Она мечтала стать стройной, избавиться от ненавистных килограммов и насмешек. И у неё получилось. Вот только тайный поклонник, каждую ночь писавший ей самые нежные стихи, любил её прежнюю. Только пышную. Только настоящую. А теперь он уходит навсегда, потому что для него в этом мире больше нет той, кого он боготворил
Тень на стене
Часть первая: Клетка
За окном моросило. Серое небо низко нависало над крышами пятиэтажек, и казалось, что весь мир выцвел, потерял краски, словно старая фотография, забытая в книге. В комнате было сумрачно, только экран телевизора бросал нервные голубоватые блики на стены, увешанные постерами с кинозвездами, которые никогда не старели, не ели и не плакали.
Телеведущая с идеальной укладкой и фарфоровой улыбкой вещала о трендах сезона. По подиуму плыли манекенщицы — бесплотные, с отстраненными лицами, в которых не читалось ни голода, ни страсти, ни жизни. Казалось, еще чуть-чуть, и ветер унесет их, как сухие листья.
Даша щелкнула пультом. Изображение сменилось: жизнерадостный повар в белоснежном колпаке с упоением взбивал крем для шоколадного торта. Крупным планом показали разрез — влажный, воздушный бисквит, тягучая глазурь, горсть малины. У Даши свело скулы. Она физически ощутила этот вкус на языке, представила, как тает во рту… и снова щелкнула пультом.
На третьем канале инопланетные монстры крушили Чикаго, а хрупкая девушка в латексе разбрасывала их в стороны ударами ног. Даша смотрела на экран, но не видела его. Она видела цифры. Пятьдесят восемь. Столько показывали весы сегодня утром. Цифры, которые стали приговором, высеченным на камне.
В дверь осторожно постучали.
— Дашуль, ты чего заперлась? — голос матери был мягким, вкрадчивым, как всегда, когда она чувствовала неладное. — Иди ужинать! Я твои любимые драники сделала, со сметанкой и лучком!
Даша сжалась в комок на кровати.
— Я не голодна! Ешьте без меня!
Дверь приоткрылась. Мать заглянула в комнату, и свет из коридора упал на ее лицо, полное тревоги и любви, от которой Даше вдруг захотелось закричать.
— Доченька, ну что случилось? Драники же — чудо! Хрустящие! Я старалась…
Даша резко повернулась. Глаза ее были сухими, но в них горело такое отчаяние, что мать невольно отшатнулась.
— Сколько можно?! — голос Даши сорвался на визг. — Я сказала — не хочу! Неужели это так сложно понять? Хватит меня пичкать! У меня от вашей сметаны и масла… — она ткнула пальцем в щеку, где алел свежий прыщ, — вот это! Вы хотите, чтобы я стала жирной, как… как…
Она не договорила. Мать стояла, онемев. В её глазах блеснули слезы, но она сдержалась, лишь молча кивнула, вышла и притворила дверь. Бесшумно. Аккуратно. Так закрывают дверь в комнату тяжелобольного.
Даша уткнулась лицом в подушку. Ей было жаль мать. Но ещё больше ей было жаль себя. И стыдно. И голодно. Дико, животно голодно. Запах жареного лука и картофеля пробивался сквозь щели, дразнил, мучил. Она зажала уши руками.
В её голове, как заезженная пластинка, крутился один и тот же разговор с подругой Светой.
— Ты посмотри на Ленку Осокину! — Светка закатывала глаза, когда они видели в коридоре техникума грузную одногруппницу. — Ну как так можно себя запустить? Ей же восемнадцать! В её возрасте любая гадость сгорает, а она…
Светка была права. Ленка Осокина была идеальным антипримером. Она носила бесформенные балахоны, тяжело дышала, поднимаясь по лестнице, и вечно жевала что-то жирное, купленное в буфете. Над ней смеялись открыто. Парни кривились, девчонки перешептывались. Ленка стала всеобщим пугалом, ходячей иллюстрацией к лекции «Как не надо жить».
Даша пользовалась этим без зазрения совести. Как только рука тянулась к печенью или взгляд падал на витрину с пирожными, она вызывала в памяти образ Ленки. Её одышку. Потные ладони. Испуганный взгляд, когда кто-то отпускал шутку в её сторону. Это работало безотказно. Ленка была её якорем, её тормозом, её спасительницей.
И вес уходил. Медленно, но верно. Пятьдесят семь, пятьдесят шесть, пятьдесят пять… Недавно весы показали пятьдесят ровно. Идеал. Победа.
Но внутри этой победы была звенящая пустота.
Светка, её верная Светка, вдруг охладела к ней. Перестала звать гулять, в кино, на танцы. А когда Даша случайно столкнулась с ней в коридоре, то увидела, что под руку с её бывшей подругой идет… Ленка Осокина. Ленка, которая почему-то улыбалась.
В тот момент Даша поняла горькую истину: ничто так не стройнит женщину, как полная подруга. Она стала стройной — и стала ненужной. Светка нашла себе новый, более выгодный фон.
Часть вторая: Фон
Ленка Осокина не сразу поняла, что происходит. Она привыкла быть невидимкой. В огромном теле она умудрялась прятаться так искусно, что никто не замечал её присутствия. Она сидела на последней парте, тихо, как мышь, и наблюдала за жизнью, которая кипела где-то далеко, за стеклянной стеной её одиночества.
Появление Светки в её жизни стало шоком. Света — яркая, шумная, вечно смеющаяся — вдруг подсела к ней в столовой и сказала:
— Слушай, Лен, а чего ты всё одна? Пойдем сегодня в кино?
Ленка тогда поперхнулась компотом. Она ждала подвоха, насмешки, фотографий исподтишка. Но Света вела себя естественно. Она таскала Ленку по магазинам, покупала ей какие-то яркие шарфы, красила ей ногти, тащила на танцы. В кинотеатре они брали место на мягком диване, потому что в кресла Ленка действительно помещалась с трудом, но Света делала вид, что так и надо.
На танцах Ленка забивалась в самый темный угол, вжимая голову в плечи, стараясь стать как можно меньше. Но сквозь музыку и полумрак она вдруг начала замечать не насмешливые взгляды, а просто… взгляды. А потом она увидела ЕГО.
Он стоял у сцены, возле усилителей. Высокий, светловолосый, с гитарой в руках. Играл он в местной группе, на разогреве у столичных знаменитостей. Звали его Игорь Сечин, но для всех он был просто Гарри — сценический псевдоним.
Ленка смотрела, как его пальцы бегают по струнам, как он закрывает глаза в особенно сложном пассаже, как капельки пота блестят на лбу в свете софитов. И в груди у неё что-то оборвалось. Упало в живот и забилось там птицей.
Света, конечно, всё заметила. Света замечала всё, что могло пригодиться.
— Ты чего, Ленка? — заорала она ей на ухо, перекрикивая музыку. — Заснула?
— Нет… — прошептала Ленка, но Света прочитала по губам.
— А-а-а, — понимающе протянула Света, проследив за её взглядом. — Гарри, что ли? Ну, смотри, не обожгись.
Ленка промолчала. Но вечером, когда Света пришла к ней «на чай» (хотя пила исключительно воду, морщась от калорий), она не выдержала.
— Свет, а можно тебя спросить?
— Валяй.
— А как это… ну… когда парень нравится? Что делать?
Света чуть не поперхнулась минералкой. Она смотрела на Ленку, на её огромные, испуганные глаза, и в голове у неё закрутился хитрый механизм. Если Ленка похудеет… Если она превратит эту «тушу» в стройную девушку, да ещё и пристроит её к Гарри — это же будет легендарная история успеха! Она, Света, станет гуру трансформаций, тренером, нутрициологом, о ней заговорят!
— Слушай меня! — Света подалась вперед. — У тебя теперь есть цель. Любовь — это лучший жиросжигатель. Никаких пирожков, никаких булок, шоколад — под запрет! Вода — два литра в день, шагом марш по лестницам!
Ленка слушала и кивала. А про себя думала о Гарри. И о том, что Света — её единственный друг. И что если она скажет, что этот Гарри нравится Светиной бывшей подруге, Даше, то Света её просто убьет. Или бросит. А этого Ленка боялась больше всего на свете. Даже больше, чем насмешек.
Часть третья: Провокация
В доме Осокиных никогда не было места диетам. Бабушка, Клавдия Егоровна, свято верила, что худоба — признак болезненности, а настоящий человек должен быть «ядреным», в теле. Кухня в их квартире на первом этаже хрущевки была сердцем дома. Там вечно что-то шипело, парилось, булькало. Ароматы жареных пирожков, наваристых щей и шкворчащего сала выплывали в подъезд, дразня соседей и собирая у подъезда стайку вечно худеющих, но вечно любопытных пенсионерок.
— Опять у Осокиных блины, — тянула носом сухонькая Зинаида с третьего этажа, сглатывая слюну.
— Да какие блины, Зин? У них вчера голубцы были, сегодня явно что-то рыбное, — щурилась её вечная оппонентка, Нина Павловна.
В тот день, когда во двор вошла Света, бабушка Клавдия как раз колдовала над киселем. Она вышла на лавочку подышать воздухом и теперь с аппетитом рассказывала, как правильно заваривать кисель, чтобы не было комочков.
— Клавдия Егоровна, здравствуйте! — пропела Света, сверкнув идеальной улыбкой. — Лена дома?
— Дома, дома, Светочка! — заулыбалась бабушка. — Проходи, родная.
Соседки проводили стройную девицу завистливыми взглядами. «Друг не бросает в беде», — подумала каждая, но вслух ничего не сказали, уважая Клавдию.
Ленка, как обычно, лежала на кровати с книгой. Она перечитывала «Джейн Эйр» в сотый раз, плача над судьбой бедной гувернантки. Когда вошла Света, она поспешно вытерла слезы.
— Ты чего, ревешь? — насторожилась Света. — Из-за Гарри?
— Нет, нет, что ты, — замахала руками Ленка. — Это я так… книга.
— Книга? — Света скривилась. — Лучше бы на турник сходила. Ладно, собирайся, пойдем в парк, будем сжигать калории.
Ленка послушно поплелась одеваться. Из кухни вышла её мать, Ирина. Она была полной, но очень ухоженной женщиной с лучистыми глазами. Света с удивлением отметила, что Ирина пользуется успехом у мужчин — позавчера её видели с каким-то импозантным дядечкой с цветами.
— Светочка, здравствуй! — радушно улыбнулась Ирина. — Будете обедать? У меня расстегаи с семгой, по старинному рецепту!
— Спасибо, Ирина Сергеевна, но мы на диете, — гордо заявила Света.
Улыбка Ирины дрогнула, но она сдержалась.
— Диета — опасная штука, Света. Можно сбросить десять кг, а потом набрать двадцать. Эффект йо-йо называется.
— Ну, это смотря как подойти, — отмахнулась Света. Ей очень хотелось расстегай, но она держалась. — А вы зачем на диеты садились, если от них, по-вашему, только вред?
— Я не садилась, я… — Ирина запнулась. — Ладно, идите, гуляйте.
Она протянула Свете расстегай «на дорожку». Та, поколебавшись секунду, взяла. Ленка от угощения отказалась, глядя в окно, на прохожих, на жизнь, которая, как ей казалось, прошла мимо.
В парке играла музыка, пахло шашлыками и сахарной ватой. Ленка старалась не смотреть на еду, но запахи лезли в ноздри. Вдруг локтя Светы коснулся её локоть.
— Смотри, твой Гарри! — прошептала Света.
Игорь с другом сидели за столиком летнего кафе. Рядом с ними вились девчонки. Одна из них, Даша, бывшая Светина подруга, буквально вешалась на вокалиста их группы, какого-то Севу.
— Идем к ним! — скомандовала Света.
— Нет! — Ленка дернулась, как от удара током. — Не надо, Света, пожалуйста!
— Да ладно тебе, не трусь!
Но подойти они не успели — компания двинулась вглубь парка. Ленка облегченно выдохнула.
— Что с тобой? — нахмурилась Света.
— Мне нехорошо, — прошептала Ленка. — Я пойду домой.
Она резко встала и, лавируя между тесно стоящими столиками, пошла к выходу. Ей вслед летели смешки и нелестные эпитеты. Она слышала их, но шла, не останавливаясь. Дома она рухнула на кровать и зарыдала в подушку так, что намокла наволочка.
Света, оставшись одна, поморщилась. «Эх, прощай карьера нутрициолога», — подумала она, допивая теплую газировку.
— Светка! Савинова! — окликнул её кто-то. — Иди к нам, у нас пиво!
Она пошла на голос. В компании сидел незнакомый парень по фамилии Бахарев. Он был старше остальных, отслужил в армии, занимался прокатом музыкального оборудования. Он проводил Свету до дома, и она, разомлевшая от выпитого пива и собственной значимости, выболтала ему всё. Адрес Ленки, её телефон, историю про неразделенную любовь к Гарри, про то, какая Ленка на самом деле добрая и ранимая внутри этой огромной оболочки.
Вспомнила она об этом только через несколько дней, когда Ленка отвела её в сторонку в техникуме. Глаза у Ленки горели странным, незнакомым огнем.
— Света, — прошептала она, — мне вчера цветы принесли. Огромный букет. Я думала, ошибка, но курьер назвал моё имя.
Света почувствовала укол ревности.
— И от кого?
— Не знаю. Записка была. Там стихи. Не очень складные, но… искренние. Просят ответить.
— Стихи? — хмыкнула Света. — Ботаник какой-нибудь. Или маньяк. Выброси и забудь.
Но Ленка не выбросила. Она спрятала записку под подушку и перечитывала каждый вечер, веря, что чудо возможно.
Часть четвертая: Разрыв
Даша, которую бросил Севка ради «страхолюдной Ленки» (как она про себя называла новую пассию вокалиста), медленно сходила с ума. Она сидела на жесткой диете, срывалась, ела тайком, потом вызывала рвоту, потом снова голодала. Лицо покрылось прыщами, волосы потускнели. В зеркале она видела чудовище.
Телефонный звонок застал её врасплох. Звонил Гарри.
— Даш, привет! У меня билеты в кино. Пойдем?
Даша согласилась, надеясь, что там будет Севка. Но Гарри был один. Фильм оказался дурацкой фантастикой.
— Знаешь, я не хочу, — бросила она, едва они вошли в фойе. — Мне надо идти.
И ушла, оставив его с билетами. Гарри отдал билеты подросткам у входа и уже собрался уходить, когда его окликнул Бахарев, тот самый знакомый Светы.
— Гарри! Ты чего скис? Пошли с нами, пивка попьем.
Гарри махнул рукой и пошел с ними. Он даже не спросил куда.
В тесной кухне Ленки в тот вечер кипели не менее страстные страсти, чем в любовных романах. Ирина, её мать, закрыла форточку, отсекая шум дорожных рабочих, и села напротив дочери.
— Лена, мне нужно тебе кое-что сказать.
Ленка смотрела в одну точку. Апатия после диеты, которую прописала Света, сожрала последние эмоции.
— Я выхожу замуж.
Ленка не шелохнулась. Она просто кивнула.
— Ты что, не хочешь спросить за кого? — в голосе Ирины зазвенело отчаяние.
— За кого? — механически повторила Ленка.
— За Виталия. Ну, который стеллаж нам делал!
— А-а-а, — так же безжизненно отозвалась Ленка. — Поздравляю.
Ирина побледнела. Она вскочила, подбежала к дочери, схватила её за плечи.
— Лена! Ты что, наркотики колешь?! Скажи мне правду!
— Не колю я ничего.
Но Ирина уже не слушала. Она рыдала в трубку, вымаливая у знакомого профессора прием для дочери. Нарколог, пожилой уставший мужчина, посмотрел анализы, покачал головой и тихо сказал Ирине:
— Голубушка, ваша дочь не моя пациентка. Но я настоятельно рекомендую показать её психиатру. У неё глубочайшая депрессия, на грани психоза.
Ирина отменила свадьбу. Она объяснила Виталию, что дочь важнее. Тот обиделся, но виду не подал.
Психиатр выписал таблетки. Ленка «ожила» — стала разговаривать, улыбаться, но улыбка эта была чужой, наклеенной. Она ходила на групповую терапию.
И однажды в кабинете, среди других потерянных душ, она увидела Дашу.
Даша похудела ещё сильнее, превратилась в скелет, обтянутый кожей. Глаза её горели безумным огнем.
— Ленка, — прошептала она, подсев к ней после сеанса. — Это она меня сглазила. Ленка Стрельцова. Из-за Севки. Я к бабке ходила, святой водой кропила — не помогает. Жру, как не в себя, и остановиться не могу. Лучше сдохнуть, чем так!
— Понимаю, — тихо сказала Ленка, и впервые в её голосе не было ни капли сочувствия. Она смотрела на Дашу и видела себя прежнюю. Ту, которую использовали как пугало. Ту, которую ненавидели только за то, что она есть.
Дома она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела другая девушка. Лекарства притупили чувства, но где-то в глубине души теплился огонек. Она встала на весы. Минус восемнадцать килограммов.
«Интересно, что бы сказал сейчас Гарри?» — подумала она и вдруг поняла, что ей всё равно.
Зазвонил телефон. Света.
— Ленка! Ты где пропадаешь? Слышала, ты похудела? — голос Светы был приторно-сладким. — Слушай, у меня есть план! Мы с Толиком на Новый год едем в Суздаль. Скидываемся понемногу. Поехали с нами! Там и Гарри будет!
— Посмотрим, — сухо ответила Ленка и положила трубку.
Она вышла на кухню, налила чай и замерла. У подъезда стоял мужчина с огромным букетом. Сердце пропустило удар. Она следила за ним, не отрываясь. Мужчина набрал код её квартиры. Запиликал домофон. Она нажала кнопку, не думая.
Когда он поднялся, она открыла дверь. Это был тот самый Бахарев, друг Гарри. Он смотрел на неё и, казалось, не верил своим глазам.
— Вам кого? — спросила Ленка.
— А… Лена Осокина здесь живет?
— Это я, — сказала она, и впервые за долгое время в её голосе прозвучала надежда.
Бахарев смутился, покраснел, судорожным движением вытащил из букета мятую записку и протянул цветы.
— Это вам. Просили передать.
— Кто?
— Ваш… поклонник. — Он запнулся. — Это прощальный букет. Он уезжает. Далеко. Навсегда.
— Почему? — выдохнула Ленка.
— Так надо. — Бахарев не мог сказать ей правду. Что поклонник — это он сам. Что его привлекают только пышные формы, а она вдруг похудела. Что для него она перестала быть той идеальной «большой девочкой», в которую он влюбился заочно, со слов Светы и из-за той первой записки. Что он — редкий фетишист, которому не нужна «нормальная» красота.
— Спасибо… — прошептала Ленка, закрывая дверь.
Бахарев вышел под ледяной дождь, поднял воротник и побрел в никуда.
— Лёха! — окликнул его знакомый голос. — Ты чего здесь мокнешь?
Это был Толик, Светин ухажер.
— Да так, гуляю.
— Слушай, пошли ко мне, — Толик тряхнул мокрыми волосами. — Мы со Светкой сним квартиру сняли, почти семейная жизнь. Посидим, выпьем.
— Не хочу, — отрезал Бахарев и исчез в дождевой завесе.
Толик пожал плечами и побежал к подъезду, где его ждала Света, та самая девушка, которая любила поесть, не толстела и ненавидела диеты. Ему это в ней и нравилось.
Ленка сидела на кухне, сжимая в руках мокрую от дождя записку. Она развернула её. Там было всего два слова: «Будь счастлива».
Она посмотрела в окно. Там, за стеклом, падал мокрый снег, смешанный с дождем. Где-то там, в этой серой мгле, исчез человек, который её любил. Любил не за стройность, не за красоту, а просто так. За что-то, чего она сама в себе никогда не видела.
Она медленно сползла по стене на пол, обхватила колени руками и заплакала. Но впервые это были не слезы жалости к себе. Это были слезы потери. Потери чего-то настоящего, что промелькнуло и растаяло, как сон.
Где-то далеко, в другом конце города, Бахарев зашел в круглосуточный магазин, купил бутылку дешевого коньяка и сел на мокрую скамейку под козырьком автобусной остановки. Он пил прямо из горла и смотрел, как редкие машины рассекают лужи, поднимая веера воды. Он думал о том, что любовь приходит не тогда, когда ты готов, и не в той упаковке, которую ты заказал. А уходит всегда внезапно.
А в квартире на первом этаже, пропахшей пирогами и уютом, Клавдия Егоровна нашла внучку на кухонном полу. Она не стала ничего спрашивать. Села рядом, прижала к себе её голову и стала гладить по волосам, тихо напевая старую колыбельную, которую пела когда-то её маленькой Леночке.
За окном шумел ледяной дождь, смывая старый мир, чтобы дать место новому. Какому — никто не знал. Но Ленка вдруг поняла, что жива. Что боль — это тоже жизнь. Что она не стеклянная, не сломалась. Что она, наверное, гораздо сильнее, чем думала.
И может быть, завтра, когда выглянет солнце, она встанет, откроет окно и впустит в дом свежий, холодный воздух. И начнет всё сначала. Без диет. Без Светы. Без страха. Просто начнет жить. Для себя. Впервые в жизни.
А цветы, огромный роскошный букет, она поставит в вазу и будет менять воду каждый день, пока не завянет последний бутон. Потому что это был первый и, возможно, последний раз, когда её любили по-настоящему. Даже если она об этом никогда не узнает.
