Я, старая ведьма из Залесья, плюнула на закон и послала подальше инспекторшу по делам несовершеннолетних, потому что эту промёрзшую до костей девчонку с бездонными глазами я не отдам ни пьяным родителям, ни приюту — пусть сначала всю деревню на уши поставят, но зиму она встретит у моей печки, а не в казённом доме
Яблоки для Агафьи
Часть первая. Снегопад
Возле высокого, крашенного синей краской крыльца Агафья Матвеевна старательно потопала валенками о притоптанный снег, сбивая налипшие комья. Для верности она ещё смела с подошв остатки ледяной крупы веником, что стоял, прислонённый к перилам. Только после этого старушка, кряхтя, поднялась по ступеням и толкнула тяжёлую, обитую старым дерматином дверь. Это был дом её матери — Пелагеи Васильевны, но уже много лет Агафья чувствовала себя здесь полноправной хозяйкой, ведь матери не стало десять зим назад.
Дом был добротный, рубленый из толстого бревна, с высокими потолками и огромной печью, занимавшей половину избы. Его ещё её отец ставил, рассчитывая на шумную, многоголосую семью. Семья и правда была немаленькая. Кроме Агафьи, в ней росли ещё четверо: два брата и две сестры. Теперь же вышло так, что Агафья Матвеевна осталась в этом доме одна, схоронив мужа пять лет назад. Дети разлетелись кто куда: старшие — в областной центр, в шумные каменные муравейники, обзавелись семьями, работами, кредитами. И навещала мать чаще всех именно Агафья. Она была средняя, самая основательная, что ли.
В селе Залесье осталась жить только она да её младший брат — Николай. Но Колька — это была отдельная, давно уже невесёлая песня. А вот Агафья на жизнь не жаловалась. Мужа она себе нашла нездешнего, из города, но с руками и головой. И в село его переманила, не прогадала. Супруг её, покойный ныне Егор, дело поставил: у них своя ферма была, хозяйство крепкое. Теперь этим заправлял её зять, муж старшей дочери, Варвары. И заправлял толково, так что половина Залесья на него работала. Агафья хоть и на пенсии, но без дела не сидела — и кур проверит, и в огороде покопается, и за малиной в сад сходит. И маму навестить — святое дело. Хоть и нет уже мамы, а привычка осталась. Приходить сюда, в этот дом, где каждый угол пахнет детством.
Женщина вошла в сени, стянула валенки, поставила их на просушку у печки и шагнула в горницу. В доме было чисто, пахло сушёными яблоками и мятой.
— Мам? — позвала она по привычке, но тут же поправилась, вздохнув. — Тьфу ты, Господи… Агафья, очнись.
Она поставила на стол тяжёлую сумку и начала выгружать гостинцы: банку топлёного масла, завернутую в тряпицу домашнюю брынзу, пучок зелёного лука с собственной грядки, десяток яиц. Всё своё, с подворья.
— Вот, пригодится, — бормотала она себе под нос. — Хоть и нет никого, а порядок должен быть.
Вдруг скрипнула половица за спиной. Агафья вздрогнула и обернулась. В дверях, ведущих в боковушку, стояла маленькая, щуплая девчушка лет восьми. На ней была слишком большая, явно чужая фуфайка, из-под которой торчала худая шея. Глаза у девочки были огромные, тёмно-синие, как ночное небо, и смотрели они с такой тоской и испугом, что у Агафьы защемило сердце.
— Ты… ты кто? — выдохнула Агафья, прижимая руку к груди. — Ты как тут оказалась?
Девочка молчала, только сильнее втянула голову в плечи.
— Матвеевна, ты дома? — раздался с крыльца бойкий голос, и через минуту в избу влетела соседка, неунывающая Нинка-почтальонша. Увидев девочку, она всплеснула руками. — Ох ты, батюшки! А я как раз к тебе. Гляжу, дверь не заперта, ну, думаю, может, случилось что. А это вон кто… Это ж Веркина-то дочка, Марфушина. Нюрка, кажись?
— Зоя, — еле слышно прошептала девочка.
— Во-во, Зойка! — подтвердила Нина. — Ты чего тут? Мамка где?
Девочка всхлипнула и снова замолчала.
Агафья Матвеевна нахмурилась. Вера, по мужу Марфушина, была дочерью её дальней родственницы, но жила бедно и, поговаривали, пила горькую. Мужики у неё менялись, а недавно она прибилась к Кольке, её брату. Ах ты, Господи!
— Нина, ты иди, — твёрдо сказала Агафья. — Я сама разберусь. И никому пока не рассказывай, слышишь?
— Да я что? Я ничего… — Почтальонша, уловив серьёзный тон, попятилась к двери. — Ты только это… если что, я рядом.
Когда за Ниной захлопнулась дверь, Агафья присела на корточки перед девочкой, стараясь не делать резких движений, как перед диким зверьком.
— Зоя, значит… А меня тётя Агафья зовут. Ты, поди, есть хочешь?
Глаза девочки блеснули, но она отрицательно мотнула головой, и в тот же момент её желудок предательски громко заурчал. Агафья вздохнула, поднялась, налила в миску молока, отрезала ломоть свежего хлеба, положила сверху ложку сметаны.
— Ешь, — сказала она, ставя угощение на низкий столик у печи. — Не бойся. Я не кусаюсь.
Зоя, словно загипнотизированная, подошла к столику. Сначала ела робко, маленькими кусочками, а потом набросилась, словно не ела несколько дней. Агафья смотрела на неё, и в голове у неё созревал план. План, который перевернёт всю её размеренную жизнь.
Часть вторая. Гроза над Залесьем
Колька Марфушин, он же Николай, её младший брат, был головной болью всей семьи. Красивый, статный когда-то мужик, он спился лет десять назад, сразу после армии. Работать не хотел, пил по-чёрному, а когда год назад сошёлся с Верой, такой же пропащей, как и он сам, всё стало совсем худо. Вера была матерью-одиночкой, Зою родила неизвестно от кого. Агафья знала, что живут они в развалюхе на краю села, но близко к ним не подходила — себе дороже. И вот теперь эта девочка, как испуганный зайчонок, сидит в её доме.
— Где мамка с Колькой? — спросила Агафья, когда Зоя доела и облизала ложку.
— Ушли, — прошептала девочка. — Вчера. Дядя Коля сказал, что за деньгами. Мама плакала, а потом они ушли.
— И ты одна? — ужаснулась Агафья. — В доме одна?
— Я боюсь там, — Зоя поджала губы. — Там холодно и мыши. А я знала, что вы тут живёте. Бабушка Пелагея, царствие ей небесное, когда жива была, я к ней бегала. Она меня яблоками угощала. Сказала: если что — приходи. Вот я и пришла.
У Агафьы защипало в носу. Мама, Пелагея Васильевна, была добрая, душевная старушка. Видно, жалела девчонку, когда та ещё мелкая была. А она, Агафья, и не знала.
— Ладно, — решительно сказала она. — Оставайся пока. Завтра пойдём к вам, посмотрим, что там за порядки.
Она постелила Зое на широкой лавке у печи, укрыла старым пуховым платком. Девочка уснула мгновенно, только вздрагивала во сне и что-то бормотала. Агафья долго сидела рядом, глядя на неё, и в голове у неё ворочались тяжёлые думы.
Наутро они пошли на край села, к дому Веры и Николая. Картина, которую увидела Агафья, повергла её в шок. Дом, вернее, покосившаяся хибарка, стоял с выбитыми стёклами, заткнутыми тряпками. Внутри было холодно, как в погребе, пахло перегаром, кислой капустой и ещё чем-то тоскливым. На полу валялись бутылки, горы немытой посуды громоздились в раковине, а по углам сиротливо лежали какие-то тряпки. Ни еды, ни дров, ни мыла. Агафья сглотнула комок в горле.
— Господи, да как же ты тут жила, бедная? — прошептала она, глядя на Зою, которая стояла, низко опустив голову.
И в этот момент в сенях раздался грохот, и в избу ввалились Вера и Николай. Оба были с дикого похмелья, злые, с трясущимися руками. Увидев Агафью, Николай скривился.
— О, явилась — не запылилась! — прохрипел он. — Чего надо? Шпионишь?
— Я, Коля, не шпионю, — твёрдо сказала Агафья. — Я ребёнка вашего пришла проведать. Вы хоть понимаете, что Зою в школу не пускают? Она вторую неделю дома сидит, голодная, холодная! Вы что творите?
— А тебе-то что? — вмешалась Вера, злобно сверкнув глазами. — Моя дочь! Хочу — кормлю, хочу — нет. Не твоего ума дело!
— Моя кровь — молчит, — отрезала Агафья. — А это дитя — Божье. И за ним глаз да глаз нужен. А вы тут… алкаши несчастные! Опомнитесь!
— Иди отсюда, Агафья, — устало махнул рукой Николай. — Не лезь. Сами разберёмся.
— Разберётесь вы… — покачала головой старушка. Она взяла Зою за руку. — Пойдём, Зоя. Поживёшь пока у меня.
— Куда? — взвизгнула Вера. — Зойка, иди сюда, кому сказала!
Но Зоя, вцепившись в руку Агафьы, спряталась за её спину и не сдвинулась с места. Вера попыталась броситься к ней, но Агафья заслонила девочку собой.
— Руки убрала! — крикнула она так грозно, что Вера опешила. — Только тронь! Я сейчас участкового позову, он вам быстро объяснит, как детей мучить! Вы тут, почитай, уже статью уголовную имеете!
Угроза подействовала. Вера и Николай, переглянувшись, отступили. Агафья вывела Зою на улицу и быстрым шагом повела к себе. На душе у неё было гадко и тревожно. Она понимала, что это только начало.
Весть о том, что Агафья Матвеевна приютила дочку пропойцы Веры, разнеслась по селу мгновенно. Вечером того же дня к ней примчалась дочь Варвара. Варвара была женщина деловая, крепкая, вся в отца — Егора. Она заправляла фермой вместе с мужем, и к матери относилась с уважением, но и с долей снисходительности, как к человеку старому, не всегда понимающему современную жизнь.
— Мама, ты с ума сошла! — с порога заявила Варвара, скидывая плащ. — На кой тебе этот довесок? Тебе отдыхать надо, а не чужих детей воспитывать! Да ещё таких… из такой семьи! У Верки и Кольки ни кола ни двора, одна водка на уме. Девочка, поди, вся в них, с гнильцой.
— Не смей так говорить о ребёнке! — оборвала её Агафья. Варвара от неожиданности замолчала. Мать редко повышала голос. — Ты её видела? Она тихая, как мышка, напуганная до смерти. Она, пока у вас там в городе по салонам ходите, здесь с голоду пухла. И ничего, что не родная. В каждом ребёнке душа есть.
— Душа-то душой, — смягчилась Варвара, но упрямо поджала губы. — А что завтра будет? Заберут её у тебя. Ты не опекун, тебе возраст не позволит. Да и не родственница ты ей вовсе.
— А ты? — вдруг спросила Агафья, пристально глядя на дочь. — Вы с Ильёй люди обеспеченные, дом у вас большой. Могли бы помочь.
Варвара опешила.
— Мы? Мама, ты что? У нас своих двое! Илья против будет. Зачем нам чужая обуза?
— Обуза… — горько повторила Агафья. — Ладно, Варя. Иди. Я сама как-нибудь.
Варвара ушла, хлопнув дверью, а Агафья ещё долго сидела на кухне, глядя, как за окном падает снег. Зоя уже спала на своей лавке, свернувшись калачиком.
На следующий день грянул гром. Утром в Залесье приехала комиссия по делам несовершеннолетних из района. Кто-то из сердобольных соседей (а может, и вредная Нинка) настучал, что в доме Марфушиных ребёнок живёт в нечеловеческих условиях. Комиссия приехала, но в доме Марфушиных никого не застала, кроме хмельного Николая. Веры не было. А Зои, естественно, тоже не было.
Кто-то подсказал, что девочка у Агафьи. И в обед к дому Агафьи Матвеевны подъехала машина. Агафья вышла на крыльцо, сердце её колотилось где-то у горла. Зоя стояла позади, вцепившись в её ватник.
— Здравствуйте, — строго сказала полная женщина в очках, представившись инспектором. — Нам поступил сигнал. Мы должны забрать девочку в приют, пока не решится вопрос с её матерью.
— Зачем в приют? — дрогнувшим голосом спросила Агафья. — Я о ней забочусь. Я её кормлю, она в школу ходит, чистая, опрятная.
— Вы ей не родственница, Агафья Матвеевна. И по закону не имеете права оставлять её у себя. Тем более ваш возраст… А мать её, Вера Марфушина, сейчас находится в вытрезвителе. Будет суд.
Зоя, услышав это, тихо заплакала, сильнее вжимаясь в бабушку. У Агафьы внутри всё оборвалось.
— Не отдам, — прошептала она. А потом крикнула: — Не отдам я вам её! Куда вы её повезёте? В этот ваш… интернат? К чужим людям? Она же там пропадёт! Она и так натерпелась!
— Гражданка, не устраивайте скандал. Это не в ваших интересах. Девочка поедет с нами.
Инспектор шагнула вперёд, но Агафья загородила дверь. Она была невысокой, полной, но стояла, как скала. Глаза её горели.
— А ну, постойте! — раздался вдруг резкий голос. К крыльцу, запыхавшись, подбегала Варвара. А за ней, чуть поодаль, шёл её муж — Илья, крупный мужчина с суровым лицом. — Мама, не кричи. Я всё слышала.
Варвара поднялась на крыльцо и встала рядом с матерью. Она смотрела на инспектора спокойно и уверенно.
— Здравствуйте. Я — Варвара Ильина, дочь Агафьи Матвеевны. Мы с мужем хотим оформить опеку над этой девочкой.
У Агафьы перехватило дыхание. Она повернулась к дочери, не веря своим ушам. Варвара взглянула на мать, и в её глазах стояли слёзы.
— Прости, мама. Ты была права. Я ночь не спала, думала. Нельзя так. Сердце не камень.
Инспектор опешила. Она переводила взгляд с Варвары на её мужа. Илья молча кивнул, подтверждая слова жены.
— У нас есть все условия, — твёрдо сказала Варвара. — Свой дом, работа, стабильный доход. Мы напишем все заявления. А жить девочка, если хотите, может здесь, у бабушки. Но официально она будет под нашей опекой. Это законно?
Инспектор, немного помявшись, кивнула.
— Это… это меняет дело. Если вы действительно готовы…
— Готовы, — сказал Илья, подходя ближе. Он посмотрел на Зою, которая всё ещё пряталась за Агафьей. — Выходи, малая. Не бойся. Обижать не дадим.
Так Зоя осталась в Залесье. Формально — под опекой Варвары и Ильи, а по факту — у Агафьи Матвеевны, которую девочка вскоре стала называть бабой Галей.
Часть третья. Яблоневый сад
Прошло пять лет.
Зою было не узнать. Из забитого, худого зверька она превратилась в ладную, улыбчивую девчонку-подростка. Учёба давалась ей легко, особенно по математике, но больше всего она любила возиться в саду вместе с бабой Галей. Они вместе белили стволы, окапывали деревья, собирали урожай. Агафья научила её варить варенье, солить грибы и печь те яблочные пироги, от которых когда-то у Пелагеи Васильевны не было отбою от гостей.
Жизнь Веры и Николая, тем временем, катилась под откос. Вера умерла через два года от цирроза печени. Николай, отсидев очередной срок за кражу, вернулся в село совсем другим человеком — тихим, больным, с потухшим взглядом. Пить он, говорят, завязал — здоровье не позволяло. Он жил один в своей развалюхе, изредка появляясь в сельмаге за хлебом и крупой. К Зое он не совался — стыдно было, наверное. А может, и боялся строгой Варвары, которая при встрече смотрела на него, как на пустое место.
Варвара с Ильёй души не чаяли в Зое. Их собственные дети уже выросли и учились в городе, а Зоя стала для них отдушиной. Илья, поначалу относившийся к затее жены скептически, теперь брал девочку с собой на ферму, показывал хозяйство, и с удивлением замечал в ней хватку настоящего фермера. Зоя не боялась работы, умела обращаться с техникой и очень любила животных.
Но самое главное чудо произошло с самой Агафьей Матвеевной. Она словно помолодела лет на десять. Исчезла та старческая ворчливость и грусть, которая поселилась в ней после смерти мужа. Дом наполнился детским смехом, вопросами, беготнёй. Агафья ворчала для вида, а сама только радовалась.
— Баб Галь, а почему яблоки падают? — спросила как-то Зоя, сидя на траве под старой яблоней.
— Потому что поспели, глупенькая. Всему свой срок. Яблоко должно упасть, чтобы семечки попали в землю и выросло новое дерево. Так и в жизни.
— И я, как яблоко? — задумчиво спросила девочка.
Агафья погладила её по голове.
— И ты, Зоенька. Упала ты к нам с тобой… от своей мамы. Но не пропала, а пустила корни. Теперь ты наша, залесская. Крепкая, как эта яблоня.
Зоя тогда ничего не ответила, только прижалась к бабе Гале.
А через год случилось то, чего никто не ожидал. К Агафье пришёл Николай. Он мялся у калитки, переминаясь с ноги на ногу. Агафья вышла на крыльцо, подозрительно глядя на брата.
— Чего тебе, Коля?
— Галя… — голос его был хриплым, надтреснутым. — Я это… поговорить. Можно?
Она молча кивнула и провела его в дом. Николай сел на краешек табурета, крутил в руках старую кепку.
— Я про Зою… — начал он. — Ты это… спасибо тебе. И Варваре. Что не дали пропасть девчонке. Я… знаю, что виноват. Кругом виноват. И перед ней, и перед Верой покойной.
— Поздно каяться, Коля, — сухо сказала Агафья. — Что толку?
— А я не каюсь, я так… сказать хочу. Я пить бросил. Совсем. Работу нашёл, к Степанычу на пилораму устроился. Жильё мне там дали, вагончик. И я хочу… — он запнулся. — Я хочу Зое помогать. Хоть чем-то. Деньгами, может. Или просто… если ей нужен кто. Я не отец ей, конечно. Но я был с её матерью. И перед Богом за неё тоже отвечаю.
Агафья долго смотрела на брата. Перед ней сидел не тот опустившийся алкаш, которого она знала годами. Перед ней сидел старый, больной, но, кажется, прозревший человек. Морщины на лице стали глубже, глаза запали, но в них не было прежней пустоты.
— Зое ты не нужен, — жёстко сказала она. — У неё теперь другая семья.
Николай сгорбился, будто его ударили.
— Я понимаю… Но ты передай ей… если что… я рядом.
Он ушёл, так и не дождавшись чая. А Агафья долго сидела за столом, размышляя. А вечером, когда Зоя вернулась из школы, она сказала ей:
— Зоя, дядя Коля приходил. Тот, что с твоей мамой жил. Он прощения просил. Работу нашёл, не пьёт. Говорит, помогать тебе хочет.
Зоя замерла с рюкзаком в руках. Лицо её стало серьёзным, почти взрослым.
— Я помню его, — тихо сказала она. — Я его боялась тогда. Он кричал всегда.
— Теперь не кричит, — вздохнула Агафья. — Теперь он другой. Ты уж сама решай. Хочешь — прости. Хочешь — нет. Твоё право.
Зоя молчала долго. Потом подошла к окну и посмотрела на закат, полыхавший над садом.
— Пусть приходит, — сказала она наконец. — Если правда другой. Я на маму зла не держу. И на него, наверное, тоже не буду. Всё равно, без них меня бы у вас не было.
Агафья улыбнулась сквозь слёзы. Вот оно, яблоко от яблони… Материнское сердце в этой девочке, хоть и билось оно далеко от родной матери.
Часть четвёртая. Журавли
Зоя закончила школу с золотой медалью и уехала учиться в аграрный университет в областной центр. Варвара с Ильёй настояли — хозяйство большое, нужны грамотные специалисты. Агафья сначала грустила, но потом взяла себя в руки. Дом опустел, но не осиротел. Зоя звонила каждый вечер, присылала фотографии, рассказывала о парах, о новых друзьях, о городе.
— Баб Галь, я тут такие технологии увидела! — щебетала она в трубку. — Мы будем на кафедре новые сорта яблок выводить! Представляешь? У нас в саду такие будут!
— Представляю, — улыбалась Агафья. — Ты только сама не потеряйся в этом городе. Помни: корни твои здесь, в Залесье.
На четвёртом курсе Зоя приехала на каникулы и сказала, что хочет остаться. Насовсем.
— Баб Галь, я всё решила, — заявила она, разливая чай. — Хочу вернуться в село. Буду работать в местной школе, учителем биологии. А по вечерам — в саду. Илья Степанович обещал выделить участок под опытные посадки. Я хочу свой питомник создать.
Агафья всплеснула руками.
— Да что ты, Зоя! Тут же глушь! Ты в городе жила, видела жизнь. Тебе молодёжь нужна, развлечения…
— Баб Галь, — перебила её Зоя, и голос её стал неожиданно твёрдым. — Моя молодёжь — здесь. Ты здесь. Варя с Ильёй здесь. И сад. Я не хочу больше никуда. Я своё место нашла.
Агафья не стала спорить. Она только обняла внучку (а Зоя давно уже была для неё родной внучкой) и заплакала — впервые за много лет. То были слёзы счастья.
А через год в Залесье случилась свадьба. Зоя выходила замуж за агронома из соседнего района, Дениса, с которым познакомилась ещё в университете. Денис, высокий, светловолосый парень с добрыми глазами, сразу пришёлся ко двору. Он помогал Агафье по хозяйству, чинил забор, а с Зоей они могли часами говорить о почвах, удобрениях и сортах плодовых.
Свадьбу гуляли всем селом. Прямо на улице накрыли длинные столы, играла гармонь, пахло пирогами и самогоном. Варвара с Ильёй подарили молодым новый трактор. А Агафья Матвеевна, нарядная, в кружевной косынке, сидела во главе стола и смотрела на Зою, такую красивую, в белом платье, и думала о том, как причудливо тасуется колода жизни.
В самый разгар веселья, когда уже стемнело и зажгли гирлянды на яблонях, к столу подошёл Николай. Он был чисто выбрит, в новой рубашке, но всё равно держался в стороне, не решаясь подойти близко. Агафья заметила его и кивнула. Зоя, увидев, куда смотрит бабушка, обернулась.
На секунду воцарилась тишина. Денис вопросительно посмотрел на жену. А Зоя вдруг поднялась из-за стола, подошла к Николаю и взяла его за руку.
— Дядь Коль, садись с нами, — сказала она громко, так, чтобы все слышали. — Место есть.
Николай растерялся, покраснел, но сел. Кто-то из гостей одобрительно загудел, кто-то удивлённо переглянулся. А Варвара, сидевшая рядом с матерью, сжала её руку под столом.
— Молодец девка, — шепнула Варвара. — Широкой души человек.
— Это она в тебя, — ответила Агафья, улыбаясь. — В нашу породу.
Поздно ночью, когда гости разошлись, а молодые уехали кататься на тракторе (такая у них была традиция), Агафья вышла на крыльцо. Ночь была тёплая, звёздная. Где-то в небе курлыкали журавли, улетающие на юг. Агафья подняла голову, провожая их взглядом.
— Летите, летите, — прошептала она. — А наши никуда не улетят. Наши здесь.
Она вспомнила ту первую ночь, когда маленькая, перепуганная Зоя спала на лавке у печки. Вспомнила, как дрожала её худая спина, как всхлипывала она во сне. Вспомнила холодный, грязный дом Веры и Николая, свой страх и свою решимость. Всё было не зря.
За её спиной скрипнула дверь. На крыльцо вышла Варвара, накинув на плечи платок.
— Не спится, мам?
— Да вот, журавлей слушаю. Красиво как…
Варвара встала рядом, тоже глядя в небо.
— Мам, а я ведь тогда… когда ты Зою привела, я дурой была. Извини. Думала, обуза, проблемы. А она нам столько счастья принесла… И тебя моложе сделала. И нас с Ильёй… Мы же без своих уже, пусто в доме было. А теперь опять жизнь кипит.
— Всё к лучшему, Варя, — сказала Агафья. — Всё, что ни делается, всё к лучшему.
Они стояли на крыльце, мать и дочь, и смотрели, как над яблоневым садом встаёт огромная луна, заливая серебром верхушки деревьев. Им обеим было спокойно и радостно на душе. Потому что дом снова был полон жизни. Потому что семья, даже собранная по крупицам, из своей и чужой крови, оказалась крепче камня. Потому что любовь, однажды пустив корни в благодатной почве, прорастает самыми сладкими плодами.
А наутро, когда молодые вернулись, Зоя первым делом побежала в сад. Она обняла старую яблоню, ту самую, под которой когда-то сидела с бабой Галей, и прошептала:
— Спасибо тебе. За всё.
Яблоня, словно в ответ, уронила к её ногам наливное, румяное яблоко. Зоя подняла его, вытерла о подол и откусила большой кусок. Яблоко было сладким-сладким, как и вся её новая, обретённая жизнь.
Эпилог
Прошло ещё десять лет.
В Залесье теперь есть свой питомник, и называется он «Яблоневый сад Агафьи». Зоя и Денис вырастили троих детей и множество сортов яблок, груш и вишен. Агафья Матвеевна, хоть и сдала немного, всё ещё бодра. Она сидит на том же крыльце, греет на солнце старые кости и смотрит, как её правнуки носятся между деревьями.
К ним часто приходят гости. Приезжает из города Варвара с Ильёй, уже совсем седые, но такие же деятельные. Приходит Николай, который так и живёт в своём вагончике, но каждую осень помогает собирать урожай и никогда больше не берёт в рот ни капли. Зоя зовёт его дедом, и для местных ребятишек он — добрый дед Коля, который мастерит им скворечники.
А по вечерам, когда сад погружается в сумерки, вся большая семья собирается за длинным столом, накрытым во дворе. Пахнет пирогами с яблоками, слышен смех и звон посуды. И Агафья, глядя на этот шумный, любящий круг, думает о том, что жизнь прожита не зря. Что добро, посеянное когда-то в замёрзшую землю, дало такие всходы, которые не выкорчевать никаким бурям.
Она гладит по голове младшую правнучку, которая вертится у неё под боком, и тихо напевает старую песенку, которую когда-то пела ей её мать, Пелагея Васильевна.
— Что ты поёшь, прабабушка? — спрашивает девочка.
— Это я про яблоньку, — отвечает Агафья. — Про то, как она зимой спит, а весной просыпается и цветёт. Вот так и мы с тобой. И ты, когда вырастешь, тоже будешь цвести.
Девочка улыбается, не совсем понимая, но чувствуя тепло этих слов. А над садом, над домом, над всем Залесьем плывёт полная луна, и где-то далеко-далеко курлычут журавли, возвращаясь весной на родину. Туда, где их всегда ждут.
Конец
