Голодранец с общаги, не имея за душой ничего, кроме доблести, спас папину дочу, у которой денег – куры не клюют. Но даже подумать не мог
Осенний сквер, через который Евгений возвращался с тренировки, являлся порталом в иную временную реальность, затерянную в сердце шумного мегаполиса. Под ногами его мягко шуршало, вздыхало и перешептывалось бесчисленное рыже-бурое покрывало из опавших листьев — кленовых, дубовых, березовых. Влажно хрустели подбитые инеем тонкие веточки, и этот звук, чистый и хрупкий, казался чужеземной речью на фоне непрекращающегося городского гула. Этот маршрут был для юноши не просто дорогой домой, а своеобразным ежевечерним ритуалом очищения, переходом из мира суеты и напряженных мускулов в мир тихого созерцания.
Здесь, в аллее вековых, могучих кленов, чьи ветви сплетались высоко над головой подобно стрельчатым сводам древнего собора, он ощущал странное, глубокое спокойствие. Ему казалось, будто ему не двадцать с небольшим, а гораздо, гораздо больше, и вся жизнь, со всеми её радостями и печалями, уже пережита, осмыслена и аккуратно разложена по полочкам памяти. Осень всегда воздействовала на него именно так: она не угнетала мрачной тоской, а, напротив, пробуждала тихую, светлую, почти сладкую грусть. Это была ностальгия по временам, которых он, по логике вещей, и застать-то не мог, но почему-то отчаянно скучал по их призрачному отголоску — по запаху печеных яблок из детства соседской бабушки, по шелесту страниц толстой книги у камина, по ощущению шерстяного пледа на плечах.
Но даже здесь, в этом умиротворенном коридоре, ведущем будто бы в самое сердце золотой поры, мысли, привыкшие к заботам, упрямо сворачивали к простым, земным вещам. Евгений машинально, почти бессознательно прикидывал остаток на банковской карте: до конца недели дотянуть можно, но впритык. Пельмени — самые дешёвые, буханка черного хлеба, пачка крепкого чая. Если позволить себе маленькую слабость, купить, скажем, плитку шоколада или пару апельсинов, потом снова придется сидеть на одной гречке и яйцах. Он давно существовал в этом режиме постоянного, выверенного до копейки расчета — не нищета, но и не жизнь, а скорее, бережливое, экономичное плавание по волнам взрослого быта, где ты наизусть знаешь стоимость проезда и точное расположение магазинов с самыми низкими ценами.
Он остановился у старой, покосившейся скамейки, наблюдая, как резвый, холодный ветер гонял по серому асфальту одинокий, помятый пластиковый стаканчик. В памяти, словно сквозь толщу тумана, всплыло детство — такое же серое, ветреное, но наполненное совершенно иным, ярким смыслом. Он вспомнил, как они с пацанами сгребали листья в огромные, дымящиеся кучи, чтобы потом с разбегу, с криком восторга прыгать в них с головой, не думая об испачканной одежде или порванной куртке. То было время сбитых коленок, веснушек от солнца, звонкого, идущего из самой глубины живота смеха и первой, еще неосознанной дружбы. Евгений перевел затуманенный воспоминаниями взгляд на пустующую детскую площадку по соседству. На её лавочках сидели двое подростков, уткнувшись в светящиеся прямоугольники своих смартфонов. Никакого движения, никакой детской радости, только мертвенные, холодные отсветы экранов на их юных, но уже отрешенных лицах. В груди у Евгения сжалось не от осуждения — он терпеть не мог брюзжания старших поколений, — а от острой, почти физической жалости. Ему казалось, что они добровольно променивают живую, осязаемую плоть мира на бледную, бездушную цифровую тень.
— У меня в семье всё будет иначе, — прошептал он себе под нос, поправляя лямку потертой спортивной сумки на плече.
Это была не просто мимолетная, случайная мысль, а твердое, выстраданное, выкованное в тишине обещание, данное самому себе и будущему. Если когда-нибудь у него будут дети — сын или дочь, — он не позволит им променять шуршание листьев под ногами, запах дождя на асфальте и тепло человеческих ладонь на холодное сияние пикселей. Он научит их разжигать костры из сухих веток, строить шалаши, видеть красоту в первой снежинке и последней багровой грозди рябины. Это внутреннее обязательство стало для него надежным якорем, опорой в море неопределенности. Его будущая семья должна была стать крепостью, уютным пристанищем, где ценят простое и настоящее. Эта мысль грела его изнутри куда сильнее, чем тонкая осенняя куртка.
Идиллическую тишину сквера, нарушаемую лишь шепотом листвы, внезапно, безжалостно разорвал женский крик — высокий, пронзительный, полный самого настоящего, животного ужаса. Он ударил по нервам, словно удар током. Прозвучал он здесь, в этом сонном, меланхоличном царстве умирающей листвы, настолько неуместно и дико, что сознание сначала отказалось воспринимать его как реальность. Крик повторился, перешел в визгливую ноту и тут же захлебнулся, будто его насильно, грубо оборвали ладонью. В груди у Евгения всё похолодело и сжалось в тугой, ледяной ком. Это не были пьяные разборки или дурацкие шутки — в этом звуке слышалась смертельная, нешуточная угроза.
Евгений не стал тратить и доли секунды на сомнения и раздумья. Он не задавал себе извечных вопросов «надо ли?» или «опасно ли?». Решение приняло тело, давно натренированное на ринге, опередив на полтакта медлительный разум. Ноги сами сорвались с места, легкие наполнились колющим холодным воздухом, а сумка, набитая перчатками и формой, привычно и тяжело ударила по бедру. Это был чистый, неотрефлексированный инстинкт — тот самый, что заставлял далеких предков бросаться на защиту сородичей. Он мчался на звук, срезая углы через колючие кусты, не чувствуя, как острые ветки хлещут по лицу и рукам. Страх присутствовал, но он был холодным, собранным, кристаллизующимся, превращаясь в чистое топливо для рывка, в энергию действия.
Он вылетел на небольшую, заросшую бурьяном полянку перед зияющими руинами бывшего Дома пионеров. Мрачное, обшарпанное здание, испещренное кричащими граффити, с провалами окон, похожими на пустые, слепые глазницы черепа, всегда пользовалось дурной славой, но сейчас, в сгущающихся сумерках, оно выглядело особенно зловеще и неприветливо.
В полумраке Евгений различил группу людей. Трое парней в темных, надвинутых на лбы капюшонах, волокли к темному зияющему проему в стене хрупкую фигуру девушки. Она отчаянно упиралась ногами в землю, извивалась всем телом, но силы были явно неравны. Руки её были неестественно, болезненно вывернуты назад и стянуты чем-то серебристым — изолентой? — а на лице белела широкая полоса пластыря, почти полностью заглушающая возможность кричать.
— Да тащи ты её быстрее, кол! — рявкнул хриплым голосом один из нападавших, самый крупный.
Картина была предельно ясной и ужасающей: здесь и сейчас совершалось чудовищное, низменное зло, и, судя по абсолютной безлюдности вокруг, кроме него, остановить это было некому.
— Стоять! — голос Евгения прозвучал неожиданно громко, жестко и властно, без тени дрожи, хотя сердце колотилось где-то в самом горле, угрожая вырваться наружу.
Троица замерла, будто наткнулась на невидимую стену. Они явно не рассчитывали на свидетелей в таком глухом, заброшенном уголке. Главарь, высокий, жилистый парень в потертой кожаной куртке, медленно, с преувеличенной небрежностью обернулся, не отпуская локоть девушки. Его лицо скрывала глубокая тень от капюшона, но вся поза выражала не испуг, а глубочайшее раздражение хищника, которого оторвали от долгожданной добычи.
— Ты че, бессмертный что ли? — процедил он сквозь зубы, и в голосе слышалась злоба. — Вали отсюда, пока цел. Иди своей дорогой.
Девушка замычала, забилась, уставившись на Евгения огромными, полными бездонного ужаса и слез глазами. В них читалась такая немоя, отчаянная мольба, что отступить теперь стало просто невозможно — это было бы физическим предательством.
— Отпустите её, — повторил Евгений, делая уверенный шаг вперед и скидывая сумку на сырую землю. — Я уже вызвал полицию. Они сейчас будут.
Это была спасительная ложь, последняя попытка решить всё миром и выиграть драгоценное время.
— Полицию он вызвал, — глумливо, с фальшивой жалостью передразнил главарь и сплюнул под ноги. — Слышь, вы только посмотрите на этого героя-спасителя. Прямо с плаката сошел.
Второй нападающий, коренастый и широкий, как дубовая колода, решительно шагнул к Евгению, нависая над ним всей своей тушей. Он был явно тяжелее и сильнее и всем видом демонстрировал физическое превосходство.
— Ты вроде не понял, пацан, — прошипел он, хватая Евгения за лацкан куртки и резко, грубо дергая на себя. В это время в руке у третьего, самого юркого, блеснуло короткое, откровенное лезвие ножа. — Тебя сейчас здесь и закопают, понял? Тише воды, ниже травы. Никто и не хрюкнет.
В этот миг весь мир для Евгения сузился до одной-единственной точки, до центра мишени. Весь страх испарился, уступив место знакомому, ледяному, почти трансовому спокойствию, которое годами вбивал в него строгий тренер на ринге. Когда коренастый дернул его на себя, Евгений не стал ему сопротивляться, а использовал инерцию и силу самого врага. Короткий, резкий нырок, взрывное движение из ног — и точный, отточенный, боксерский апперкот снизу в челюсть.
Голова нападавшего откинулась назад, зубы клацнули, и он, словно подкошенный, тяжело рухнул на битый кирпич, застыв в немой гримасе боли. Евгений тут же, не теряя доли секунды, развернулся ко второму, уходя корпусом от неловкого замаха с ножом. Жесткий блок предплечьем, короткий, сокрушительный удар в солнечное сплетение, моментальная добавка в корпус. Он действовал как идеально отлаженный механизм: экономно, точно, без лишней жестокости, но с беспощадной эффективностью. Он не был уличным бойцом, он ненавидел насилие, но сейчас его тело, его мышцы вспомнили всё, работая на одно — на спасение.
Всё закончилось за какие-то невероятные, сжатые секунды. Увидев, как двое его подельников корчатся на земле, третий, тот самый главарь, разжал пальцы и отпустил девушку. Он попятился на шаг, и в его глазах, наконец-то увиденных из-под капюшона, читался уже не гнев, а суеверный, животный ужас.
— Ты же говорил, он слабак! — выкрикнул он кому-то невидимому, дико таращась на Евгения. — Ты говорил, он вообще драться не умеет! Кто это? Кто это?!
Не дожидаясь ответа, он резко рванул в противоположную сторону, в сгущающуюся темноту парка. Очухавшиеся двое, подвывая от боли и держась за ушибленные места, поползли, а затем, спотыкаясь, побежали следом, бросая через плечо панические, испуганные взгляды. Евгений стоял, тяжело и прерывисто дыша, и смотрел им вслед, пока они не растворились меж деревьев. Фраза «Ты же говорил, он слабак» застряла в сознании, как заноза. О ком они говорили? С кем его перепутали? Это было странно, тревожно и не сулило ничего хорошего, но адреналин пока не позволял сосредоточиться на этой загадке.
Евгений подбежал к девушке. Она сидела на холодной земле, сжавшись в крошечный, беззащитный комок, и её била крупная, неконтролируемая дрожь. Он осторожно, стараясь не сделать ей ещё больнее, отклеил пластырь с её губ, а затем, найдя конец, освободил и руки, стянутые изолентой. Запястья под ней были красными, воспаленными, содранными до крови.
— Всё кончилось, они ушли, — тихо, почти по-отечески сказал он, помогая ей подняться. Его голос, только что звучавший сталью, теперь обрёл мягкие, успокаивающие обертона. — Ты как? Ноги слушаются? Идти сможешь?
Девушка подняла на него взгляд, но глаза её были невидящими, стеклянными, будто она смотрела сквозь него в какую-то внутреннюю пустоту. Зубы её беззвучно стучали. Она выглядела совсем юной, хрупкой, словно фарфоровая статуэтка, одетая в явно дорогое, светлое пальто, теперь перепачканное строительной пылью и грязью. Евгению дико захотелось укрыть её чем-то теплым, оградить от всего жестокого мира. Он бережно придержал её за плечи, ощущая сквозь тонкую ткань, как всё её тело колотит мелкая, лихорадочная дрожь пережитого шока.
— Нам нужно уходить отсюда, — сказал он твёрже. — Сможешь идти, если я помогу?
Они медленно, неторопливо побрели прочь от мрачных руин. Девушка почти бессознательно опиралась на него, и Евгений чувствовал всю хрупкую тяжесть её беспомощности. Вскоре они вышли к тихим, хорошо охраняемым улицам элитного частного сектора, где за высокими, глухими заборами прятались, утопая в осенней листве, особняки из камня и стекла.
— Не ожидала от тебя такого… — вдруг прошептала она, всё ещё не в силах остановить стук зубов. — Спасибо… Только папе, умоляю тебя, ни слова. Никогда.
— Кому? — не понял Евгений, нахмурившись. — Я твоего отца не знаю.
— Просто не говори, где мы были, — продолжала она, словно не расслышав его вопроса. — Он меня убьет. Скажи, что просто гуляли в парке… и вызови, пожалуйста, такси.
Её слова звучали бессвязно, обрывочно, будто она обращалась не к случайному, незнакомому спасителю, а к кому-то хорошо знакомому, к человеку, который обязан её понять. Евгений нахмурился еще сильнее. Неприятное, тревожное ощущение, что он попал в самый центр чужой, незнакомой ему драмы, становилось всё сильнее и назойливее. «Она просто в шоке, бредит», — попытался убедить себя он.
Такси ехало недолго, минут пятнадцать, не больше. Всё это время девушка молча плакала — тихо, беззвучно, просто сидела, отвернувшись к окну, и её плечи время от времени вздрагивали, будто внутри что-то важное и хрупкое надломилось окончательно. Евгений не решался нарушить это гнетущее молчание, прикоснуться к ней или задавать вопросы. Он просто сидел рядом, чувствуя её отчаяние сквозь пространство салона машины, и ждал, пока эта странная, мучительная дорога закончится.
Машина плавно остановилась у массивных, кованых в стиле модерн ворот, за которыми угадывался огромный, освещенный дом. Девушка вышла, не прощаясь, и сразу направилась к скрытой в камне панели с кодовым замком. Евгений сначала подумал, что на этом его миссия окончена, что нужно просто развернуться и уйти. Но оставлять её одну в таком состоянии, на пороге этого холодного величия, показалось ему верхом безразличия.
Девушка набрала код, и тяжёлые ворота начали бесшумно отъезжать в сторону. В этот самый миг её ноги вдруг подкосились, и она начала медленно оседать на плитку. Евгений успел подхватить её, не дав упасть. Он легко, почти не чувствуя веса, поднял её на руки — она была удивительно легкой, как осенний лист. Девушка на секунду приоткрыла глаза, в них мелькнула слабая, измученная улыбка благодарности, но слов не последовало, будто она молча соглашалась с его решением. Так, не обменявшись больше ни единым словом, он понёс её через идеально ухоженный, засыпанный золотом листвы двор к массивной дубовой двери подъезда.
Внутри дом встретил их не просто роскошью, а холодным, подавляющим, почти музеефицированным богатством. Высокие, в два этажа потолки, пол из полированного мрамора, отражавшийся в нём приглушенный свет массивных хрустальных люстр — всё здесь кричало о деньгах, статусе и абсолютной, ледяной недосягаемости. Евгений остро почувствовал себя чужим, инородным телом в своих потертых кроссовках, простых джинсах и немаркой куртке. Он был здесь случайным, непрошенным гостем, песчинкой, занесенной в чужую вселенную.
Девушка, едва переступив порог, словно обрела под ногами почву, отпустила его руку и пошла вперед по холлу, даже не обернувшись, будто забыв о его существовании в ту же секунду. Евгений нерешительно замер у входа, не зная, стоит ли идти дальше или лучше тихо, незаметно ускользнуть обратно в знакомую ночь. Он чувствовал себя не спасителем, а курьером, доставившим ценный, но хрупкий груз и теперь ожидающим, выгонят его или, в лучшем случае, сунут в руку банкноту.
Из глубины дома, откуда-то со стороны просторной гостиной или кухни, донеслись голоса. Мужской, низкий, властный, привыкший командовать, и другой — молодой, звонкий, с легкой, небрежной интонацией.
— Анна, ты где пропадаешь? Ужин уже остывает! — прозвучал молодой голос, и в нём слышалось скорее раздражение, чем беспокойство. — Отец уже нервничает, ты же знаешь, как он это не любит.
Внезапно девушка — Анна — замерла посреди огромного холла, будто наткнувшись на невидимую стену. Она побледнела ещё сильнее, если это было возможно. Затем медленно, с трудом подняла руку и дрожащим, почти обвиняющим пальцем указала на Евгения, который всё ещё стоял, прилипнув к порогу.
— Ты… — выдохнула она, и в этом звуке не было ничего, кроме чистого, неподдельного изумления.
В её глазах, широко распахнутых, больше не читалось благодарности или облегчения — только смесь шока и того самого животного ужаса, что был в сквере. Она переводила взгляд с Евгения на арочный проход, откуда доносились голоса, и обратно, будто видела перед собой призрак, явление из потустороннего мира. Евгений инстинктивно сделал шаг вперед, желая спросить, что случилось, но слова застряли в пересохшем горле.
В холл, разрезая пространство уверенной походкой, вышел солидный, подтянутый мужчина лет пятидесяти в дорогом домашнем кардигане — очевидно, отец.
— Что за истерики, Анна? Я слышу крики, — начал он строго, но фраза повисла в воздухе неоконченной.
Он увидел Евгения. Тяжелый, пронизывающий взгляд мужчины замер на лице парня, впиваясь в каждую черту. В просторном, холодном холле повисла звенящая, ватная, давящая тишина, которую, казалось, можно было резать ножом. Отец смотрел на него не как на незнакомца или незваного гостя, а как на ожившее напоминание, на призрак из прошлого, на кошмар, материализовавшийся в его собственном доме. В этом долгом, изучающем взгляде было столько мгновенно вспыхнувшего и тут же задавленного узнавания, столько немой, леденящей душу истории, что Евгению стало по-настоящему, физически жутко.
И тут из-за широкой спины отца вышел парень, торопивший Анну к ужину.
— Ну, вы чего там застряли, как…
Он не договорил. Слова замерли у него на губах.
Евгений смотрел на него, и ему показалось, что пол уходит из-под ног, а стены смыкаются и начинают вращаться. На него смотрел он сам. Почти точная копия. Тот же рост, тот же оттенок русых, чуть вьющихся у висков волос, тот же разрез серо-голубых глаз, та же линия упрямого подбородка и форма ушей. Только одет этот двойник был в идеально сидящие брендовые джинсы и мягкий кашемировый свитер, и общее выражение его лица было другим — более ухоженным, расслабленным, привыкшим к комфорту и отсутствию забот.
Это был Артем. Абсолютная, невозможная, зеркальная копия Евгения.
Они стояли друг напротив друга — два отражения, разделенные лишь несколькими метрами мраморного пола и пропастью жизненных обстоятельств. Оба молчали, не в силах вымолвить слово. У Евгения перехватило дыхание, в ушах зашумело. Это было нереально, немыслимо, абсурдно. Галлюцинация от пережитого стресса, не иначе. Он чувствовал сосущий, липкий, иррациональный страх потери собственной идентичности, самого себя. Если этот парень, спокойно стоящий в этом дворце — это он, то кто тогда он, Евгений, в своих дешевых кроссовках?
Тишину, наконец, разорвала Анна. Она словно очнулась от транса.
— Ты! — закричала она, резко оборачиваясь к брату, Артему. Голос её сорвался на визг. — Это всё из-за тебя! Ты должен был меня встретить у метро! Меня чуть не убили из-за твоего пофигизма! А ты сидишь здесь, в тепле и уюте, и жрешь!
Она разрыдалась с новой, истерической силой, сползая по холодной мраморной стене.
Отец, Виктор Александрович, мгновенно стряхнул с себя оцепенение. Он был человеком действия. Шагнув к дочери, он подхватил её под руки, поднял и что-то быстро, тихо и властно заговорил ей на ухо, успокаивая жесткими, но уверенными движениями. Затем он поднял глаза на Евгения. Взгляд его изменился — теперь в нем читался холодный, практический расчет и железная решимость взять ситуацию под контроль и разобраться во всём до конца.
— Так, — произнес он голосом, не терпящим ни малейших возражений. — Тихо. Все успокоились.
Анна, выпей воды, сядь. Молодой человек… Женя, кажется? Прошу пройти на кухню. Нам необходимо обсудить происшедшее. Спокойно и по фактам.
Это прозвучало не как приглашение, а как прямой приказ генерала, пытающегося загнать внезапно ворвавшийся в его штаб хаос обратно в управляемые, рациональные рамки.
Пока они шли по бесконечным коридорам к кухне, Евгений не мог отвести глаз от Артема. Тот шел чуть впереди, но тоже постоянно бросал на незваного двойника косые, испуганно-любопытные взгляды. Сходство было пугающе полным, до мелочей. Евгений машинально смотрел на свои руки, на выступающие костяшки пальцев, потом на руки Артема — те же пальцы, те же суставы, та же форма ногтей. Это сравнение убивало последнюю, слабую надежду на простое, случайное совпадение.
Они уселись за огромный, старинный дубовый стол. Пожилая, чопорная домработница, стараясь не смотреть на странного, перепачканного гостя, молча поставила перед Евгением тарелку с дымящимся, ароматным куриным бульоном и ложку. Ситуация достигла пика сюрреалистического абсурда. Всего полчаса назад была драка, кровь, грязь, крики, потом шок от встречи с двойником — и вот теперь они сидят в стерильно чистой кухне под мягким светом бра и смотрят на пар, поднимающийся от супа. Евгений чувствовал себя персонажем чьей-то странной, плохо прописанной пьесы.
В голове его, словно спасительная соломинка, всплыла дурацкая, детская мысль. Он вспомнил, как в детстве мама любила смотреть бесконечные бразильские сериалы, где герои постоянно теряли память, находили внезапно воскресших родственников или разлученных при рождении близнецов. Он тогда смеялся над этим, говорил: «Мам, ну так не бывает в жизни, это же полный бред». А теперь он сам сидел в декорациях самой что ни на есть мыльной оперы, и ему было уже совсем не до смеха.
Виктор Александрович не притронулся к еде. Он сцепил крупные, холеные руки в замок на столешнице и устремил на Евгения прямой, испытующий взгляд.
— Давайте без предисловий и лишних эмоций, — сказал он сухо, отчеканивая каждое слово. — Как тебя зовут, я понял. Аня выговорила. Мне нужно знать другое. Твоя точная дата рождения. И место, где ты появился на свет.
Вопрос прозвучал как выстрел в тишине. Все за столом, включая плачущую Анну, замерли. Артем перестал крутить в пальцах салфетку, застыв с полуоткрытым ртом. Анна подняла от стакана заплаканное лицо. Это был тот самый момент истины, когда ключ должен был повернуться в замке, открывая дверь в двадцать лет молчания и тайн.
— Двенадцатое октября, — произнес Евгений. Голос его прозвучал глухо, отдаленно, будто доносился из глубокого колодца. — Городской роддом номер четыре. В Зареченске.
Лицо Виктора Александровича стало землисто-серым, словно из него разом откачали всю кровь, оставив только пепел. Артем ахнул, но не издал больше ни звука. Анна снова закрыла лицо руками, но теперь это был жест не истерики, а глубокого потрясения. Тишина, повисшая в стерильной кухне, стала тяжелее свинца, давящей, как могильная плита. Совпадение было абсолютным, не оставляющим места для надежд на ошибку.
Тишина в просторной кухне сдавила виски, обрела физическую плотность, словно воздух превратился в густой, тягучий сироп. Евгений медленно, с чувством полной отрешенности, отодвинул тяжелый дубовый стул. Он ощущал себя не просто лишним, а каким-то фатально чуждым элементом, застрявшим в тонких шестеренках отлаженного механизма чужой судьбы.
— Мне, наверное, пора, — пробормотал он, не глядя ни на кого конкретно, обращаясь скорее к пространству комнаты. — Спасибо за… за всё.
Это не было ни обидой, ни гордостью, лишь острой, жгучей растерянностью и желанием исчезнуть. Ему казалось, будто он по грубой ошибке вскрыл чужое, запечатанное письмо, полное боли и секретов, и теперь само его присутствие здесь было кощунством, нарушением какого-то негласного, святого закона. Он поднялся из-за стола, спиной ощущая их взгляды — растерянный взгляд Артема, испуганный — Анны, тяжелый и непроницаемый — Виктора Александровича, — и направился к выходу, мечтая лишь об одном: вдохнуть полной грудью холодный, свободный, никому не принадлежащий осенний воздух.
Особняк, который ещё час назад казался просто большим и богатым домом, теперь превратился в запутанный, сюрреалистичный лабиринт. Евгений свернул не в ту дверь, упёрся в тупик с громадной напольной вазой, из которой печально свисали ветки сухоцвета, развернулся, прошел через череду полутемных, безжизненных комнат с накрытой мебелью. Эти бесконечные коридоры с высокими, давящими потолками усиливали чувство полной дезориентации. Он не знал, куда идти, не только в этом доме, но и вообще в собственной жизни. Вся его прежняя, выстроенная, понятная биография, где он был сыном-одиночкой, воспитанным любящей, но одинокой матерью-героиней, рассыпалась в прах за один вечер, а новая, открывшаяся реальность пугала своей сложностью и неопределенностью. Он был потерян — и физически в этих стенах, и ментально в лабиринте собственной личности, блуждая как неприкаянный призрак по чужим, роскошным комнатам.
— Евгений! Постой! — голос раздался за его спиной, когда его пальцы уже нащупали холодную латунную ручку массивной входной двери.
Он обернулся. К нему, слегка спотыкаясь, спешила Анна. Она уже не плакала, хотя её глаза были красными, опухшими от слёз. В её тоне исчезла истеричная нотка, уступив место глубокой, свинцовой усталости и чему-то новому — робкому, человеческому, почти дружескому теплу.
— Я… я тебя провожу, тут ворота так просто с улицы не открываются, — тихо, смущенно сказала она, поравнявшись с ним. — И ещё… прости меня, пожалуйста, за ту сцену в холле. Я была не в себе. И… спасибо. Если бы не ты, я не знаю, что бы со мной сегодня случилось. Я даже думать об этом боюсь.
Они молча прошли несколько шагов по мраморному полу.
— Знаешь, я ведь правда, в ту первую секунду, подумала, что это Артем, — вдруг призналась она, глядя не на него, а куда-то себе под ноги, на идеально отполированный камень. — У меня в голове не укладывалось, как он мог там оказаться. А потом ты начал драться… Артем в драке — полный ноль, он даже в школьных потасовках никогда не участвовал, он… другой. Я смотрела, как ты двигаешься, и мне стало ещё страшнее от осознания, потому что я вдруг поняла: это не мой брат. Это кто-то совсем другой, незнакомый… и всё стало ещё непонятнее.
Они дошли до огромных ворот. Анна достала из кармана маленький пульт, нажала кнопку, и тяжелые створки начали медленно, бесшумно отъезжать в стороны, открывая дорогу в обычный мир.
— Ну, всё, — просто сказал Евгений, чувствуя неловкость.
— Отец… Виктор Александрович попросил, чтобы я взяла твой номер телефона, — сказала она, наконец подняв на него глаза. В них читалась искренняя просьба. — Он сказал, что во всём разберется и обязательно сам тебе позвонит. Дай, пожалуйста.
— Хорошо, — кивнул он и четко, по слогам, продиктовал цифры.
Это прощание повисло в воздухе незавершенной, тревожной нотой, оставив после себя странное, двойственное послевкусие — будто они оба, не сговариваясь, понимали, что тишина и темнота за этими воротами — это не конец, а лишь первая страница длинной, сложной и совсем не написанной еще главы.
Перед тем как шагнуть за порог этого другого мира, Евгений на мгновение обернулся. Его взгляд скользнул по идеально подстриженному, изумрудному даже в октябре газону, по темной, загадочной глади бассейна, в которой, как в черном зеркале, отражались светящиеся окна особняка, по высокому, неприступному забору, намертво отсекающему этот островок благополучия от всей остальной, шумной и несовершенной вселенной.
Здесь была жизнь, о которой можно было лишь читать в глянцевых журналах. Но зависти, этого едкого, разрушительного чувства, не возникло. Была лишь сухая, отстраненная констатация факта: здесь живут люди, у которых, кажется, есть всё, что только можно купить за деньги. Но они… они не выглядели счастливыми. А у него впереди была долгая дорога в тесное, пахнущее старостью и дешевым супом общежитие, с тараканами за плинтусом и вечным шумом за тонкой стенкой, но это была его жизнь, выстраданная, настоящая, и в ней была своя, простая правда.
Едва отойдя от заветных ворот на достаточное, психологически безопасное расстояние, Евгений вытащил из кармана телефон. Пальцы сами, по памяти, набрали короткий, родной номер матери — единственного человека, который всегда был его нерушимой опорой, его точкой отсчета в этом мире. Гудки шли долго, тягуче, тревожно.
— Алло, сынок? — голос Людмилы Степановны прозвучал необычно напряженно, сдавленно, будто она ждала этого звонка и одновременно боялась его.
— Мам, привет, это я, — Евгений попытался придать своему голосу беззаботные, легкие нотки, но получилось фальшиво и натянуто. — Слушай, честный вопрос. Ты меня часом не в цыганском таборе когда-то украла? Или в роддоме, может, с кем-то подменила по ошибке?
Шутка вышла дурацкой, нервной, и он сам поморщился от того, как жалко и неубедительно она прозвучала в тишине вечерней улицы.
В трубке повисла не просто пауза, а пустота, вакуум. Не та тишина, когда человек обдумывает ответ или отвлекся на что-то стороннее, а глухая, тяжкая немая сцена. Евгений отчетливо слышал лишь прерывистое, тяжелое, почти хриплое дыхание матери.
— Мам? — позвал он, чувствуя, как холодная волна поднимается от живота к горлу. — Мама, ты чего молчишь? Я пошутил…
Щелчок. Короткие, равнодушные гудки «занято». Она сбросила вызов. Ни слова возмущения, ни смеха, ни удивленного вопроса «ты что, выпил?». Просто сброс. Он тут же попытался перезвонить, но после первого же гудка автоматический голос сообщил, что абонент временно недоступен…
Эта ночь стала самой долгой и беспросветной в его жизни. В узкой комнате общежития пахло пылью, старыми обоями и вчерашним борщом, доносившимся из соседней кухни. Кто-то громко спорил и смеялся в коридоре, но Евгений лежал, уставившись в потрескавшуюся штукатурку на потолке, и не видел ничего, кроме мелькающих картинок сегодняшнего вечера. Сон бежал от него как от прокаженного.
Следующий день прошел как в густом, ватном тумане: пары в институте, голоса преподавателей, строки в конспектах — всё слилось в единый, монотонный, лишенный смысла гул. Ожидание звонка, разговора, какой-либо развязки стало физическим ощущением, тяжелым камнем на шее, мешающим дышать полной грудью. Он инстинктивно знал, что истина близка, и это знание висело над ним дамокловым мечом, отточенным до бритвенной остроты.
Вечером, когда сумерки окончательно вжались в стекла окна, телефон наконец ожил. Вибрация была резкой, нервной. Номер на экране был незнакомым, но солидным, красивым. Евгений понял, кто это, еще до того, как поднес трубку к уху.
— Евгений? — голос в трубке звучал сухо, официально, но в небольших паузах между словами сквозила нехарактерная для Виктора Александровича неуверенность, сдержанное волнение. — Это Виктор Александрович. Нам необходимо встретиться. Сегодня же. Ваша мама… Людмила Степановна, уже согласилась и сейчас выезжает к нам. Я настоятельно прошу присутствовать и вас.
— Я понял, — ответил Евгений коротко, отсекая все лишние эмоции и вопросы. — Буду.
Он ехал в такси, молча глядя на мелькающие за окном размытые огни вечернего города, и ловил себя на странной, противоречивой мысли: он не хотел приезжать раньше матери. Ему претила сама мысль снова оставаться наедине с этой чужой, богатой семьей, ощущать себя нелепым самозванцем в их идеальном мире. Но где-то на самом дне души, под толстым слоем страха, растерянности и обиды, тлел маленький, но живой уголек любопытства. И ещё — странное, иррациональное желание снова увидеть Анну, убедиться своими глазами, что с ней всё в порядке, что её хрупкий мир не рухнул окончательно. Эта гремучая смесь чувств была сложным, горьким коктейлем, от которого голова шла кругом.
У массивных кованых ворот он оказался практически одновременно с подъехавшим черным, дорогим седаном. Задняя дверь машины открылась, и на мокрый от недавнего дождя асфальт осторожно ступила Людмила Степановна. Евгений едва узнал её. Всегда собранная, подтянутая, аккуратная мать выглядела так, словно постарела на добрые десять лет за эти одни сутки. Плечи её были безвольно опущены, лицо осунулось и отекло от бессонницы и слез, в руках она бессознательно теребила ремешок своей старой, видавшей виды сумки.
— Мама… — выдохнул Евгений, и в этом слове была вся его боль, растерянность и жалость.
Он быстро подошел и обнял её крепко, по-мужски, не задавая пока ни единого вопроса. Сейчас слова были бы кощунством, лишним шумом. Её тихая, беспрестанная дрожь передалась ему, и он на собственном теле почувствовал, насколько она напугана, сломлена и одинока в своей правде.
Людмила Степановна попыталась что-то сказать, открыла пересохшие губы, но из горла вырвался лишь сдавленный, бессильный всхлип. Она виновато, по-детски беспомощно посмотрела на сына, и в этом взгляде было столько мольбы о прощении, что Евгению стало невыносимо больно. В этот момент ворота бесшумно открылись, и на пороге появился Виктор Александрович. На нём был строгий домашний костюм, но и он выглядел уставшим, постаревшим.
— Проходите, пожалуйста, — сказал он с непривычной для него мягкостью, но всё же твердо. — Не будем стоять на холоде и на виду. Пройдемте в гостиную. Там всё и обсудим.
Они вошли в большую, наполненную мягким светом гостиную. Яркие лампы бра безжалостно высвечивали каждую морщинку на лице Людмилы Степановны, каждую пылинку, танцующую в воздухе. В комнате уже находились Артем и Анна. Когда Людмила Степановна подняла глаза и увидела близнецов — своего Евгения, стоящего рядом, и Артема, сидящего в глубоком кожаном кресле, — её ноги вдруг подкосились.
Она не вскрикнула, не лишилась чувств. Она просто, тихо и медленно, осела на дорогой персидский ковер, закрыла лицо натруженными руками и зарыдала. Это был не плач, а глухой, сдавленный, разрывающий душу стон, вой загнанного и смертельно раненного зверя. Это была та самая боль, которую она двадцать три года носила в себе, скрывала, подавляла, и которая теперь, наконец, прорвала все плотины и вырвалась наружу с разрушительной силой.
— Воды, пожалуйста! — резко крикнул Евгений, бросаясь к матери на колени.
Но Анна уже была рядом. Она, вся бледная, но собранная, протягивала стакан с водой и маленькую таблетку. Руки её дрожали, но движения были точными, быстрыми.
— Выпейте, пожалуйста, это просто успокоительное, — шептала она, глядя на Людмилу Степановну с неподдельным, острым сочувствием. — Вам станет легче.
Виктор Александрович дождался, пока первые, самые тяжелые рыдания немного утихнут, сменившись тихими, прерывистыми всхлипываниями. Он тяжело опустился в кресло у настоящего, потрескивающего камина, сцепил пальцы в тугой замок и устремил взгляд на живые, танцующие языки пламени. Вид у него был такой, словно он за этот вечер прожил целую дополнительную жизнь, полную тяжких открытий.
— Садитесь, пожалуйста, — произнес он глухо, не отводя взгляда от огня. — Разговор будет небыстрым. И… болезненным для всех нас. Но правду необходимо узнать. Всю.
Он сделал долгую, тягучую паузу, собираясь с духом, как перед прыжком в ледяную, бездонную воду.
— Двадцать три года назад, — начал он размеренно, отчеканивая, — мы с Ингой, моей первой, покойной ныне супругой, отправились в гости к её родственникам в соседнюю область. До предполагаемой даты родов оставалось ещё почти три недели. Но в дороге, в самом глухом месте, у Ингой внезапно начались стремительные схватки.
Мы еле-еле, на всех скоростях, добрались до ближайшего районного центра — Зареченска. Там был всего один старенький роддом. Это была глухая ночь, лил такой дождь, что за фарами ничего не было видно. Всё пошло наперекосяк с первых же минут. Я чувствовал, чувствовал кожей, что это дурное предзнаменование, что-то не так.
— Я метался по этому крошечному, пропахшем хлоркой приемному покою как дикий зверь в тесной клетке, — продолжил Виктор Александрович, и его голос на мгновение дрогнул. — Врачи бегали, кричали что-то друг другу, меня никуда не пускали. Каждая минута тянулась как год. Какая-то пожилая медсестра выходила пару раз, успокаивала меня, говорила: «Молодой человек, успокойтесь, ждите, всё идёт как надо».
— А потом вышла главная акушерка. Уставшая до смерти, в помятом, не первой свежести халате, но на лице — улыбка. «Поздравляю, папаша, у вас двойня. Мальчик и девочка. Королевская двойня». — Виктор Александрович горько, беззвучно усмехнулся. — Я был на седьмом небе от счастья. Я ведь так и мечтал. Сын и дочь, идеальная семья. Я ликовал, раздавал всем, кто был рядом, деньги, достал припасенную бутылку коньяка… Я был самым счастливым, самым наивным глупцом на свете, даже не подозревая, что мне нагло, цинично врут прямо в глаза.
— Но правда, — его голос стал низким, жестким, как удар железа о камень, — была чудовищно иной. Инга родила двух мальчиков. Двух абсолютно здоровых, крепких малышей. А в соседнем, смежном родзале, рожала другая женщина. Совсем юная, испуганная, одинокая. Людмила. И у неё родилась девочка.
Он кивнул в сторону Людмилы Степановны, которая сидела, сжавшись в комок на диване, и, закрыв лицо, слушала, не в силах поднять головы.
— У Людмилы, — тихо, почти шепотом, продолжил Виктор Александрович, — началась настоящая истерика, граничащая с помешательством. Врачи решили — тяжелейший послеродовой психоз. Она кричала, хватала их за халаты, умоляла, плакала, молила спрятать ребенка, никому не показывать. Она твердила одно и то же: муж убьет её. Что он ждет только сына, наследника, продолжателя рода, что он тиран и садист, который прямо сказал: «Если родишь девку — можешь не возвращаться домой». Она верила в это свято, фанатично. Это был животный, первобытный ужас, от которого стыла кровь в жилах.
— И тогда Инга… — Виктор Александрович запнулся, сглотнул комок в горле. — Инга была женщиной редкой душевной мягкости, но и поразительной наивности. Она из своей палаты слышала эти крики, этот ужас. И ей, в её романтичном, расстроенном родами сознании, пришла в голову… чудовищная идея. Ей, с её мечтами о красивой, «королевской» двойне, была нужна именно девочка. А Людмиле, чтобы просто выжить, был отчаянно нужен мальчик. Инга подошла к ней, когда та была в полном отчаянии, и предложила… обмен. «Давай поменяемся, — сказала она. — Ты возьмешь одного из моих мальчиков, а мне отдашь свою девочку. И все будут счастливы. Ты спасёшь себя и ребенка, а я получу семью своей мечты».
— Звучало это как бред, как горячечный бред сумасшедших. Но в ту роковую ночь, в том провинциальном бардаке, при тусклом свете ламп… Это стало чудовищной реальностью. Деньги решили всё. Персонал в той глухомани годами не видел нормальных зарплат. Я и так заплатил огромную сумму за «особый уход» и «отдельные палаты», сам того не ведая, что оплачиваю это преступление. Документы переписали. Бирки на ручках младенцев поменяли. Персонал молчал, повязанный сначала деньгами, а потом и страхом разоблачения. Я, ничего не подозревая, забрал «своих» сына и дочь и увез их в новую, счастливую жизнь.
— А я… — голос Людмилы Степановны прозвучал неожиданно громко, хрипло и страшно. Она подняла заплаканное, искаженное мукой лицо. — Я вернулась в свою деревню к мужу с «сыном». С Женей. Он был на седьмом небе. Гулял неделю, пил за здоровье наследника. А потом… потом начался настоящий ад. Он бил меня за каждый неверный взгляд, за чуть недосоленный суп, за то, что ребенок ночью плакал. Он «воспитывал из него мужчину» ремнем с двух лет. Я терпела. Три долгих года. Ради сына. Ради того, чтобы он просто выжил в этом кошмаре.
Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставив на коже мокрый след.
— А потом у меня просто лопнуло терпение. Однажды ночью, когда он спал пьяным сном, я схватила Женю, завернула в одеяло и сбежала. Без денег, без вещей, в чем была. Мы скитались по съемным углам, меняли города, я боялась, что он выследит нас. И каждый день, каждый час я думала о своей девочке. Я знала, что она живет в богатстве, что её любят, холят и лелеют. Это единственное и утешало меня. Я твердила себе: «Ей там в тысячу раз лучше, чем со мной в аду». Но я никогда, слышите, никогда не переставала винить себя. Ни на один день.
В гостиной повисла тишина, но теперь она была иной — не давящей, а очищающей, как тишина после долгой, страшной грозы. Анна вдруг вскочила с дивана.
— Я не могу это больше слушать… простите, — прошептала она, закрывая рот ладонью, и выбежала из комнаты. Слышно было, как вдалеке хлопнула дверь.
Виктор Александрович закрыл глаза, и по его щеке, поборовшейся с эмоциями, скатилась одна-единственная, скупая мужская слеза, которую он тут же смахнул резким движением. Евгений сидел недвижимо, глядя на свои руки, на эти руки, которые были точной копией рук Артема. Весь его мир, всё его прошлое было переписано заново невидимой рукой.
— Офигеть… — нарушил молчание Артем. Он смотрел на Евгения широко распахнутыми глазами, в которых плескался не ужас, а чистый, почти детский, неподдельный восторг и изумление. — Так ты… ты мой родной брат? Настоящий близнец? Это же невероятно! Я всегда мечтал о брате, а то с Аней одни проблемы и разговоры о тряпках. Ты только прикинь, какие возможности! Мы же теперь как команда!
Его реакция была настолько неуместной, простодушной и одновременно искренней, что это на миг разрядило невыносимую, трагическую атмосферу в комнате. Для Артема это было не крушение миров, а увлекательное приключение, неожиданный, щедрый подарок судьбы.
Виктор Александрович тяжело, с усилием поднялся с кресла. К нему постепенно возвращалась его привычная, властная осанка, но теперь в ней проглядывала не железная воля, а усталая, отеческая мудрость.
— Так, — сказал он веско, но уже без прежней суровости. — Выслушайте меня теперь. Мы не в силах изменить прошлое. Мы все — и я, и покойная Инга, и Людмила — совершили страшные, непоправимые ошибки, руководствуясь кто страхом, кто наивностью. Но мы в силах решить, как жить дальше. Я предлагаю вот что. Никто никуда не уходит. Мы — одна семья. Странная, покалеченная, со шрамами, но семья. Людмила, Евгений, я хочу, чтобы вы переехали сюда, в этот дом. Места хватит на всех с избытком. Мы не будем никого делить, вспоминать, кто чей. Мы будем жить. Все вместе. И постараемся наверстать то, что у нас было украдено — время.
Переезд, после недели мучительных раздумий и тихих разговоров, состоялся. Это было странно, неловко, порой невыносимо тяжело. Дом, казавшийся Евгению враждебным и холодным, постепенно, день за днем, начинал принимать новых жильцов. Анна долго, почти месяц, избегала Людмилу Степановну, запиралась в своей комнате, но однажды тихим вечером Евгений, выглянув в окно, увидел, как они сидят вдвоем в зимнем, уже припорошенном первым снегом саду на одной скамейке. Мать что-то тихо говорила, плача, а Анна, не глядя на неё, просто держала её руку в своих. Прощение — не мгновенный акт, а долгий путь. Но лед тронулся. Они начали осторожно, бережно, словно спускаясь по тонкому льду, узнавать друг друга, учиться быть матерью и дочерью, которых разлучила жестокая судьба.
Евгений же сближался с Аней совершенно иначе, по иной траектории. Они часто гуляли вечерами по спящим улицам поселка, говорили обо всем на свете — о прочитанных книгах, о детских воспоминаниях, о страхах и самых сокровенных мечтах. И с каждым таким разговором, с каждой совместно пережитой минутой тишины, Евгений с холодной, ясной определенностью понимал: то теплое, трепетное, радостно-щемящее чувство, что он испытывал к ней, — не было и не могло быть братской любовью. Они не выросли вместе. Они не были воспитаны как брат и сестра. Они были чужими, встретившимися волею абсурдного случая. И в её глазах, когда она смотрела на него, он видел ответный, такой же смущенный и яркий огонек. Судьба, разлучившая их в роддоме, сыграла с ними поистине шекспировскую, жестокую и прекрасную шутку.
— Знаешь, — сказал как-то Евгений, крутя в руках чашку с крепким, ароматным кофе. Они сидели на кухне особняка, залитой утренним солнцем. — Я много думал. И, как это ни дико звучит… я даже отчасти рад, что всё так страшно и запутанно вышло.
— Рад? — удивилась Анна, откладывая книгу.
— Да. Если бы не эта чудовищная путаница, эта ложь… мы с тобой никогда бы не встретились. Не узнали бы друг друга. Прошли бы по жизни, даже не подозревая.
— Я тоже об этом думала, — тихо, опустив длинные ресницы, призналась она. — Часто.
Она накрыла его ладонь своей. Её рука была теплой, живой, нежной. Они прошли через личный ад, через боль и раскол, чтобы найти друг друга в этом хаосе, и теперь, очищенные этой болью, имели полное право на свое, выстраданное счастье.
Прошел год. Длинный, насыщенный, трудный и прекрасный год.
Особняк окончательно потерял вид холодного, бездушного музея роскоши. Он наполнился жизнью, смехом, спорами за завтраком, запахом пирогов, которые училась печь Людмила Степановна. По вечерам в гостиной часто звучала музыка, а в камине снова crackled живой огонь. Евгений успешно закончил институт и, отказавшись от простых поблажек, устроился на скромную, но интересную стажировку в одну из фирм, связанных с бизнесом Виктора Александровича. Прошлое перестало быть тягостным, невыносимым грузом; оно превратилось в фундамент, на котором все они вместе строили новый, общий дом — дом своей странной, но настоящей семьи.
На большом, праздничном семейном ужине в честь дня рождения Артема, когда стол ломился от угощений, а в бокалах искрилось вино, Евгений неожиданно для всех встал, слегка позвякивая ножом о стекло. Рядом с ним, сияющая и невероятно красивая, поднялась и Анна, держа его руку.
— У нас есть одна новость для всех, — сказал Евгений, и его голос звучал ровно, уверенно и счастливо. — Мы очень долго думали, советовались… и решили пожениться.
За столом повисла секундная, радостная пауза, а затем взорвалась бурей поздравлений, смеха, восклицаний. Артем начал стучать ложкой по столу, крича что-то про «горько» и безудержно смеясь.
Но тут, к всеобщему удивлению, медленно поднялся со своего места и Виктор Александрович. Он выглядел слегка смущенным, что было ему совершенно не свойственно. Рядом с ним, зардевшись как молодая девушка, встала и Людмила Степановна.
— Кхм, — откашлялся отец семейства, поправляя галстук. — Что ж… раз уж пошла такая откровенность… У нас с Людмилой… тоже есть кое-что сообщить. Мы тоже… решили узаконить наши отношения. Пора, что ли. Старость встречать вместе, да и… жизнь-то одна. И, признаться, я её давно и искренне полюбил.
— Ну, значит, будем гулять сразу на двух свадьбах! — рассмеялся Евгений, обнимая за плечи Анну.
— Три, — невозмутимо, с нарочито серьезным видом поправил его Артем, вставая и поправляя манжет рубашки. — Если уж на то пошло… я как раз хотел сегодня представить вам свою невесту. Она ждет в соседней комнате.
За праздничным столом повисла еще одна, уже комическая пауза, которая тут же взорвалась общим, чистым, счастливым, объединяющим смехом. Смехом семьи, которая, пройдя через все круги ада непонимания, лжи и боли, нашла в себе силы не просто простить, а сплести из обрывков своих судеб новое, крепкое, красивое полотно — полотно общей, разделенной любви.
Эпилог.
Снова была осень. Тот же сквер, те же старые клены, сбрасывающие вниз золотой и багряный дождь. Но теперь по аллее шли не один, а двое. Евгений и Анна. Они шли медленно, не спеша, его рука крепко держала её руку. Они молчали, но это было то самое, насыщенное, счастливое молчание, когда слова не нужны.
Они вышли на ту самую полянку у руин. Теперь здесь не было страха, только тихая, немного грустная память. Евгений остановился и обнял жену.
— Страшно было тогда? — тихо спросила она, прижимаясь к нему щекой.
— Было, — честно ответил он. — Но именно страх тогда и привел меня к тебе. Ко всем вам. К нам.
Ветер подхватил горсть листьев и закружил её в медленном, красивом танце перед ними, словно отмечая этот круг, который замкнулся. От осени к осени. От одиночества — к дому. От страшной тайны — к очищающей правде. От двух половинок разбитого зеркала — к одной, целой, отражающей теперь не боль, а свет.
И этот свет, преломляясь в золоте листвы и в их смотрящих друг на друга глазах, казался бесконечным.
