Мне за пятьдесят, я командовал атомной подлодкой, но сейчас мой главный враг — баба в кирзовых сапогах, которая перекрыла мне выход из двора березовыми дровами. А моя бывшая невеста, которая теперь носит чужую фамилию и лечит мои нервы, стоит за калиткой и даже не знает, что я уже решил
Часть 1. Песочница, из которой не вырастают
Солнце клонилось к закату, окрашивая фасад старого детского сада в цвет топленого молока. Матвей Корнеевич Савельев, невысокий крепкий мужчина с проседью на висках и цепким, привыкшим к бескрайним далям взглядом, остановился у штакетника. Он возвращался с вечерней прогулки по поселку Вязовка, куда приехал по путевке санатория «Серебряные ключи», но ноги сами принесли его сюда. К знакомой с детства песочнице.
Песок в ней давно уже был не желтым, а серым от времени, деревянные бортики покосились, но Матвей узнал их. Узнал бы из тысячи. Именно здесь, уткнувшись носом в ведерко с опрокинутой «куличихой», его судьба однажды решилась.
— Глашка, ты дура? — прозвучал в ушах звонкий детский голос, и Матвей невольно улыбнулся. — Сказано тебе: я сначала избу срублю, коня куплю. А потом уж… потом, если не раздумаю.
— А если раздумаешь? — голос в ответе был полон слез и решимости. — Я тогда с Петькой дружить буду. Он мне пряник дал.
— Петька — дурак, — авторитетно заявил тогда маленький Матвей, ковыряя в носу. — А ты… ты подожди. Куда ты денешься.
— Тогда я согласная, — выдохнула девчушка с рыжими, выгоревшими на солнце косичками. — Только ты с Агафьей в песочнице не заигрывай. Я видела, как она тебе глазки строила.
Матвей Корнеевич тяжело вздохнул и оперся руками на штакетник. Доски жалобно скрипнули. Сорок лет. Сорок лет прошло с того разговора. А он помнил каждую конопушку на ее лице, каждую интонацию, с которой она произносила: «Вань, ну когда?». Мысленно он уже давно перестал быть капитаном первого ранга, командиром атомного подводного крейсера «Грозный». Сейчас он снова был просто Матвейкой, который боялся признаться, что «пряник Петьки» ему самому покоя не дает.
— Эй, служивый! — раздался скрипучий, но бойкий голос из-за угла. — Ты чего тут застыл, как монумент? Ночью здесь сторожевая служба, а не свидания назначать.
Из-за угла вынырнула женщина. Определить ее возраст было сложно: лицо в мелких морщинках, но глаза — живые, насмешливые, с хитрецой. На плечах — ватник, на ногах — кирзовые сапоги. «Ночная сторожиха», — догадался Матвей.
— Да вот, — кивнул он в сторону песочницы, — память нахлынула. Казалось, голос услышал.
— Голос? — женщина подошла ближе, сощурилась. — Ты, мил человек, случаем, не из санатория? А то у нас тут каждую неделю таких «с голосами» отлавливают. Или выпимши?
— Трезв как стеклышко, — усмехнулся Матвей. — Просто… одна девочка здесь когда-то замуж меня звала. Лет сорок назад.
— Ох ты ж, батюшки! — Женщина вдруг всплеснула руками и подалась вперед, всматриваясь в его лицо с удвоенным интересом. — Погоди-ка. Сорок лет? Девочка? А та девочка рыжая была, вся в конопушках, да с вечно ободранным носом?
Матвей вздрогнул. — Вы… вы ее знаете?
— Знаю ли я Глашку Корецкую? — Женщина хлопнула себя по бедрам. — Да мы с ней в этом самом садике за одной партой кашу из манки ложками вылавливали! А ну-ка, повернись-ка к свету. — Она схватила Матвея за отворот куртки и бесцеремонно развернула. — Ага. Так ты, стало быть, тот самый Матвейка? Который «сначала дом, а потом»?
— Ну… вообще-то меня Матвей Корнеевич, — растерялся подводник, непривычный к такому панибратству.
— А меня когда-то все Агафьей звали. Агафья Борисовна. Та самая, которой Глашка глазки строить запрещала, — женщина хитро прищурилась. — Врать не буду, строить-то я их умела, но твоя Глашка была та еще заноза. Она тебя, голубчика, еще тогда намертво заарканила. Только ты сбежал тогда.
Матвей молчал, ошеломленный. Судьба раскидывала их из Вязовки в разные стороны: его отец, военный строитель, увез семью на Камчатку, а потом началась учеба, служба, глубины океана.
— А как она? — спросил он осипшим голосом. — Глаша?
— А она теперь Глафира Павловна. Врач. Главный врач всего нашего санаторного комплекса. — Агафья хитро посмотрела на него. — Только фамилия теперь не Корецкая, а Волынская. Замужем была. Да вот, говорят, муж к молодой ушел. Месяц как развелись. Так что, Матвей Корнеевич, свободна твоя «невеста». Как та сопля в полете.
— Бывшая? — переспросил он глухо.
— Бывшая, — подтвердила Агафья. — Ты, главное, не робей. Она у нас теперь дама строгая, важная. Но, чую я, конопушки те свои она не забыла.
Часть 2. Операция «Оттепель»
Матвей Корнеевич не спал всю ночь. В номере санатория пахло хвоей и сосновым маслом, но ему казалось, что он снова в отсеке подводной лодки, где каждый шорох — это сигнал, каждое решение — шаг к цели. И цель была ясна: Глафира Павловна.
Он разработал план. Не зря за плечами была Военно-морская академия. Первым делом — рекогносцировка. Матвей выяснил, что главврач принимает в административном корпусе, на втором этаже, в кабинете с дубовой дверью. Но просто так войти — значит напороться на оборону.
На следующее утро он купил у местных бабулек огромный букет — не гладиолусы, а полевые цветы: ромашки, васильки, колокольчики, перевязанные кумачовой лентой. Букет был настолько огромным и ярким, что прохожие оборачивались.
— Я к главному врачу, — твердо сказал он секретарше, женщине в строгом костюме с лицом, напоминающим намытый пол.
— Вы в курсе, что прием по личным вопросам только по средам? — секретарша даже не подняла головы, продолжая что-то строчить на машинке.
— В курсе. Но сегодня — исключительный случай.
— Исключительных случаев у нас не бывает. Выйдите и закройте дверь.
Матвей не двинулся с места. Он поставил букет на стол, отодвинув в сторону чашку с остывшим чаем. Секретарша наконец подняла голову. Ее глаза расширились от возмущения.
— Вы что себе позволяете?!
— Позволяю передать Глафире Павловне, — Матвей наклонился к самому ее уху и понизил голос до зловещего шепота, которым докладывал в боевой рубке о торпедной атаке, — что к ней пришел человек, за которого она очень хотела выйти замуж. Правда, ей тогда было пять лет.
С этими словами он развернулся и вышел, оставив секретаршу в состоянии полного оцепенения.
Через пятнадцать минут дверь кабинета открылась. На пороге стояла Глафира Павловна. Она смотрела на букет, потом на секретаршу, потом на дверь, за которой скрылся странный посетитель.
— Маргарита Александровна, объяснитесь.
— Этот… этот псих… — секретарша, обычно невозмутимая, заикалась. — Он сказал, что вы хотели за него замуж. В пять лет. И еще он накричал на меня.
Глафира Павловна подошла к букету. В васильках, перевязанных кумачовой лентой, она вдруг почувствовала запах детства — запах нагретого песка, скошенной травы и… да, того самого лета, когда она клялась в верности мальчишке с выгоревшими бровями.
— Снимите копии с документов на завтра, — сказала она ледяным тоном. — Я ухожу.
— Но у вас совещание! — пискнула секретарша.
— Перенесите.
Глафира Павловна вышла на крыльцо. Сердце колотилось где-то у горла. «Матвейка», — пронеслось в голове, и она мысленно одернула себя. Она — главный врач, ей пятьдесят два года, и она не должна вести себя как девчонка.
Но ноги уже несли ее к машине.
Часть 3. Крыльцо, которое помнит всё
Вязовка встретила Глафиру Павловну запахом дыма и влажной земли. Она знала, куда ехать. Если этот странный человек с моря и в самом деле решил найти прошлое, то путь его лежал только к одному человеку — к Агафье.
Машина остановилась у знакомой калитки. Картина была удивительная: у входа высилась огромная куча березовых чурок, полностью перекрывшая выход. Из-за забора слышалась отборная ругань.
— Ох, чтоб тебя, Гришка-охломон! Замуровал, ирод! Как я теперь выйду? Кто мне дрова поколет, если я в плену сижу?!
— Не ругайся, Феня! — раздался вдруг знакомый, низкий голос, и Глафира Павловна замерла. — Сейчас я твой «плен» разберу!
Мужчина в простой куртке, но с выправкой, не оставляющей сомнений в его роде занятий, легко откидывал тяжелые березовые чурки в сторону, освобождая проход. Он работал споро, с азартом, будто это было не просто «пособие по хозяйству», а важная боевая операция.
Агафья, стоя на крыльце, наблюдала за ним с умилением.
— Ох, Матвей Корнеевич, гляжу я на тебя, и не нарадуюсь. А поначалу-то как колуном-то махал! Вертляво так, не по-нашему. С первого раза чурочку не расколешь, только щепку отобьешь. Смех один был!
— Наловчился, — буркнул Матвей, отбрасывая последнюю чурку. — Всему можно научиться.
— Это точно, — хмыкнула Агафья. — Ты вот, главное, с Глашкой нашей не наловчи. Она баба с характером.
Глафира Павловна, стоявшая за калиткой, сжала в руках ключи от машины. Она видела его — широкую спину, сильные руки, седину на висках. И вдруг ей стало пять лет. Она снова стояла в песочнице, сжимая в кулаке теплый, влажный песок и глядя на мальчишку, который ковырял в носу, но обещал ей целый мир.
Она тихонько открыла калитку и шагнула во двор.
— Извините, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Я постучалась, но вы… вы так шумели…
Матвей резко обернулся. Колун выпал из рук и с глухим стуком упал в траву.
Перед ним стояла она. Не та девчонка в коротком платьице и с облезлым от солнца носом. Перед ним была женщина. Строгая, в дорогом плаще, с аккуратной укладкой волос. Но глаза… эти глаза, в которых отражалось сейчас удивление, недоверие и… надежда, он узнал бы из тысячи.
— Глаша, — выдохнул Матвей. Не Глафира Павловна, не главный врач, а просто Глаша, которую он помнил всю жизнь.
— Матвей, — ответила она так же тихо. А потом, не сдержавшись, улыбнулась. И в этой улыбке он снова увидел те самые конопушки, которых уже не было на ее лице, но которые навсегда остались в его памяти.
Агафья, стоявшая на крыльце, только головой покачала и демонстративно ушла в дом, оставив их наедине.
— Ты… ты так и не построил дом, — сказала Глафира Павловна, чтобы хоть что-то сказать, потому что молчание становилось оглушительным.
— Построил, — серьезно ответил Матвей. — Только не дом. Корабль. Подводный. Я им командую.
— И коня купил?
— Коня не купил, — признался он. — Зато орден есть. «За военные заслуги».
Они стояли друг напротив друга, и между ними был целый океан прожитых лет, невысказанных слов, разлук и надежд.
— Зачем ты приехал? — спросила она, и в ее голосе послышались нотки той самой девочки, которая требовала не дружить с Агафьей.
— Отпуск у меня, — сказал он просто. — В санаторий направили. Вот, решил… к истокам. — Он помолчал. — Я каждый день о тебе думал, Глаша. Каждый день. Даже в океане, на глубине. Представлял, как ты выглядишь. И представлял неправильно. Ты… красивее.
Глафира Павловна, главный врач, дама строгая и недоступная, покраснела как та самая пятилетняя девчонка.
— Наговоришь тут… — пробормотала она.
— Я не говорю, я докладываю, — улыбнулся Матвей. — Обстановку.
Часть 4. Третий лишний
Дальше дни потекли странным, удивительным чередом. Утром Матвей проходил назначенные процедуры — массажи, ванны, физиотерапию, — а после обеда неизменно оказывался то в Вязовке у Агафьи, помогая ей с дровами и ремонтом забора, то в городе, у Глафиры Павловны. Они разговаривали часами. Сидели на кухне, пили чай с брусничным листом, вспоминали.
— А помнишь, как ты в лужу упал? — смеялась Глафира Павловна. — Прямо в новых сандалиях. А потом сказал, что это специально, чтобы измерить глубину.
— Гидроразведка, — кивал Матвей. — С детства готовился.
Они гуляли по аллеям санатория, и он с удивлением замечал, что люди, которых она лечила и которыми руководила, относятся к ней с настоящим уважением. А она с удивлением замечала, что он, привыкший командовать сотнями людей в замкнутом пространстве атомохода, может быть нежным и заботливым.
Агафья, наблюдая за ними из-за занавески, только вздыхала и ставила на стол еще одну тарелку с пирогами.
— Чую, — говорила она, — быть свадьбе. Только не сглазить бы.
И «сглаз» не заставил себя ждать.
Однажды вечером, когда Матвей и Глафира Павловна сидели в ее гостиной, слушая пластинку с записями Утесова, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь.
Глафира Павловна поморщилась:
— Кого это принесло в такое время?
На пороге стоял мужчина. Лысоватый, в очках, с дорогим, но мятым пальто, перекинутым через руку. В руке он держал чемодан. Вид у него был растерянный и одновременно злой.
— Николай, — ледяным тоном произнесла Глафира Павловна, и Матвей напрягся. — Ты что здесь забыл?
— Глаша, — мужчина шагнул вперед, но, увидев за спиной бывшей жены крупную фигуру мужчины, замер. — А это еще кто?
— Это мой гость, — отрезала Глафира Павловна. — В отличие от тебя, желанный. Что случилось? Молодая жена выставила?
Николай Николаевич, бывший муж, кандидат медицинских наук, болезненно поморщился.
— Мы поссорились, — буркнул он. — Она сказала, что я… что я скучный. И что она хочет жить с молодым. Мне некуда идти, Глаша. Я думал…
— Что я приму тебя с распростертыми объятиями? — Глафира Павловна сложила руки на груди. — Ты меня с кем-то перепутал, Коля. Я не станция техобслуживания для бывших мужей.
— Но мы прожили двадцать лет! — воскликнул Николай Николаевич. — Я имею право!
— Право ты имел, когда изменял мне с каждой юбкой. — Голос Глафиры Павловны стал жестким, как сталь. — А теперь у тебя нет никаких прав. Тем более, — она бросила быстрый взгляд на Матвея, — я выхожу замуж. За этого человека. Так что убирайся и забудь дорогу сюда навсегда.
Николай Николаевич посмотрел на Матвея, который молча поднялся из кресла. В его глазах не было угрозы, но было что-то такое, отчего кандидат наук почувствовал себя маленьким и ничтожным.
— Удачи, — бросил он зло и, подхватив чемодан, вышел, громко хлопнув дверью.
Тишина в гостиной была оглушительной.
Глафира Павловна опустилась в кресло и закрыла лицо руками.
— Прости, Ваня, — сказала она глухо. — Я не должна была… Я просто хотела сделать ему больно. Как он мне. Я не имела права так говорить о… о нас.
Матвей медленно подошел и опустился перед ней на одно колено. Она убрала руки от лица и уставилась на него в изумлении.
— Ты знаешь, — сказал он негромко, — я ведь тоже кое-что хочу тебе предложить. Без всяких свидетелей, без злости. Просто так.
— Что? — прошептала она.
— У меня через три дня заканчивается путевка. А у тебя, я слышал, отпуск. Так вот. Я предлагаю тебе поехать со мной. На Дальний Восток. Я покажу тебе океан. Представлю сыновьям, если они не в море. А потом… потом посмотрим. Я не тороплю тебя. Я ждал сорок лет, могу подождать и еще.
Глафира Павловна смотрела на него, и в ее глазах стояли слезы.
— Ты серьезно? — спросила она.
— Капитан первого ранга Савельев, — сказал он, — командир подводного крейсера «Грозный». Когда я докладываю обстановку, я всегда серьезен.
Она рассмеялась сквозь слезы.
— А что я скажу в санатории?
— Скажешь, что уезжаешь в командировку. Повышать квалификацию, — усмехнулся он. — По курсу «Морская биология». Или «Океанология». Ты ж врач, придумаешь.
— Ты невозможный, — выдохнула она.
— Это точно, — согласился он.
Часть 5. Дальний Восток, прощай!
Через три дня зеленый «жигуленок» — на этот раз такси, — привез их к дому Агафьи. Во дворе пахло пирогами. Агафья, узнав, что они заехали попрощаться, вынесла на крыльцо узелок с дорожными гостинцами.
— Ну что, — сказала она, глядя на них. — Я-то думала, не к добру это. Думала, расстроитесь, разъедетесь. А вы… вы, гляжу, вместе собрались. И это хорошо. Это правильно.
Она обняла Глафиру Павловну, потом Матвея и шепнула ему на ухо:
— Ты ее береги. Она у нас хоть и строгая, а душа у нее — золото. И конопушки эти помни.
— Я помню, — серьезно ответил Матвей.
— А ты, Глашка, — Агафья повернулась к подруге, — не будь уж больно начальницей. Дай мужику командовать хоть иногда. Он к этому привыкший.
Глафира Павловна только улыбнулась в ответ.
Машина тронулась. В зеркале заднего вида мелькнула фигура Агафьи, машущей им вслед платком.
— Ты знаешь, — сказал Матвей, когда Вязовка скрылась за поворотом, — я ведь тебе так и не ответил тогда. В песочнице.
— На что? — не поняла Глафира Павловна.
— На предложение. Ты спросила: «Возьмешь в жены?» А я сказал: «Рано, дом надо построить».
— И что же ты ответишь теперь? — спросила она, и в ее голосе снова прозвучали нотки той самой девочки, которая требовала от него верности.
Матвей взял ее руку в свою. Ладонь ее была теплой, сухой и удивительно родной.
— Я отвечу, — сказал он. — Строить дом я, может, и не умею. Зато умею строить жизнь. Если ты, конечно, согласна.
Она не ответила. Только крепче сжала его руку и посмотрела в окно, на убегающие назад поля, на бескрайнее небо, которое казалось таким же огромным, как тот океан, куда они теперь ехали вместе.
А впереди был Дальний Восток. И новая жизнь. И, наверное, та самая свадьба, которую они откладывали сорок лет. Но теперь спешить было некуда. Ведь самое главное — это не дом и не конь. Самое главное — это чтобы рядом был тот, кто помнит тебя конопатой девчонкой с облезлым носом и все равно считает самой красивой на свете.
Конец.
