тяжёлым, беспокойным сном, мучается, бедный…
— Роман Викторович? — Светлана оглядела палату, пытаясь разглядеть лица. — Рома? — позвала она тише.
С дальней койки послышалось мычание. Мужчина с повязкой на голове повернулся и уставился на вошедшую.
— Ну? — протянул он хрипло, щурясь от света, падавшего из коридора.
— Ты один? — прошептала Светлана, разглядывая заплывшие синяками глаза, распухший нос, многочисленные царапины на лице. — Ужас! Какой ужас! — пронеслось в её голове. Если бы Роман позволил, она готова была гладить и целовать его, прижимать к своей груди, шептать нежности, но сдержалась. Роман, кажется, её не узнал.
— Мы знакомы? — спросил пациент, поморщившись от боли.
«И пахнет от него всё так же…» — поймала себя на мысли Светлана, улыбнулась и произнесла вслух:
— Я Светлана, мы познакомились на концерте, много лет назад… Я…
Мужчина задумчиво почесал подбородок, затем, скривившись, взглянул на гостью.
— Светка? Ну и раздалась ты! — хмыкнул он. — А Ленка лучше сохранилась!
Снова смешок. Светлана покраснела. Со студенческих лет она, действительно, поправилась, особенно после вторых родов. Но разве это её вина?! Если он захочет, она запишется в тренажёрный зал, она сделает всё, лишь бы нравиться Роману.
— Ромочка, я вам поесть принесла. Вот бульон, котлеты домашние, компот…
Она выставляла на тумбочку принесённое, а Роман, приподнявшись на локте, наблюдал, как контейнеры, термос, пакеты с фруктами заполняют всю поверхность столика.
— Осторожнее, сигареты скинула! — рявкнул он на Светлану. Та испуганно дёрнулась, быстро нагнулась и подняла с пола пачку.
— Извини… Но тебе, наверное, нельзя курить, сотрясение же… — пролепетала она.
Роман усмехнулся.
— Да плевать я хотел на их запреты! Открой форточку и закури мне, Светка… — протянул он, коснувшись её руки. Сердце Светланы забилось с такой силой, что она испугалась — как бы не угодить в кардиологию. Её бросало в жар, лицо горело, руки тряслись. Как же она его любит! С того самого концерта, с того дня, когда они встретились в юности, так и любит! Да, есть муж, двое детей, но это всё не всерьёз, это ширма, суррогат, а настоящая любовь — вот она, лежит с перевязанной головой и страдает.
Светлана послушно открыла форточку, нашла в тумбочке зажигалку, закурила, затем, чтобы Роман не заметил, поцеловала край сигареты и поднесла к его губам.
Роман с наслаждением затянулся, выдохнул дым прямо в лицо Светлане, та закашлялась.
— Рома… А что врачи говорят? Сильно он тебя? — спросила она, касаясь его руки.
— Сильно. Могли и череп пробить, но кости крепкие, отделался ушибами.
— Пробить? — переспросила Светлана, открывая термос. — Их, ну, нападавших, было несколько? Я думала, только Воронин…
Роман нахмурился, оттолкнул ложку с бульоном. Жёлтое пятно растеклось по больничной простыне.
— Тебе какое дело? Воронин бил, он и ответит! Сопляк, маменькин сынок! Пришёл разбираться… Сгною его, в тюрьме сгниёт! Такие долго не живут! — зло сжал он кулаки. — А Ленка ещё ко мне на коленях приползёт!
— Ромочка, ужас! Да, да, он ужасный мальчишка! Ленка воспитать не смогла, всё на работе пропадала, вот и результат — сын в тюрьме!
Светлана попыталась погладить Романа по плечу, но тот грубо оттолкнул её руку.
— Всё, уходи! Чего припёрлась? — он скривился, презрительно приподнял бровь. — На что рассчитываешь? На себя в зеркало посмотри, потом подумай, зачем ты мне сдалась?! Да я свистну — десяток таких, как Ленка, прибегут. А ты иди домой и больше не появляйся, поняла? Ни тогда ты мне не нравилась, ни тем более сейчас!
Он скинул с тумбочки принесённое Светланой угощение. Зазвенела по полу вилка, разлился суп, котлеты упали в лужицу подливки.
Светлана, всхлипнув, выбежала из палаты.
— Женщина! Женщина, что у вас случилось?! — кинулась к ней дежурная медсестра. — Опять буянит? Что вы плачете? Ударил вас? Ох, эти нувориши! Наворуют денег, теперь думают, что им всё позволено! Да я охрану вызову, я…
Медсестра поймала бегущую Светлану, развернула к себе.
Светлана, кривя рот, рыдала. Всё… Её мир, её мечты и грёзы, фантазии, глупые и наивные, рухнули, разбились и лежат там, на больничном полу, залитые куриным бульоном и сладким чаем. Она, оказывается, любила не Романа, а лишь тот образ, который сама себе придумала, который взращивала в снах и праздных мечтах, который лелеяла и берегла от посторонних глаз. Или, может быть, это из-за Ленки Роман стал таким? Разочаровался в женщинах, ожесточился? Ведь тогда по её вине он попал под следствие!
Светлана сначала ухватилась за эту мысль — так легче было оправдать Романа, а Ленку снова обвинить… Но потом, сев на банкетку у раздевалки и увидев своё отражение в зеркале — замученный взгляд, злобно сведённые брови, подбородок, дрожащий в истерике, губы, открывшие неровные зубы, — она горько усмехнулась. На что она надеялась? Он правильно спросил… Что она вообще здесь делает? Ей бы домой, к детям. Муж скоро вернётся с работы, дочка с подготовительных курсов приедет, сын учится в институте, ещё и работать успевает. Муж… Слава любит её, терпит, добрые слова говорит… И она его любит… Так что же она хотела найти у Романа? У неё всё есть! А у него, как не было ничего, так и не будет.
— Сам виноват! — прошептала она. — И Ленке жизнь поломал, подлец!
Ленка… Ленку же уволят! Сама же требовала! Слава богу, Пётр слабовольный, на защиту подчинённой не встанет, испугается! Надо позвонить ему, сказать, чтобы Ленку не трогал!
Светлана быстро оделась, выскочила на улицу. В лицо ударил колючий снег, перехватило дыхание. Она поскользнулась, чуть не упала, пошла, держась за стену, и только потом заметила, что потеряла перчатки — наверное, выпали в раздевалке… Но возвращаться не стала…
Елена Викторовна уже подходила к дому, когда её окликнул следователь.
— Добрый вечер, — тихо сказала она.
— Ничего доброго. Фомин требует сурового наказания, утверждает, что ваш сын пробил ему голову. Справку о травме он получил, там такое понаписано… Явно врач подкуплен. Я не верю, что Дмитрий мог так избить взрослого мужчину, — следователь дотронулся до Елениного локтя. — Может, у вас есть какие-то соображения?
— Хотите чаю? — вдруг повернулась к нему женщина. — Я замёрзла, мне очень плохо. Ещё и с работы увольняют… Слишком много всего навалилось. Вы не спешите, Игорь Петрович?
— Не спешу. Чай — это хорошо. Но лучше кофе. Можно?
— Конечно.
Елена вошла в прихожую, включила свет, показала, куда повесить куртку. Игорь Петрович скромно потоптался, ожидая, пока хозяйка снимет обувь и проведёт его на кухню.
Небольшая, но уютная квартира. Одна комната Еленина, вторая — сына. Обстановку толком не разглядеть — темно.
Над кухонным столом висели фотографии. Сама Елена, одна или с сыном, её родители, несколько пейзажей. Пара грамот и две медали Дмитрия — он был победителем районных соревнований по лёгкой атлетике…
— Дмитрия отпустят домой? До суда он может побыть со мной? — тихо спросила Елена, засыпая кофе в турку.
— Пока нет. Фомин и здесь постарался.
— Понятно. Садитесь. Молоко, сахар? — Елена разлила кофе по чашкам, достала из холодильника пирожки, разогрела в микроволновке.
— Да, спасибо.
Игорь Петрович с аппетитом ел, прихлёбывая из маленькой чашки.
— Может, вам в кружку налить? — предложила хозяйка.
— Давайте! — согласился следователь. — Рассказывайте, что у вас с Фоминым? Я чувствую, здесь что-то нечисто.
— Много лет назад мы с Фоминым жили вместе… Я ещё в институте училась. Если коротко — Фомин стал меня избивать, я подала заявление. Вы нашли это в его личном деле?
Игорь Петрович кивнул.
— Потом Фомин уехал. Я осталась одна. А теперь случилось то, что случилось…
Елена отвела взгляд.
— А если всю правду? Дмитрий — сын Фомина, я прав? — следователь спросил мягко, без нажима.
— Вы правы. Алёша… Дима не знал, кто его отец. Потом Фомин заявился к нам, дня за три до драки… Он угрожал, вёл себя нагло, обвинял меня, что я ему всю жизнь испортила… Дима присутствовал при разговоре, но я велела ему не вмешиваться, выставила гостя сама.
— Но Дима всё понял и решил наказать Фомина за вас?
— Не знаю… Не думаю, что он понял, кто перед ним. Фомин и сам не знал.
— Так, так… — протянул следователь, покачивая головой.
— Всё очень плохо? Но я не верю, что Дима мог так избить Фомина! Это кто-то другой! А на моего сына всё свалили! — заговорила быстро Елена. — Вы же понимаете?!
— Понимаю. Но доказательств нет. Драка была, это точно. А кто нанёс самый сильный удар — я пока не могу сказать.
У Елены в сумке зазвонил телефон. Она извинилась, взяла трубку. Светлана?..
— Привет. Слушай меня, не перебивай! — затараторила Светлана. — Я была у Фомина в больнице. Не спрашивай зачем. Так вот, он проговорился, что его били несколько человек. Понимаешь? Несколько! Может, и Дима твой ни при чём? Фомин просто мстит тебе!
— Света! Подожди, ты плачешь? — Елена растерянно села на стул. — Что случилось?
Но Светлана не ответила — отключилась…
Елена вернулась на кухню, удивлённо развела руками и рассказала о звонке Игорю Петровичу.
Тот выслушал, поблагодарил за кофе, попрощался и ушёл.
Елена так и не поняла, хорошо или плохо она сделала для сына…
На работе Елена не появлялась. Сергей Андреевич оформил ей отпуск на месяц. Женщине дали свидание с сыном.
— Дима… Дима, зачем ты с ним так? Не надо было! — повторяла Елена, вглядываясь в лицо сына, каждую чёрточку. Он выглядел плохо — осунулся, под глазами залегли тени, ногти обгрызены — нервничал…
— Он не имел права приходить и оскорблять тебя! Я его проучил, теперь будет знать! — глаза Дмитрия горели злым огнём.
— Глупый, ты понимаешь, что мог убить его?! Ты испортил себе жизнь! — Елена вдруг разозлилась. Она столько вложила в этого мальчишку, старалась, а теперь из-за него на работе неприятности, да и вообще… — Ты мне жизнь испортил, ты об этом подумал?! Меня почти уволили, потому что сын у меня — уголовник, я теперь неблагонадёжная! Как ты мог, Дмитрий?! Глупый, безрассудный поступок! Я не просила защищать мою честь, понимаешь?! У нас с Фоминым свои счёты, я сама виновата, грехи молодости…
Дима сжал кулаки, вскочил.
— Я тоже грех молодости? Думаешь, я не сложил два и два? Не понял, кто этот Фомин? Поэтому и жизнь тебе испортил, да? Сама говорила когда-то, что женщину с ребёнком никто замуж не возьмёт, и врала мне, что папа просто умер. Господи, мама, как ты могла связаться с таким подонком?! И он мой отец… Других не нашлось, что ли?!
Елена вспыхнула, закусила губу, тоже вскочила, а затем, дав Дмитрию пощёчину, выбежала из комнаты.
— Мама! Мама, прости!.. — крикнул он ей вслед.
Дима угрюмо поник, дёрнулся, когда конвойный коснулся его плеча.
А может, и хорошо, что не будет его больше рядом с матерью… Он — порождение своего отца, Фомин живёт в нём, иногда выскакивает, как чёрт из табакерки. Тогда в Диме рождается злоба. С ней трудно справляться, она слишком сильна. И он боится её…
Через два дня Фомину стало хуже, его перевели в реанимацию, затем в нейрохирургию. Если состояние станет критическим, Дима сядет надолго — так сказали Елене адвокаты.
Елена тщательно накрасилась, надела лучшее платье — не вызывающее, но такое, какое могло бы понравиться Евгению. Брызнула на волосы духами, посмотрелась в зеркало, затем, накинув пальто, вышла из квартиры.
Она приехала в больницу вовремя.
— Да, к Фомину можно. А вы кто? — администратор придирчиво оглядела Елену.
— Жена. Гражданская, — уточнила та.
— Развелось тут вас! Столько баб к одному больному ходит! — проворчала женщина в окошке, но пропуск выписала.
Фомин опять лежал в пустой палате, было темно и тихо. Елена уверенно прошла вперёд, встала так, чтобы он её сразу заметил.
Евгений открыл глаза, прищурился. Голова раскалывалась, стучало в висках, ныли зубы, а шею сдавило, не давая повернуться.
— О! Какие люди! — прошептал он. — Чем обязан?
Елена подошла ближе.
— Нам надо поговорить, — тихо сказала она.
— Твой сынок тоже так сказал. Это закончилось плохо, — усмехнулся Фомин. — О чём говорить будем?
— Забери заявление, Женя! Не надо, ты отомстил, я всё поняла, ты сильный, ты меня «сделал», — она скривилась. — Хватит.
— О, как мы заговорили! А помнишь, Ленка, когда ты на меня заяву написала, я тоже просил тебя отозвать её… Ты меня выгнала. Тогда я сказал, что…
— Что однажды я приползу к тебе на коленях, прося пощады.
— Да. Помнишь, значит? Боже, как голова болит! Говорят, гематома… Ну, давай! — улыбнулся он.
— Что? — растерялась она.
— Ползи.
Жалкий, с ходящими желваками, красными глазами и совершенно разбитый, он с удовольствием наблюдал, как Елена, держась за стену, опустилась на колени и стояла так, опустив голову. Она была прекрасна даже сейчас — сломленная, поникшая, уставшая. Фомину вдруг стало противно от самого себя. Сейчас не она была унижена, а наоборот…
— Молодец! — прохрипел он, пытаясь скрыть смущение. — Ты всегда была пресмыкающейся.
— Ради сына, Женя, ради нашего сына я готова на многое. Ради тебя и пальцем бы не пошевелила. А для Димы — всё.
Евгений застыл, забыв опустить голову на подушку. Перед глазами плыли чёрные точки, в ушах звенело.
— Дима — мой?.. Мой сын пришёл сводить со мной счёты… Забавно… И я его хотел сгноить… Встань! — вдруг закричал он. — А ну встань быстро! Никогда, слышишь, никогда, ни перед каким мужчиной не вставай на колени! Ты птица слишком высокого полёта, чтобы тратить на нас время… Я ненавижу тебя, Ленка, но ты единственная, кого я всю жизнь хотел видеть своей. Не женой — не люблю эти условности. Но своей… Обладать таким сокровищем — царское наслаждение.
Елена послушно встала.
— Голову я разбил потом, так и скажу следователю. Потом, когда с какой-то компанией подрался. Не помню их. Заявление заберу. Позвони следователю — у меня телефона нет…
Елена набрала номер, стояла рядом и слушала, как Женя разговаривает с Игорем Петровичем, затем медленно, осторожно провела рукой по его перебинтованной голове, коснулась щеки и с удивлением почувствовала на ладони слезу.
— Я так устал, Ленка… Как же я от всего устал…
Она наклонилась и, прошептав «спасибо», поцеловала его. Сегодня они переступили через своё прошлое. Всё искуплено, исцелено, забелено. Надо жить дальше…
Фомина выписали через неделю, отправили долечиваться в санаторий. Дело прекратили, Дима вернулся домой, избежав наказания. Не узнай Евгений, что это его сын, парень бы, возможно, сел. Не было никакой другой компании, не было другой драки. Был только Дима и его отец, ночь и пустой переулок. Но это осталось тайной навсегда…
Благородство Евгения объяснялось просто: кроме Ленки и теперь уже Димы у него на этой земле не было никого. Родителей похоронил три года назад, друзья не выдерживали его тяжёлого характера, держались подальше. А Ленка… Она есть, и этого достаточно.
Фомин надеялся, что Диме не передалась его вспыльчивость. Как-то он встретил сына на улице, попросил минуту поговорить. Дима нехотя согласился. Всю жизнь за шестьдесят секунд не расскажешь — проговорили почти час. Дима слушал молча, угрюмо, Евгений говорил тихо, но легко, раскрывая душу. Это было странно — говорить что-то сыну…
— Ты любил её? — спросил напоследок Дима.
— И сейчас люблю. Но в твоей жизни я больше не появлюсь. Ты уж не подведи маму, ладно? — Евгений похлопал парня по плечу и ушёл, оставив его стоять на ветру с растерянным лицом.
Светлана Павловна через несколько дней после всех событий неожиданно пришла к Елене в гости. Сначала молчала, складывая «гармошкой» салфетку на столе, потом попросила прощения, рассказала, как была у Фомина в больнице, а он запустил в неё супом, как потом рыдала, а муж не мог понять почему.
— Я совсем глупая, да? — спросила Светлана наконец.
— Нет. Ты просто умеешь мечтать. Завидую тебе… А давай погадаем, как раньше? — встрепенулась Елена. — Свечи зажжём, карты…
Светлана кивнула.
Дима пытался было сунуться на кухню с тарелкой, но его вытолкали в комнату. Карты предсказали Елене скорое приятное знакомство, Светлане — дальнюю дорогу. Сбылось. Светлана отправилась с мужем в путешествие по Вьетнаму, а Елена познакомилась на выставке с мужчиной — Игорем Николаевичем. Фотограф, редактор художественного журнала, он осторожно наводил мост между их жизнями, приглашал на свидания, пытался подружиться с Димой. Тот сначала упирался, но лёд тронулся, когда Игорь подарил ему свой старый фотоаппарат.
Дима стал спортивным фотографом, делал потрясающие снимки людей на пике физических и эмоциональных нагрузок — уставших или восторженных, растерянных или безумно счастливых. Он и сам ушёл в спорт с головой, выплёскивая туда энергию, которая у его отца вызывала только всплески злобы. Дмитрий смог изменить свою судьбу, как и просил его отец когда-то…
Елена и Игорь поженились через два года. Свадьба была скромной — расписались и поехали в ресторан. За одним из столиков в углу Елена увидела Евгения. Он кивнул ей, поднял свой бокал и выпил до дна. Он пил за неё, за её счастье, которое чуть не разбил, за себя, за сына, которого обрёл и потерял в один день, за жизнь, которая наконец-то начала отпускать их всех из своих цепких теней.
Через год после свадьбы Елене позвонил незнакомый номер. Женский голос, взволнованный, почти испуганный, спросил, говорит ли она с Еленой Викторовной, бывшей учительницей истории. Получив утвердительный ответ, голос выдохнул и представился: дочь Евгения Фомина от женщины, с которой он сошёлся после их разрыва. Девочке было четырнадцать, она училась в восьмом классе, и отец, узнав о тяжёлой болезни своей бывшей жены, попросил её позвонить Елене, если с ним что-то случится. Случилось — Евгения не стало за две недели до этого звонка. Инсульт, мгновенный, не оставивший шансов.
Елена молча выслушала девочку, записала адрес и уже через три часа стояла на пороге маленькой квартиры на окраине города. Там, в крошечной комнате, заваленной книгами и фотографиями, сидела худенькая девчушка с большими глазами, в которых застыло столько боли и одиночества, что сердце Елены сжалось. В руках девочка держала конверт. Внутри лежало письмо — единственное, что оставил ей отец, написанное неровным, дрожащим почерком на больничном листе.
«Ленка, если ты это читаешь — значит, меня уже нет. Прости меня за всё. Я знаю, что прощения не заслужил. Но у меня к тебе просьба. У моей дочери, Насти, никого не осталось. Мать умирает, родственников нет. Не дай ей пропасть. Не ради меня — ради себя. Ты всегда умела любить тех, кто этого не заслуживал. Настя — заслуживает. Просто она — моя, а значит, тяжёлая. Но она хорошая. Спаси её, Ленка. Ты одна можешь».
Елена сложила письмо, посмотрела на девочку, сидевшую с застывшим лицом и сжатыми кулачками, и поняла, что выбора у неё нет. Как не было выбора двадцать лет назад, когда она осталась одна с маленьким Димой. Как не было выбора у её матери, когда отец ушёл из семьи. Как, наверное, не бывает выбора у женщин, которые умеют любить не за что-то, а вопреки.
— Здравствуй, Настя, — тихо сказала она. — Я Елена. Я… знала твоего отца. Можно, я войду?
Девочка молча отступила в сторону, и Елена перешагнула порог, чувствуя, как за её спиной растворяются старые тени, уступая место новому дню.
В тот вечер Игорь, вернувшись с работы, застал жену на кухне — она перебирала старые фотографии, разложенные на столе. На одной из них, пожелтевшей от времени, улыбались трое: сама Елена, молодой светловолосый мужчина с дерзким взглядом и смеющаяся девушка с большими серьгами.
— Кто это? — спросил Игорь, обнимая жену за плечи.
— Прошлое, — ответила Елена, убирая фотографию в конверт. — Которое, кажется, не отпускает меня.
— И что ты будешь делать?
— Завтра поеду к одной девочке. Ей нужна помощь. И, кажется, мы нужны друг другу.
Игорь ничего не сказал, только крепче сжал её плечи. Он знал эту женщину достаточно хорошо, чтобы понимать — отговаривать бесполезно. Да и не хотелось. Может быть, именно в этом и заключалось её необыкновенное свойство — она умела нести свет даже в самые тёмные уголки, не требуя ничего взамен.
Утром Елена купила цветы и отправилась в больницу, где лежала мать Насти. В палате пахло лекарствами и отчаянием. Женщина на койке, бледная, почти прозрачная, смотрела на Елену глазами, в которых застыла бесконечная усталость.
— Вы пришли, — прошептала она. — Я не надеялась. Женя говорил, что вы… что вы добрая. Я не поверила. Добрых не бывает с такими, как он.
— Бывает, — Елена села на стул рядом с кроватью. — К сожалению, бывает.
— Настя… Что будет с Настей? — женщина заплакала, беззвучно, одними глазами.
— Всё будет хорошо, — Елена взяла её за руку. — Я обещаю.
Она не знала, откуда в ней взялась эта уверенность. Может быть, оттого, что за плечами был уже один раз, когда она подняла сына одна, без чьей-либо помощи. Может быть, оттого, что теперь рядом был Игорь, который поддержит. А может быть, оттого, что она вдруг поняла — всё, что случилось в её жизни, все боли и потери, все унижения и разочарования — всё это было не зря. Это сделало её сильнее. Достаточно сильной, чтобы нести не только свою ношу, но и чужую.
Настя переехала к ним через месяц, после похорон матери. Дима, вернувшийся со спортивных сборов, застал в своей комнате чужую девочку, которая сидела на его диване с книгой в руках и смотрела на него испуганными глазами.
— Это Настя, — сказала Елена, вставая между ними. — Она будет жить с нами.
Дима молчал долго. Настя вжалась в диван, готовая к тому, что её сейчас выставят, обзовут, прогонят. Но Дима вдруг подошёл, сел рядом и спросил:
— Ты что читаешь?
— Историю, — еле слышно ответила девочка.
— Я тоже историю любил. Потом фотографию полюбил. Хочешь, покажу?
Настя кивнула, и Дима повёл её в свою комнату, где на стенах висели его лучшие снимки. Елена осталась на кухне, прислонилась к стене и вдруг почувствовала, как слёзы текут по щекам. Не горькие — светлые, освобождающие. Игорь обнял её, прижал к себе, ничего не спрашивая. Он всё понимал.
Прошлое ушло, оставив после себя не только шрамы, но и новые возможности. Евгений Фомин, человек, который разрушил её молодость, после смерти сделал ей странный подарок — дал возможность простить, отпустить и начать всё заново. Не ради него — ради себя. Ради Димы, который не должен был нести в себе ненависть к отцу. Ради Насти, которая не должна была вырасти одна, с горьким грузом нелюбви и предательства. Ради самой себя — чтобы наконец-то перестать оглядываться назад и начать смотреть вперёд.
Через год, на день рождения Елены, в дверь позвонили. На пороге стояла Светлана — похудевшая, посвежевшая, с неизменными серьгами, но без прежней надменности в глазах.
— Можно? — спросила она тихо. — Я ненадолго. Просто… хотела сказать.
Она вошла, села за стол, долго молчала, вертя в руках чашку с чаем.
— Я ходила к психологу, — наконец сказала она. — Полгода уже. Поняла, что вся моя жизнь была… попыткой доказать что-то кому-то. Отцу, себе, тебе… Ему… — она запнулась, но продолжила: — Роману. Я не любила его, Лен. Я любила идею. То, что он мог бы дать мне, если бы выбрал меня. Знаешь, как обидно это осознавать в сорок лет? Что ты всю жизнь гналась за миражом?
Елена молча налила ей ещё чаю.
— И я тебя ненавидела не за то, что он тебя выбрал, — продолжала Светлана. — А за то, что ты смогла от него уйти. Ты смогла сказать «нет». А я бы не смогла. Я бы терпела, прощала, угождала. Потому что мне нужно было, чтобы меня любили. А ты всегда была свободнее. И я завидовала этой свободе. Прости меня.
Они сидели на кухне до позднего вечера, говорили о прошлом, о детях, о мужьях, о работе. Светлана ушла, когда уже стемнело, и на прощание обняла Елену так крепко, что та едва не задохнулась.
— Спасибо, что не закрыла дверь, — шепнула Светлана и быстро пошла к остановке, не оборачиваясь.
Елена стояла на пороге, смотрела вслед, и в душе её было тихо и ясно. Все тени, что преследовали её долгие годы, наконец-то рассеялись. Остался только свет — того дня, что наступал, и тех людей, что были рядом.
А утром, открыв глаза, она увидела, что Игорь уже встал и готовит завтрак, Настя собирается в школу, Дима, вернувшийся из ночной смены, досыпает на диване в гостиной, накрывшись пледом. Обычное утро обычного дня, которое могло бы и не наступить, если бы когда-то давно она не сделала выбор — жить, несмотря ни на что.
В окно заглядывало солнце, и Елена улыбнулась ему, чувствуя, как тепло разливается по телу, согревая каждую клеточку. Жизнь продолжается. И это самое главное.
