Они встретились в деревне под звуки патефона. Он был застенчивым очкариком, а она — девушкой, от которой пахло хлебом и свободой. Один щелбан от местного хулигана решил судьбу троих людей на десятилетия вперед. Он выбрал другую, когда она уже поседела от усталости. Но судьба — та еще шутница. Она приготовила им финал, от которого мурашки бегут по коже. И вишенкой на торте будет… рябина
Они встретились осенью, когда земля уже отдавала последнее тепло, а воздух был прозрачен и звонок, как струна.
Глеб Корсаков, студент-гидротехник из столичного института, попал в деревню Заречье по распределению на уборочную. Их отряд, шумный и безалаберный, поселили в старой клубе, где пахло известкой, пылью и многолетней тоской по зрителям. Впрочем, студентам было всё равно. Для них это была свобода, нарушенная лишь необходимостью каждое утро выходить в поле.
Глеб был долговязым, близоруким, с вечно взлохмаченными русыми волосами. Он носил простые брюки и клетчатую рубашку, которая делала его похожим на сельского учителя из старых фильмов. Девушки из отряда называли его «ботаником» и не обращали внимания, предпочитая шумных, уверенных в себе парней вроде его сокурсника Марка.
Марк Иволгин был полной противоположностью Глебу. Широкоплечий, с нагловатой улыбкой и руками, которые всегда находили себе дело — то струны гитары перебирали, то обнимали очередную девушку. Он носил расклешенные джинсы, купленные у фарцовщиков, и никогда не расставался с армейским ремнем, подчеркивающим его спортивную фигуру.
— Глеб, ты как сыч сидишь, — Марк хлопнул друга по плечу, когда они возвращались с поля. — Сегодня суббота, в местном клубе танцы. Там такие девки, пальчики оближешь. Кровь с молоком, на картошке да сале выросли. Не то, что наши городские дистрофички.
— Мне неудобно, — Глеб поправил очки. — Я танцую плохо.
— Эх, ты! — Марк закатил глаза. — Главное не танцы, главное — глаза гореть должны. А ты потухший какой-то. Ладно, вечером пошли. Я тебя прокачу. Снимешь с меня звезду с неба — приведу.
Варвара Птицына в тот вечер шла на танцы, как на работу. Высокая, статная, с тяжелой русой косой, уложенной короной на голове, она чувствовала себя королевой. В свои девятнадцать она уже работала на пекарне, и от неё всегда пахло тёплым хлебом и ванилью. За спиной у неё была сложная жизнь: мать умерла рано, отец пил, и Варя с двенадцати лет сама вела хозяйство, поднимала младшую сестренку. Это закалило её, сделало сильной, но не ожесточило. Глаза у неё остались большими, серыми, с поволокой — глаза мечтательницы.
В клубе гремела музыка. Зеркальный шар под потолком разбрасывал блики, похожие на конфетти. Местные парни жались у стен, с завистью поглядывая на приезжих студентов, которые чувствовали себя свободно и раскованно. Местные девчонки, наоборот, жались к студентам, игнорируя своих.
Варя танцевала самозабвенно. Она не кокетничала, она просто отдавалась ритму, и её сильное, красивое тело двигалось с природной грацией. Платье, ситцевое, в крупный горох, обтягивало высокую грудь и кружилось вокруг сильных ног.
Марк сразу её заметил.
— Ого! — присвистнул он, толкая Глеба локтем. — Видишь вон ту, с короной? Вот это женщина! Я пас. Но тебе, друг, она не по зубам. Слишком фактурная.
Глеб посмотрел на Варю, и внутри у него что-то дрогнуло. Ему показалось, что весь этот шумный, прокуренный клуб, вся эта мишура — ничто, а есть только она, движущаяся в такт музыке, как пламя костра.
— Красивая, — выдохнул он.
— Ладно, жди здесь, — скомандовал Марк и решительно двинулся к Варе.
Он подошел к ней в перерыве между танцами, когда она, разгоряченная, вышла на улицу глотнуть свежего воздуха.
— Девушка, вы сегодня затмили солнце, — без тени иронии, с искренним восхищением сказал Марк. — А завтра, боюсь, затмите и луну. Разрешите представиться — Марк. А это мой друг, Глеб. Будущий гений гидротехники.
Варя улыбнулась. Парень ей понравился. Самоуверенный, но не наглый, с искрой в глазах.
— Варя.
— А вы, Варя, как я погляжу, девушка серьезная, — продолжал Марк. — Такому, как я, с вами не сладить. А вот Глеб — человек тихий, книжный. Ему бы жену-хозяйку, которая и дом поведет, и его, гения, сбережет. А вам, судя по всему, это раз плюнуть.
Глеб покраснел до корней волос и готов был провалиться сквозь землю.
Варя звонко рассмеялась.
— Это ты меня так сватаешь, что ли? — она перевела взгляд на Глеба. — Ну, показывай своего гения.
Она протянула Глебу руку. Ладонь у неё была широкая, теплая, с мозолями от работы. Глеб пожал её робко, но Варя сжала его пальцы крепко, по-мужски.
— Пойдемте танцевать, — сказала она.
В тот вечер они танцевали три раза подряд. Глеб, к своему удивлению, забыл о неловкости. Он смотрел на Варю, слушал её смех, чувствовал тепло её тела рядом и не верил своему счастью. Местные парни косились недобро, но пока молчали.
Однако тишина длилась недолго. Когда Варя с Глебом вышли покурить (Глеб не курил, просто стоял рядом), к ним подошел местный авторитет Клим Гвоздев, коренастый парень с тяжелым взглядом, который давно и безнадежно сох по Варе.
— Эй, городской, — процедил Клим, обращаясь к Глебу. — Ты чужую территорию метишь? Своих баб мало?
— Клим, отстань, — Варя шагнула вперед, заслоняя Глеба.
— А ты помолчи, Варвара. Свои разборки, — Клим грубо отодвинул её плечом и приблизился к Глебу. — Ты кто такой? Я спрашиваю.
Глеб сглотнул, чувствуя, как от страха немеют ноги.
— Я… Глеб. Студент.
— Студент, — передразнил Клим. — А я — профессор.
И, не ожидая ответа, он с размаху отвесил Глебу увесистого щелбана — звонкого, обидного, унизительного.
Глеб отшатнулся, в глазах потемнело. Не от боли — от стыда. Он сделал шаг вперед, сжав кулаки, но куда ему было против Клима. Клим, даже не целясь, ударил его в нос. Глеб покачнулся и, нелепо взмахнув руками, полетел с крыльца. Голова с глухим стуком ударилась о землю.
Варя вскрикнула. Кровь из разбитого носа Глеба заливала лицо, мешаясь с пылью.
— Что ты наделал, ирод! — закричала она, бросаясь к Глебу. — Убил ведь!
Клим растерялся. Он не хотел такого исхода. Подбежали студенты, кто-то побежал за мотоциклом, кто-то за фельдшерицей.
Варя, не обращая внимания на свою лучшую юбку, села прямо на землю, положила голову Глеба к себе на колени и прижала к его разбитому носу свой носовой платок, который мгновенно пропитался кровью.
— Тише, тише, миленький, — шептала она, гладя его по липким от пота и крови волосам. — Сейчас доктор придет.
Глеб открыл глаза. Надо ним было темное осеннее небо в россыпи звезд и прекрасное, испуганное лицо Вари. И впервые в жизни он почувствовал, что его кто-то защищает. Что он кому-то нужен не за его оценки, не за его тихий нрав, а просто так.
В этом странном, болезненном чувстве было что-то первобытное, теплое и безопасное.
Он пролежал в местном медпункте три дня. Сотрясение оказалось легким, но врачи велели соблюдать покой. Варя приходила каждый вечер. Приносила парное молоко, пирожки с капустой, варенье из лесной земляники.
Она сидела на краешке его койки и рассказывала о деревне, о пекарне, о том, как она любит месить тесто и слушать, как оно дышит в квашне.
Глеб слушал её голос, как музыку. Ему казалось, что она говорит не о тесте, а о чём-то великом и вечном. О земле, о жизни, о тепле домашнего очага.
На третий день, когда Варя собралась уходить, Глеб вдруг схватил её за руку.
— Варя, — выпалил он, сам пугаясь собственной смелости. — Выходи за меня замуж.
Варя замерла. Она смотрела на него — на его бледное лицо, на повязку на лбу, на его искренние, горящие надеждой глаза. И в её груди что-то дрогнуло, растаяло, как кусочек сахара в горячем чае. Она вдруг поняла, что устала быть сильной. Устала тащить всё на себе. Ей захотелось, чтобы кто-то сказал ей эти простые слова и забрал её отсюда, из этой вечной борьбы.
— Выхожу, — просто ответила она.
Часть вторая. Горький хлеб
Через месяц Варя приехала в город, в коммунальную квартиру, где Глеб снимал угол.
Её встречали на вокзале. Глеб надел свой лучший пиджак, который был ему велик, и купил букет астр. Он волновался, мял в руках цветы, предвкушая встречу.
Поезд подошел, заскрежетал тормозами. Из вагона первой вывалилась Варя — счастливая, румяная, но тяжело нагруженная сумками и авоськами, из которых торчали горлышки трехлитровых банок с домашним салом, тушенкой и солеными грибами.
— Глебушка! — крикнула она и чуть не сбила его с ног, кинувшись обниматься, забыв про багаж.
Проводница истошно заорала про авоськи. Варя метнулась назад, оставив Глеба стоять с дурацкими цветами и чувствовать, как на него оглядываются прохожие.
В этот момент из соседнего вагона выпорхнула девушка — тонкая, как тростинка, в мини-юбке и с маленькой сумочкой на длинном ремне. Она скользнула по Варе равнодушным взглядом, по Глебу — с лёгкой усмешкой, и упорхнула в объятия встречавшего её парня в модных брюках-дудочках.
Глеб смотрел ей вслед, и в душе его шевельнулся червячок сомнения.
Дома Варя раскладывала свои богатства. Она шумно радовалась, что теперь будет кормить Глеба «своим, настоящим», а не магазинной дрянью. Комнатка Глеба была маленькой, захламленной книгами и чертежами, и Варя сразу же начала переставлять вещи, создавая «уюточек».
— Вот здесь я занавесочку повешу, — командовала она. — Здесь твои тетрадки, чтоб не валялись. А здесь будем кушать.
Глеб молчал, глядя, как его мир, его холостяцкий уютный хаос, безжалостно систематизируется.
Прошел год. Второй. Третий.
Глеб закончил институт, получил распределение в проектный институт. Варя устроилась работать уборщицей в их же управление, потому что с её дипломом пекаря никуда не брали, а потом маляром-штукатуром в стройтрест, пообещавшем квартиру.
Они получили квартиру — маленькую «хрущевку» на первом этаже, с видом на помойку. Варя была счастлива. Собственная жилплощадь! Она сама клеила обои, белила потолок, натирала полы до блеска.
Глеб приходил с работы, садился в кресло и смотрел телевизор. Ему не нужно было ничего делать. Варя всё делала сама: готовила, стирала, убирала, бегала по магазинам, стояла в очередях, ругалась с соседями, растила сына.
Сын, Пашка, родился через два года после свадьбы. Он был копией Глеба — такой же светленький, тихий, задумчивый. Варя души в нём не чаяла, но времени на него катастрофически не хватало. Она всё время работала. Утром — на стройке, вечером — дома. Глеб, придя с работы, «уставал» и ложился на диван с книжкой или с чертежами.
— Глеб, может, погуляешь с Пашкой? — просила Варя, падая с ног от усталости.
— Я сегодня переработал, — отвечал он, не отрываясь от чтения. — У меня голова трещит. Прогуляйся сама, тебе полезно.
Она выходила во двор с коляской, чувствуя себя старой, замученной лошадью. Соседки, молодые мамочки с ярким макияжем и модными прическами, косились на неё с жалостью. Варя уже не была похожа на ту ядреную девку из Заречья. Руки огрубели от цемента и извести, лицо обветрилось, волосы, которые она теперь стригла коротко, чтобы не возиться, потускнели.
Иногда, поздними вечерами, когда Глеб засыпал, а Пашка посапывал в кроватке, Варя доставала свою старую фотографию — ту самую, в цветастом платье, на танцах. Она смотрела на своё лицо, на свои горящие глаза, и ей казалось, что на неё смотрит какой-то другой человек. Чужой.
Она перестала быть Варварой. Она стала «матерью Пашки» и «женой Глеба Корсакова».
Однажды, лет через десять такой жизни, она стояла в очереди в сберкассу, чтобы заплатить за квартиру. В очереди было душно, люди толкались, ворчали. Какая-то полная женщина с кошелкой напирала на Варю сзади.
— Гражданочка, не напирайте! — устало обернулась Варя.
— А ты кто такая, чтоб мне указывать? — огрызнулась женщина.
Варя посмотрела на неё и вдруг с ужасом узнала в ней себя. Те же отечные ноги, та же кошелка, тот же злой, усталый взгляд.
Домой она шла пешком через парк. Плакала на ходу, размазывая слёзы по щекам. Зачем она это сделала? Зачем она вышла замуж за «гения», который так и остался ничем? Где её жизнь? Где её хлебный дух, её свобода?
Глеб её любовь? Да, наверное. Но была ли это любовь? Или жалость? Или желание спрятаться за чью-то спину? Только прятаться пришлось не ей, а ему за её спиной.
Она пришла домой, сварила ужин, убралась, дождалась Глеба с работы. Он поцеловал её в щеку, сел за стол, включил телевизор.
— Вкусно, — сказал он. — А где Пашка?
— Уроки учит.
— Молодец. Устал я сегодня.
Варя посмотрела на него и поняла: ничего не изменится. Никогда.
Прошло ещё пять лет. Пашка вырос и уехал учиться. Глеб по-прежнему работал инженером, по-прежнему лежал на диване с книжками. А Варя по-прежнему работала, тащила на себе дом, здоровье, и эту бессмысленную, пустую жизнь.
Однажды вечером, когда она, согнувшись в три погибели, мыла пол на кухне, Глеб подошел к ней.
— Варь, — сказал он неловко. — Я тут это… Познакомился с одной женщиной. Она искусствовед. Мы с ней в театр ходим.
Варя медленно выпрямилась. Тряпка выпала из рук. Она смотрела на него, и в её глазах не было боли, не было обиды. Было только огромное, вселенское удивление.
— Ты… уходишь?
— Да, — он отвел взгляд. — Я думаю, нам лучше расстаться. Ты меня не понимаешь. Ты… слишком приземленная.
Варя не заплакала. Она не стала кричать. Она вдруг почувствовала невероятное, почти забытое чувство — облегчение.
— Что ж, — сказала она спокойно. — Иди. Ты давно уже не здесь.
Он ушел. Собрал свои книги, свои чертежи, свои тетради и ушел к той, тонкой, как тростинка, искусствоведше. Варя осталась одна в своей «хрущевке» с видом на помойку.
Часть третья. Рябиновое желе
Прошло двадцать лет. Сын Павел вырос, стал программистом, женился, жил в другом городе и редко звонил. Варе было уже под шестьдесят. Она давно вышла на пенсию, но сидеть без дела не умела. Подрабатывала то уборщицей в школе, то нянечкой в детском саду. Жила тихо, незаметно, как живут миллионы одиноких пожилых женщин в этой стране.
Однажды её бывшая коллега, с которой они вместе красили подъезды, позвонила ей:
— Варь, слушай, есть работёнка. Один мужик, вдовец, за городом живёт. Жена у него умерла, дом большой, хозяйство. Нужна женщина приходящая — прибраться, еду приготовить, в огороде помочь. Платят нормально. Съездишь?
— А почему нет? — пожала плечами Варя. — Давай адрес.
Она села в электричку и поехала. За окном мелькали осенние рощи, дачные участки, полустанки. Варя смотрела в окно и думала о своём. О том, как быстро пролетела жизнь. О том, что она так и не узнала, что такое быть просто любимой. Не нужной, не полезной — а любимой просто так, за то, что ты есть.
Она сошла на маленькой станции, нашла нужную улицу. Домик прятался в глубине сада, за пылающими гроздьями рябины. Старый, но крепкий, с резными наличниками. Калитка была не заперта.
Варя вошла во двор и замерла. На крыльце стоял мужчина. Высокий, седой, в простой рубахе и брюках-клёш, которые были в моде лет сорок назад. Он смотрел на неё, и в глазах его было что-то знакомое, неуловимое.
Они смотрели друг на друга долгую минуту.
— Неужто Варвара? — тихо спросил он. — Варвара Птицына?
Варя всмотрелась в его лицо, и вдруг её словно током ударило. Она вспомнила клуб, музыку, самоуверенную улыбку.
— Марк? — выдохнула она. — Марк Иволгин?
— Он самый, — улыбнулся он. — Проходи, Варя. Я тебя заждался.
Она зашла в дом. Внутри было чисто, но по-мужски неуютно. Старая мебель, на стенах — пожелтевшие фотографии. На одной из них Марк был молодой, с гитарой, в обнимку с красивой женщиной.
— Жена? — спросила Варя.
— Была. Умерла пять лет назад. Рак, — Марк вздохнул. — Мы с ней в Сибири всю жизнь прожили, я там после института по распределению уехал. Там и осел. На стройках работал, прорабом. А как её не стало, вернулся сюда. В материнский дом. Тянет на родину, знаешь ли.
— А я здесь и живу, — сказала Варя. — В городе. Только родина моя — Заречье, а я там и не была с тех пор, как уехала.
— И я не был, — Марк покачал головой. — Всё дела, заботы. А теперь вот оглянулся — и никого не осталось. Только ты вот объявилась.
— Я не объявилась. Я по объявлению, — усмехнулась Варя. — Работница я. Домработница.
Марк внимательно посмотрел на неё.
— Работница, — повторил он. — А я, Варь, тогда, в клубе, дураком был. Я ведь к тебе подошел, а сам струсил. Думал, такая красивая, видная — мне ли с тобой тягаться? Я же пацан был, пустой, хвастливый. Вот и подсунул тебе Глеба. Думал, он хороший, тихий, он тебя оценит. А он… не оценил?
— Нет, — коротко ответила Варя. — Не оценил.
— А я бы оценил, — просто сказал Марк.
Варя почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она резко отвернулась к окну.
— Ладно, давай работу показывай, — сказала она глухо. — Не за тем приехала.
В город она в тот вечер не уехала. Марк предложил остаться — помочь по хозяйству, заночевать, а утром поехать. Она согласилась.
Так и началась её новая жизнь.
Она мыла в доме окна, скоблила полы, перебирала старые вещи. А Марк возился в огороде, чинил забор, колол дрова. Вечерами они сидели на крыльце, пили чай с мятой и смотрели, как заходит солнце за рябиновую рощу.
Они говорили обо всём. О её жизни с Глебом, о его жизни в Сибири, о работе, о детях (у Марка детей не было). Оказалось, что у них одинаковый вкус в музыке, что они оба любят тишину и дождь, и что оба всю жизнь прожили не так, как хотели.
— Знаешь, Варь, — сказал как-то Марк, когда они сидели на крыльце под шум дождя. — Я ведь тогда, на танцах, не соврал. Ты действительно затмила солнце. И луну. Всю жизнь потом, глядя на других женщин, я вспоминал тебя. Твою улыбку, твой смех. И думал: дурак, чего ты испугался?
— Может, так и надо было, — ответила Варя. — Может, если бы ты тогда не струсил, мы бы тоже не сошлись. Помолодые были, глупые.
— А теперь? — он повернулся к ней. — Теперь не глупые?
Варя посмотрела на него. На его морщины, на его седые волосы, на его усталые, но такие живые, молодые глаза. И вдруг почувствовала то, что не чувствовала никогда в жизни. Спокойствие. Тишину. Родство.
— Теперь не глупые, — прошептала она.
Марк взял её за руку. Ладонь у него была сухая, теплая, сильная.
— Оставайся, Варя, — попросил он. — Навсегда. Не как работница. Как жена. Как… как я тогда хотел.
Она не ответила. Только положила голову ему на плечо, и они долго сидели молча, слушая дождь.
Наступила поздняя осень. Рябина в саду стала темно-бордовой, горькой от первых заморозков. Варя собирала её гроздьями, чтобы сварить желе — терпкое, кисло-сладкое, как сама жизнь.
Они с Марком перебрали все ягоды, пересыпали сахаром. Руки у обоих пахли осенью и рябиновой горечью.
— Помнишь, ты мне тогда веточку подарил? — спросила Варя. — В клубе.
— Помню, — кивнул Марк. — Думал, поэтично будет. Сопливый был.
— Красиво, — улыбнулась Варя. — Я её засушила. В книжку положила. До сих пор хранится где-то.
— А зачем хранишь? — удивился Марк.
— Не знаю. Наверное, ждала чего-то.
Марк посмотрел на неё долгим, понимающим взглядом.
— Дождалась?
— Кажется, да, — тихо ответила Варя.
Она сидела за столом, перебирала ягоды, и на душе у неё было тепло и светло. Впервые в жизни она никуда не спешила. Впервые в жизни она не тащила на себе груз чужих проблем. Впервые в жизни рядом с ней был мужчина, который не брал, а давал. Дал ей дом, дал ей покой, дал ей себя.
— А Глеб твой где теперь? — спросил Марк, помешивая в кастрюле будущее желе.
— А Глеб… — Варя задумалась. — Глеб, говорят, развелся со своей искусствоведшей. Живёт один, в той же квартире. Пашка звонил, рассказывал. Говорит, старый, больной, никому не нужный.
— Жалко?
Варя помолчала.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Не жалко. Он сам выбрал. Я ему всю жизнь отдала, а он взял и выбросил, как ненужную вещь. Значит, не любил. А без любви — что жалеть?
— А меня полюбишь? — вдруг спросил Марк.
Варя подняла на него глаза. Рябиновые блики от банок с ягодами играли на её лице, делая его моложе и румянее.
— А я тебя, Марк Иволгин, кажется, ещё тогда, в клубе, полюбила, — призналась она. — Только ты меня сам к другому отправил. А теперь уж не отправляй.
— Не отправлю, — пообещал он, обнимая её за плечи. — Теперь уже никуда не отправлю.
Прошла зима. Весной они расписались в местном сельсовете. Свадьбы не играли — зачем? Просто поставили подписи и пошли домой, пешком через лес, по первой молодой травке.
Варя шла, держа Марка под руку, и чувствовала себя девчонкой. Ей казалось, что жизнь только начинается. Что всё самое главное — впереди.
Осенью к ним в гости приехал Пашка с женой и маленькой дочкой. Девочка была похожа на Варю — такая же крепенькая, с серыми глазами и пухлыми щечками.
— Бабушка, а почему у вас так много рябины? — спросила она, глядя на деревья, усыпанные оранжевыми гроздьями.
— Это, внученька, наше счастье, — ответила Варя. — Горькое сначала, а потом сладкое. Как желе.
Они сидели все вместе за большим столом, пили чай с рябиновым вареньем, и Варя думала о том, что всё в этой жизни не случайно. Что если бы не та давняя осень, не тот дурацкий щелбан, не та больничная палата, не те годы тяжелой работы и одиночества — не было бы и этого вечера. Этого стола. Этой семьи. Этого, наконец обретенного, счастья.
Она посмотрела на Марка. Он держал на руках внучку и что-то рассказывал ей про гитару, про студенческие годы. Глаза у него блестели.
— Марк, — тихо позвала Варя.
Он обернулся.
— А помнишь, ты мне тогда веточку подарил? — улыбнулась она.
— Помню, — улыбнулся он в ответ.
— Спасибо.
— За что?
— За всё, — она показала рукой на дом, на сад, на внучку, на Пашку, на накрытый стол. — За эту осень. За то, что дождался.
Марк подошел к ней, обнял за плечи и поцеловал в висок.
— Это ты меня дождалась, Варвара. Я всю жизнь к тебе шел. Сам не зная того.
За окном шуршала листвой новая осень, пахло дымком из печной трубы и горьковатой рябиной. А в доме было тепло и светло от любви, которая, оказывается, может прийти в любом возрасте. Главное — вовремя открыть дверь.
И Варя её открыла.
Эпилог
Они прожили вместе ещё пятнадцать лет. Тихих, счастливых, наполненных друг другом. Марк научил Варю играть на гитаре, а она научила его печь настоящий деревенский хлеб.
Похоронила она его ранней осенью, когда рябина только начинала краснеть. Сидела на скамейке у свежей могилы, смотрела на дальний лес и думала о том, что смерть — это не конец. Это просто ещё одна осень. За ней придёт зима, потом весна, а потом снова лето. И снова зацветут цветы, и снова созреют ягоды.
Она прожила после него ещё десять лет. Переехала обратно в город, к Пашке, помогала растить правнуков. Но каждую осень, как только начинала краснеть рябина, она садилась в электричку и ехала в тот дом. Садилась на крыльцо и сидела часами, глядя на деревья.
А перед смертью, уже совсем старенькая и слабая, она попросила Пашку:
— Сынок, принеси мне рябиновой веточки. С того дерева, что у крыльца.
Павел принес. Варя взяла гроздь в сморщенные, натруженные руки, поднесла к лицу и закрыла глаза.
— Спасибо, Марк, — прошептала она. — За всё спасибо.
И заснула навсегда.
Её похоронили рядом с ним, на деревенском кладбище, под той самой рябиной. И теперь две могилы, два холмика, всегда были усыпаны алыми ягодами. Горькими. Но такими сладкими, если знать, как их приготовить.
