Сын променял мать на генеральскую дочку и сбежал в туман, но наглый сержант ворвался в эту деревенскую драму, чтобы навсегда заткнуть рот гордыне и доказать, что настоящая любовь не выбирает по чинам
Сырость пропитала воздух до самой мельчайшей взвеси, но на душе у Ефима было на удивление светло. Секрет этой радости крылся то ли в упрямых лучах мартовского солнца, что пробивались сквозь пелену облаков, то ли в лихорадочном чириканье воробьев, устроивших базар на ветках старого клена. Ефим, прищурившись, окинул взглядом небо, по-весеннему высокое и чистое, и принял решение: пора. Пора выкатывать своего железного коня из покосившейся времянки, служившей ему и мастерской, и «гаражом».
Велосипед, видавший виды «Урал», с облупившейся краской на раме, был его гордостью и спасением. Ефим тщательно протер влажной тряпицей руль, проверил цепь. Взглянул на дорогу, которая в низинах превратилась в вязкое месиво, и усмехнулся: опыт подсказывал, что проехать можно, нужно лишь выбирать обочины, где земля еще держала форму.
Хромота — суровая плата за лихую молодость и неудачное падение с сеновала — давно стала неотъемлемой частью его жизни. Она же и определила его судьбу: тяжелый физический труд был противопоказан, и Ефим нашел себя в должности почтальона. Должность эта для деревни Заозерная была не просто работой, а ниточкой, связывающей разбросанные по округе дома с большим миром. Развезешь газеты, журналы да редкие письма, а после и по дому успеешь: и дров наколоть, и забор поправить.
Подъезжая к дому Прасковьи Захаровны, Ефим привычно сбавил скорость. Дом был крепким, с резными наличниками, добротным забором — наследие покойного мужа, лесопромышленника. Ефим уже протянул руку к почтовому ящику, как калитка скрипнула, и на пороге показалась сама хозяйка.
На ней был темно-синий, выцветший на плечах платок и старая стеганая душегрейка, которая делала ее фигуру еще более сутулой. Она смотрела на почтальона исподлобья, и в этом взгляде было столько напряженного ожидания, что Ефим почувствовал неловкость.
— Нет, Прасковья Захаровна, — сказал он, предвосхищая вопрос. — Пусто сегодня. Ни писем, ни вестей.
Хозяйка не шелохнулась. В ее глазах, воспаленных от бессонницы, застыл немой укор, переходящий в отчаяние.
— А может, сжигаешь ты их, Ефим? — голос ее прозвучал глухо, с надрывом. — Письма-то от Николеньки? Может, не хочешь носить, потому как обида у тебя на меня старая?
— Опомнись, Прасковья! — голос Ефима дрогнул от возмущения. — Ты с ума сошла? Не веришь — пиши заявление на почту, сама получай корреспонденцию. А меня уволь от таких обвинений. Я при деле состою, а не ворогом тебе прихожу.
Прасковья словно очнулась ото сна. Она судорожно схватила Ефима за рукав брезентового плаща, словно боясь, что он сейчас уедет и оборвется последняя связь с сыном.
— Погоди, Ефим Трофимович, Христа ради, погоди, — зашептала она. — Не знаю я, что и думать. Зимой уехал в туманную даль, в Тайшет, на стройку. Первое письмо было, бодрое такое, а потом — тишина. Сколько я сама писала — все возвращается: «выбыл адресат». — Она замолчала, и в этой тишине Ефим разглядел, как сильно она сдала. Под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, а плечи поникли. Не радовал ее теперь добротный дом, не нужны были ни крепкие стены, ни скотина на дворе. Одно осталось в мыслях — чтобы весточку подал сынок.
Ефим прислонил велосипед к штакетнику и присел на лавку у калитки. Жалость к этой женщине клокотала в нем, хотя еще полгода назад между ними пробежала черная кошка. Тогда Прасковья горделиво проходила мимо его дома, всем своим видом показывая, что ее статный сын Николай, строитель, выучившийся в городе, не чета их дочери Варваре, простой библиотекарше.
Горечь той размолвки въелась в сердце Ефима, его жены Софьи да и самой Варвары. «Хорошо, что недалеко зашли тогда, — думал Ефим, глядя на убитую горем женщину. — А иначе бы и вовсе беда. Гордыня-то — она душу выедает».
— Ты, Ефим Трофимович, не держи зла, — тихо сказала Прасковья, присаживаясь рядом. — Были у меня мысли дурные. Думала, что мстишь ты мне за Варвару, что письма прячешь. Гордыня меня обуяла, сына возомнила невесть кем. А Варвара-то ваша девушка добрая, с сердцем. Прости меня, коли сможешь.
— Ладно, — махнул рукой Ефим. — Не печалится наша Варя, не о твоем сыне. Тут другое страшно: почему он молчит? Хоть бы две строчки: «жив, здоров, работаю». Мать-то одна.
— То-то и оно, — всхлипнула Прасковья. — Сердце изболелось. Чую, неладное что-то.
— Ладно, — Ефим поднялся, опираясь на руль. — Подумаю, что можно сделать. Свояк у меня в райцентре, в органах служит. Может, подскажет, с чего искать. Но ничего не обещаю, Прасковья. Ты уж надейся, но и себя береги.
Часть 2. Домашний совет
Вернувшись домой, Ефим застал жену Софью за привычным делом — она перебирала крупу, готовясь к ужину. Варвара сидела у окна с книгой, но по тому, как она держала заложенный пальцем лист, было понятно — чтение не идет.
— Ну что, видел ее? — спросила Софья, не поднимая головы. Голос ее звучал ровно, но в нем чувствовалось напряжение.
— Видел. Плоха она. Совсем плоха, — Ефим тяжело опустился на табурет. — Глаза — ни огонька. Вся в материнской тоске.
— А нам-то что за дело? — Софья отложила миску и посмотрела на мужа в упор. — Ты забыл, как она нашу Варю выставила? Как пришла да и сказала при всех: «Зачем тебе, сынок, эта дочка почтальона? Ты себе лучше найдешь, с приданым». Я тебе тогда сказала: пусть идут они со своей гордыней.
— Не забыл, Софья, — тихо ответил Ефим. — Но прошло это. Человек страдает.
— И правда, мам, — Варвара отложила книгу. Ей было двадцать два, и в ее карих глазах светилась та спокойная мудрость, которая часто бывает у людей, привыкших жить не сердцем, а умом. — Прошло. Может, она и права была тогда, чем-то права. Не пара мы. Я вот и не тоскую о нем. Так, осадочек остался, и то уже выветрился. А то, что о Николае никаких вестей — это страшно. Один он у нее, как и я у вас — одна.
— Ну и чем мы можем помочь? — вздохнула Софья, смягчаясь. — Нам ли его искать, по всей стране? Нешто мы сыщики?
— А что? — Ефим оживился, словно только этого и ждал. — Свояк у нас в городе, Илья Макеев, муж сестры моей двоюродной. Он в уголовном розыске работает, майор. Пусть поможет. Не официально, а так, по-свойски, навести справки.
— Съездить к нему надо, — неожиданно для родителей сказала Варвара. — Я съезжу. Расскажу все, попрошу.
Софья посмотрела на дочь с тревогой и гордостью одновременно.
— Одна-то поедешь? Дорога не близкая, полсотни километров.
— Не маленькая. Да и автобус ходит исправно.
— Ну, смотри, — Ефим пожал плечами. — Завтра и поезжай. Ты у нас дипломат. К Илье сходи, объясни толком. Не откажет.
Часть 3. Серые коридоры
Райцентр Сосногорск встретил Варвару серым, набухшим от влаги небом и суетой, к которой она, деревенская жительница, так и не привыкла. Здание городского отдела внутренних дел показалось ей мрачным монолитом, фасад которого не знал улыбок. Она неуверенно переступила порог, очутившись в узком коридоре, где пахло мастикой для пола и старыми бумагами.
Варвара подошла к окошку дежурной части. Взволнованная, она не сразу нашла слова. Назвать отчество Ильи она стеснялась, потому что точно не помнила — то ли Петрович, то ли Павлович, да и цель визита формулировала сбивчиво.
За окошком сидел молодой парень в форме. Белобрысый, с добрым, чуть насмешливым взглядом, он внимательно слушал сбивчивый рассказ девушки. Варвара чувствовала, что краснеет, и от этого злилась на себя.
— Так вам к майору Макееву? — переспросил парень, и в его голосе прозвучала участливая нотка. — Сейчас проверим, на месте ли.
Он набрал номер, коротко переговорил с кем-то, затем выглянул из-за окошка.
— Илья Петрович на месте, кабинет сто двенадцать. Вам прямо по коридору, потом налево. Да не бойтесь вы, — добавил он, заметив, как Варвара мнется на месте. — Он мужик свой, не кусается.
Она подняла глаза, встретилась с его взглядом и вдруг улыбнулась. В его глазах, светло-серых, с каким-то озорным прищуром, не было той холодной отчужденности, которой она боялась.
— Спасибо, — тихо сказала она и направилась по коридору.
Кабинет Ильи Петровича был тесным, заваленным папками. Сам майор — плотный мужчина с усами, склонился над бумагами. Увидев племянницу, он отодвинул стопку дел и устало вздохнул.
— Ну, рассказывай, Варвара. Что у вас там в Заозерной приключилось?
Девушка, стараясь говорить четко и по делу, изложила суть: пропал парень, Николай Ветров, уехал на заработки в Тайшет, потом связь оборвалась, мать места себе не находит, а официального заявления не писала — боится, да и здоровье не то.
— Ну, дела ваши деревенские, — Илья покачал головой. — Проще всего ей в розыск подавать. Но если она сама не хочет, а здоровья нет, то… — он задумался, постукивая ручкой по столу. — Ладно. Попробую по своим каналам пробить. В Тайшете у нас коллеги есть. Куда он мог выбыть — узнаем. Ты вот что, — он поднял глаза на Варвару, — приезжай через неделю. Думаю, что-то уже нарою.
— Спасибо, дядя Илья! — Варвара уже было повернулась к выходу, но вспомнила про парня у окошка. — Там, на входе, сержант один… помог мне. Не знаете, как его зовут?
Илья усмехнулся, хитро прищурившись.
— А, это Алексей Холодов. Молодой у нас, грамотный. А что? Понравился? — он подмигнул. — Ты, главное, приходи. Неделька пролетит быстро.
Часть 4. Неделя ожидания
Дни тянулись медленно. Варвара старалась не показывать виду, но мысли о предстоящей поездке не покидали ее. Она перебирала в голове разговор с Ильей, но куда чаще вспоминала серые глаза и белокурую челку парня у окошка. Алексей. Звучало солидно.
Ефим и Софья заметили, что дочь стала чаще смотреться в маленькое зеркальце, перед тем как выйти из дома, но ничего не говорили, лишь переглядывались украдкой.
Прасковья, которой Ефим намекнул, что кое-что делается, но подробностей не раскрыл, замерла в тягостном ожидании. Она перестала выходить на улицу, лишь изредка появлялась у калитки, словно надеясь увидеть велосипед почтальона с долгожданной вестью. Соседки, жалея ее, заходили проведать, приносили пирогов, но она едва притрагивалась к еде.
На седьмой день Варвара собралась снова. Надела свое лучшее платье — ситцевое, в мелкий голубой цветочек, волосы заплела в тугую косу и уложила короной вокруг головы. Софья молча сунула в сумку банку с соленьями и кусок домашней ветчины — гостинец Илье и его жене.
— Ты главное, не суетись, — напутствовал Ефим. — Как узнаешь, так сразу и скажи. Не тяни.
В райцентре Варвара вновь вошла в серое здание, и сердце ее забилось быстрее, когда она увидела за окошком знакомую фигуру. Алексей узнал ее сразу — на его лице появилась широкая улыбка.
— Здравствуйте! — сказала Варвара. — Я к Илье Петровичу. Он меня ждет.
— Проходите, — козырнул Алексей, но в его глазах заплясали веселые чертики. — А вы, наверное, Варвара? Илья Петрович говорил, что вы придете.
— Да, я, — она смутилась. — Спасибо вам, что помогли в прошлый раз.
— Не за что, — он чуть наклонил голову. — Если что, я здесь, всегда готов помочь.
Варвара поспешила в кабинет, чувствуя на себе его взгляд.
Илья встретил ее с папкой в руках.
— Ну, получай информацию, — он развернул лист бумаги. — Уехал твой Николай из Тайшета. Живет теперь в Иркутске. Адрес вот, и телефон есть. Устроился, видать, неплохо. Работает в какой-то строительной фирме.
— Жив? Здоров? — переспросила Варвара, беря листок.
— Жив-здоров, насколько это можно судить со стороны, — сухо ответил Илья. — Телефон домашний. Лучше вечером звонить. Днем, видать, на работе.
В переговорном пункте Варвара долго сидела на деревянном стуле, не решаясь подойти к кабинке. Волнение переполняло ее, но это было не то волнение, что когда-то при встречах с Николаем. Сейчас она боялась другого: что скажет ей этот ставший почти чужим человек, как посмотрит на то, что его нашли, и что потом передать его матери.
Наконец, набравшись смелости, она заказала разговор. Длинные гудки сменились щелчком, и в трубке раздался знакомый, но изменившийся голос.
— Алло?
— Николай? Это Варвара. Из Заозерной. Ты меня слушаешь?
Пауза затянулась. В трубке было слышно чье-то дыхание, потом шорох, будто он зажал микрофон рукой.
— Варька? Ты? Откуда номер?
— Твоя мать места себе не находит, Николай. Полгода от тебя ни строчки. Она думала, что я письма прячу. Она думала, что ты погиб. Ты что, совсем совесть потерял?
Голос в трубке стал жестким, обороняющимся.
— Ты ничего не понимаешь. У меня сейчас другая жизнь. Я нашел свое место. И матери моей не нужно в нее лезть.
— Она твоя мать, Коля. Она родила тебя, вырастила. Дом для тебя строила. Ты женился, что ли?
— Женился, — последовал короткий ответ. — На дочке начальника. Хорошая семья. Уважаемые люди. А мать… она женщина простая, деревенская. Мы потом как-нибудь… познакомимся.
Варвара почувствовала, как к горлу подкатывает комок гнева.
— Стыдишься? Матери родной стыдишься? Ты знаешь, во что она превратилась? Она там, в Заозерной, в тени ходит, к письмам прислушивается. А ты тут, в Иркутске, начальничков выбираешь.
— Ты мне не указывай, Варвара! — голос Николая сорвался на крик. — Ты что, решила мне отомстить? Из-за того, что я тебя тогда бросил? Так ты не выходила мне!
— Отомстить? — Варвара рассмеялась горьким смехом. — Бог с тобой, Коля. Мне тебя жалко. И мать твою жалко. Я дам ей твой адрес. А ты уж сам решай, мужик ты или нет. И чтобы писал! Не для меня — для нее. Понял?
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Руки ее дрожали. Выйдя на улицу, она глубоко вздохнула, пытаясь унять колотящееся сердце.
— Ну как? — раздался голос рядом.
Она обернулась. Алексей стоял на крыльце отдела в гражданском пиджаке, с сигаретой в руке, но, заметив ее состояние, быстро затушил ее.
— Вы? — растерялась Варвара.
— Я увидел, что вы вышли, и подумал: может, нужна помощь. Выглядите вы… расстроенной.
— Все в порядке, — она попыталась улыбнуться. — Все хорошо. Жив, здоров. Женился даже. На начальнической дочке.
— А вы из-за этого расстроились? — осторожно спросил Алексей.
— Нет, — она покачала головой. — Я расстроена из-за его матери. И из-за того, что человек может так… легко забыть, откуда он родом.
Алексей молчал, глядя на нее. Потом сказал:
— Не все такие, Варвара. Пойдемте, я провожу вас до автобуса. У вас еще есть время?
— Есть, — тихо ответила она, и они пошли по улице, освещенной вечерними фонарями, рядом, не касаясь друг друга, но чувствуя невидимую нить, что начала связывать их.
Часть 5. Горькая весть
Автобус приехал в Заозерную уже затемно. Лужи на дороге подернулись тонким ледком, и хрустели под ногами. Варвара шла медленно, обдумывая, что скажет родителям.
Дома горел свет. Софья возилась у печи, Ефим сидел на лавке, чинил сбрую. Увидев дочь, оба замерли.
— Ну? — выдохнул отец. — Что там?
Варвара сняла пальто, прошла к столу и только тогда, глядя на родителей, произнесла:
— Жив, здоров. Живет в Иркутске. Адрес есть. И телефон.
— Слава Богу, — перекрестилась Софья. — А что ж он молчал-то?
— Женился он, — голос Варвары прозвучал глухо. — На дочке какого-то начальника. Говорит, удачно женился, много работает, потому и не писал.
— Это ж надо! — воскликнула Софья. — Мать родную забыл! А на свадьбу хоть позвал бы?
— Стыдится, — сказала Варвара, и в этом слове прозвучало все ее презрение к бывшему ухажеру. — Сказал, что мать простая, деревенская, а там люди высокого полета. Потом, мол, познакомит.
Ефим хрустнул пальцами, сдерживая гнев.
— Вот это поворот, — сказал он, помолчав. — Матери родной постеснялся. А как же она? Как ей теперь это сказать?
— А ты скажи правду, — решительно произнесла Софья. — Адрес передай, скажи: жив, здоров, работает. А про то, что стыдится, — это уж пусть они сами разбираются. Не нам их судить. Но и укрывать позор этот не наше дело.
— Пожалуй, ты права, — Ефим поднялся. — Завтра же отнесу. Как скажу, так и будет.
На другой день, хотя небо снова хмурилось, Ефим сел на велосипед. Он долго стоял перед калиткой Прасковьи, прежде чем постучать. Она открыла быстро, словно ждала его у самого забора.
— Есть? — одними губами спросила она.
— Есть, Прасковья, — тихо сказал Ефим, протягивая бумажку. — Вот адрес. Жив твой сын, здоров. Живет в Иркутске.
Прасковья схватила листок, вгляделась в строчки, и на глазах ее выступили слезы. Но это были слезы облегчения.
— Жив… — прошептала она. — Господи, жив! — она подняла глаза на Ефима. — А что ж он молчал-то?
— Работал много, — уклончиво ответил Ефим. — Ты пиши ему. И себя береги.
Он уже собрался уходить, но Прасковья остановила его, схватив за руку.
— Григорий… Ефим, погоди, — она смотрела на него растерянно. — Не серчайте на меня, дуру старую. Мариночке… Варваре вашей спасибо передайте. И скажите… — она запнулась, — скажите, что поняла я все. Близок локоть, да не укусишь. Не нашего он полета, как оказалось-то. Чужой он нам стал.
Часть 6. Новый поворот
Прошло две недели. Жизнь в Заозерной вошла в привычное русло. Прасковья, получив адрес, написала сыну длинное письмо, полное материнской любви и надежды, но ответа пока не получила. Она похудела еще больше, но в глазах ее появился какой-то внутренний стержень — теперь она знала, что сын жив, и это придавало сил.
Варвара же стала задумчивой. Она часто подходила к телефону в сельсовете, но всякий раз, взявшись за трубку, передумывала. Алексей. Она знала, что может позвонить ему на работу, но не решалась. Что скажет? Зачем?
Но судьба, кажется, решила все за нее. В субботу, когда Варвара вышла во двор, чтобы наколоть дров, у калитки раздался сигнал автомобиля. Она подняла голову и увидела старые, видавшие виды «Жигули», а из них выходил тот самый белобрысый парень.
— Здравствуйте! — Алексей широко улыбнулся, оглядывая двор, дом, и остановил взгляд на Варваре. — Принимаете гостей?
— Алексей? — она растерянно выронила колун. — Вы? Как вы…?
— Илья Петрович дал адрес. Сказал, что в выходные еду в ваши края — могу заодно проведать, как вы тут. — Он подошел ближе, и в его глазах не было и тени смущения. — Не прогоните?
— Проходите, конечно, — она опомнилась, отряхнула руки. — Мама! Папа! У нас гости!
На крыльцо вышли Ефим и Софья. Ефим с интересом разглядывал нежданного визитера, Софья — с материнской настороженностью.
— Это Алексей, — представила Варвара. — Он… он мне в городе помогал. В милиции служит.
— Сержант Холодов, — козырнул Алексей. — Можно просто Леша.
— Ну, проходи, Леша, — Ефим кивнул в сторону дома. — Накрывай, мать, стол. Будем знакомиться.
За ужином, за старым столом, покрытым вышитой скатертью, говорили о том о сем. Алексей оказался парнем простым и открытым. Он рассказал, что родом из соседнего района, что родители его работают на ферме, что сам он после армии поступил в школу милиции, теперь вот служит.
— А зачем вы к нам? — не выдержала Варвара, когда они остались на крыльце, пока Софья собирала на стол.
Алексей помолчал, глядя на звезды, что густо рассыпались над Заозерной.
— Понравились вы мне, Варвара, — сказал он просто. — С первого взгляда, как вы у окошка стояли, растерянная такая. И потом, когда вы из переговорной вышли, я понял: добрая вы. Чужая боль для вас — своя. А таких людей мало. Вот и приехал. Подумал: если не сейчас, то когда?
Варвара молчала, и в тишине весенней ночи, пахнущей сырой землей и первыми почками, она почувствовала, как что-то теплое разливается в груди.
— А я ведь библиотекарь, — тихо сказала она. — Простая. Дочка почтальона.
— А я сержант, сын доярки, — усмехнулся Алексей. — И что с того?
Он протянул руку, и она, не колеблясь, вложила свою ладонь в его. В этот момент на веранде скрипнула дверь — это Софья выглянула, но, увидев дочь, держащуюся за руку с гостем, тихонько прикрыла дверь и шепнула Ефиму:
— Кажется, у нашей Варвары все наладилось.
Финал. Светлая полоса
Осень пришла в Заозерную неожиданно, щедро раскрасив листву в багрянец и золото. Ефим, как обычно, развозил почту, но теперь в его сумке, помимо газет, лежало письмо из Иркутска — ответ Николая матери. Прасковья, получив конверт, не стала читать при нем, лишь перекрестилась и унесла в дом. Поговаривали, что сын звал ее в гости, но она отказалась. Сказала соседке Марфе: «Чужая у него жизнь. Нечего мне там делать. Буду ждать, когда сам надумает приехать. А нет — значит, судьба».
Ефим хромал теперь меньше — то ли годы взяли свое, то ли радость придала сил. Варвара и Алексей поженились в конце лета. Свадьба была небогатой, но веселой. Гуляла вся деревня. Илья приехал с женой, нарезал тосты, шутил. Алексей смотрел на Варвару так, словно она была единственной женщиной на свете, и Ефим, глядя на них, вытирал украдкой слезу.
Софья хлопотала у печи, причитая, что стол небогат, но все гости были сыты и довольны.
А в самый разгар веселья к воротам подошла Прасковья. Она долго стояла, не решаясь войти, но Варвара сама выбежала к ней.
— Заходи, Прасковья Захаровна. Не чужие мы.
— Поздравить пришла, — тихо сказала Прасковья, протягивая сверток — домотканое полотенце, расшитое петухами. — Передай матери. Пусть не поминает лихом.
— Да что вы, — Варвара обняла ее, и Прасковья не выдержала — заплакала.
— Простите меня, Варвара. За гордыню мою простите. Дура я была.
— Бог простит, — ответила Варвара. — И мы простили.
Они вошли в дом вместе. Алексей поднялся навстречу, принес стул для Прасковьи, налил чаю. И никто не смотрел на нее с осуждением. Только с сочувствием.
Поздно вечером, когда гости разошлись, Ефим вышел на крыльцо. Ночь была тихая, звездная. Где-то в темноте ухал филин, и воробьи, давно утихшие, спали под крышей. Он вспомнил ту весну, сырость, щебет, и как решил, что пора развозить почту. Как жизнь его, скучная и размеренная, вдруг сделала крутой поворот. И как он, хромой почтальон, оказался в центре этой истории.
— Пап, ты чего не спишь? — Варвара вышла на крыльцо, кутаясь в шаль.
— Да так, — улыбнулся Ефим. — Думаю. Хорошо, что мы тогда помогли Катерине… Прасковье, то есть. Хорошо, что не отвернулись.
— А как можно было иначе? — Варвара прислонилась к отцу. — Мы же люди. А люди должны держаться друг за друга. Особенно в деревне. Особенно когда беда.
— Мудрая ты у меня, — Ефим погладил ее по голове. — В мать. И в деда.
— Пойдем, пап. Утро вечера мудренее.
Они вернулись в дом, где на столе еще стояли остатки свадебного угощения, где Софья, усталая и счастливая, мыла посуду, а молодой муж Варвары, свалившись на лавку, мирно посапывал, утомленный хороводами и поздравлениями.
Ефим сел у окна, глядя на темную улицу. Где-то там, в Иркутске, жил чужой теперь для них Николай, променявший родную кровь на чужбину. Где-то в своем доме спала, наконец, спокойно Прасковья, простившая сына и обретшая покой в смирении. А здесь, под этой крышей, начиналась новая история — история, в которой не было места гордыне, но было место надежде, любви и простому человеческому теплу.
«Весной тогда почту развозил, — подумал Ефим. — А сейчас осень. Урожай собрали. И я, кажется, тоже собрал. Доброе собрал. Хорошее».
Он перекрестился на икону в углу и, прихрамывая, пошел к своей постели.
Завтра снова развозить почту. Завтра снова дорога. А значит, жизнь продолжается.
Конец
