НОЧНОЙ КОШМАР В ТАЙГЕ: Дочь вернулась домой на рассвете, её рубаха была разодрана в клочья, а в глазах застыл ужас. Она рассказала, что её спас от гигантского медведя страшный лохматый бродяга, без ружья бросившийся на зверя. Но когда мать нашла его в лесной избушке и вгляделась в его лицо — правда оказалась страшнее любой таёжной легенды
За окнами уже который час висела душная июльская ночь, пропахшая полынью и парным молоком. В доме Федосьи Ильиничны, что стоял на самом отшибе деревни Ключи, горела одна-единственная керосиновая лампа. Свет выхватывал из темноты морщинистые руки хозяйки, сновавшие с ухватом у печи, да испуганное лицо дочери, Пелагеи, сидевшей на лавке.
— Сколь разов тебе говорила, Поля, не шлындай одна в Сонь-гору? — голос Федосьи звучал глухо, с той особой, нажитой годами тревогой, которая въедается в душу деревенской женщины глубже любой хвори. — Там не токмо медведь — там леший душу кружит. Намедни до полуночи глаз не сомкнула, всё чудилось: аукает кто…
— Да не одна я, теть Феня, — вступилась было за подругу сидевшая тут же круглолицая Дарья, но осеклась под тяжелым взглядом.
— Молчи, Дашка, не за тебя сердце болит. — Федосья поставила на стол крынку с топленым молоком. — Ну и где ж ты была, ягода моя лесная?
Пелагея, девка статная, двадцати двух годов от роду, с тяжелой русой косой и быстрыми серыми глазами, улыбнулась той особой улыбкой, которая всегда обезоруживала мать.
— Да за Гремячим логом, мам. Там брусники — тьма-тьмущая! Крупная, сахарная, прямо на глазах тает. Мы с девчатами три туеска набрали. Погляди, какую принесла.
Она пододвинула к матери берестяной короб, полный темно-рубиновых ягод. Федосья глянула на дар тайги, и суровые складки на её лице чуть разгладились. Ягода и впрямь была на диво — чистая, крупная, одна к одной. Из такой и варенье выйдет — царское, да и на продажу свезти можно в район, к автобусной остановке, где городские дачники отираются. Подспорье к пенсии.
Федосья Ильинична жила, словно законсервированная в другой эпохе. На дворе стоял 1970-й год, люди уже вон по телевизору передачи про космос смотрели, а для неё время будто остановилось где-то в сорок пятом, когда в дом пришли сразу две похоронки: на мужа, Степана, и на старшего сына, Егорушку. Оба сгинули на фронтах Великой Отечественной, и свет для молодой тогда еще бабы померк.
А потом, году в пятьдесят первом, стала Федосья наливаться соком, будто та же брусника. Ходит по деревне, а бока округлились, походка стала плавной, тяжелой. Бабы на лавочках глаза проглядели, языки сточили.
— Глянь-ко на Ильиничну, — шептала Агафья, местная сплетница, своей неизменной собеседнице Клавдии. — Не иначе как дитё нажила. А годов-то ей? Сорок седьмой, поди, пошел?
— Ну, у бабки Семенихи вон в пятьдесят дочка родилась, — степенно отвечала Клавдия, перебирая семечки. — Только от кого? К ей же мужики не ходят, живёт, как сыч в дупле.
— А может, леший обласкал? — хихикала Агафья. — Вон она в тайгу-то как на работу ходит. Где набродится, там и набродит.
Слухи ползли, змеились, но Федосья была как кремень. На расспросы — ни намека, ни вздоха. Молчит, и всё тут. И правда, никто не видел возле её дома чужих мужиков. Жила она праведно, по-старообрядчески строго, иконы в красном углу чищены, половики самотканые выбиты.
А потом родилась Поля. Крепкая, горластая девчонка, с той же русой косой и цепким, живым взглядом. Вынянчила её Федосья, вырастила под своим крылом, как последнюю радость. Но страх потерять дитя не отпускал ни на минуту. На стене в горнице, под вышитым рушником, висели две фотографии: мужа Степана, молодого, усатого, и сына Егорки, девятнадцатилетнего мальчишки, снятого перед самой отправкой на фронт. Для Федосьи они были живые, её заступники. А теперь заступницей должна была быть она сама.
— И всё одно, Поля, — уже мягче добавила Федосья, присаживаясь к столу. — Обещай мне: без надобности дальше Гремячего лога — ни ногой. Чует мое сердце недоброе.
Поля только кивнула, отводя глаза.
Прошла ещё неделя. Утро выдалось на удивление тихим и ласковым. Солнце золотило верхушки сосен, роса сверкала на траве алмазной россыпью. Поля с Дарьей, улучив момент, пока Федосья хлопотала по хозяйству, снова убежали в лес. Мать, спохватившись, только всплеснула руками: «Ужо я тебе задам, бесстыдница!» — но сердце её привычно сжалось в тугой узел.
День тянулся медленно. Федосья переделала всю работу: вычистила хлев, подоила Зорьку, прополола грядки с луком. Но работа не шла впрок. Мысли то и дело возвращались к мужу и сыну. Про Степана всё было ясно — пришло извещение, похоронили его в братской могиле где-то подо Ржевом. А вот Егорка… сначала пришла бумага «пропал без вести». И жила Федосья этой надеждой целых пять лет. Казалось, вот сейчас скрипнет калитка, и войдет он, худой, обветренный, скажет: «Прости, мама, задержался». А потом, уже в пятидесятом, пришло другое письмо — от однополчанина. Писал, что видел, как Егорка упал, сраженный осколком, в последней отчаянной атаке под Кёнигсбергом. И надежда умерла. Но тоска осталась навсегда.
К обеду, когда солнце достигло зенита, калитка с шумом распахнулась. Вбежала Поля. Лицо её, обычно румяное, было белее мела. Рубаха на плече разодрана в клочья, в волосах — сухая хвоя и паутина. Дарья, забежавшая следом, тряслась мелкой дрожью.
Федосья, увидев их, молча опустилась на лавку, чувствуя, как немеют ноги.
— Мамонька! — выдохнула Поля, кидаясь к матери. — Медведь! Огромадный, стервец! Вышел из малинника, аккурат на нашу поляну. Мы как завизжим, врассыпную! А я… я запнулась за корягу, упала… он на меня прёт, рычит, слюной брызжет… Думала, крышка мне, съест, окаянный…
— Господи помилуй… — прошептала Федосья, хватая дочь за руки. — Как же ты спаслась-то, девонька?
— А тут мужик какой-то откель ни возьмись… — вступила в разговор пришедшая в себя Дарья. — Страшный такой, лохматый, бородатый, в рванье всяком. Выскочил из кустов, заорал диким голосом, да как начал палкой на медведя махать!
— Он на себя зверя отвёл, — прошептала Поля. — Крикнул мне: «Беги, дура!» Я и побежала. Девчат догнала. Уж потом, когда отдышались, председателю рассказали. Он охотников обещал собрать, медведя того завалить. А тот мужик… он ведь без ружья остался, мам. Растерзает его медведь-то…
Федосья слушала дочь, и сердце её колотилось где-то у горла. Лохматый, грязный, без ружья… Некстати вспомнились ей слова деда Макара, который ещё по весне говорил, что поселился в тайге, за Сонь-горой, какой-то чудной мужик. Живет бобылем, то ли серу гонит, то ли охотится петлями. Мужики с лесопилки видели его у них, работал неделю, а потом пропал. Молчаливый, диковатый, ни с кем не общался. Мало ли в тайге народу оседает? Кто от войны прячется, кто от власти, кто от себя самого.
Всю ночь Федосья не сомкнула глаз. Ворочалась с боку на бок, прислушивалась к дыханию Поленьки. Мысли путались, как старая пряжа. То представляла она того безвестного мужика, что кинулся на медведя, спасая её кровиночку. Жив ли? Истек кровью, поди, в своей избушке. А то вдруг всплывало другое, давнее, почти забытое лицо. Молодое, нахальное, с бедовыми глазами. И сердце заходилось в сладкой и горькой истоме, от которой она отвыкла за долгие годы одиночества.
Наутро, едва продрала глаза, Федосья поднялась. Быстро управилась с делами, наказала Поле сидеть дома и носа на улицу не казать.
— Ты куда, мам? — удивилась дочь, заметив, что мать одевается по-выходному, хоть и в старенькое.
— В район надоть, Поля, — не глядя на неё, ответила Федосья. — В сберкассу сходить, пенсию получить, да крупки какой купить. Ты тут без меня не балуй.
Она соврала. Ни в какой район она не собиралась. Перемахнув через огороды, задами, минуя любопытные соседские окна, Федосья решительно зашагала в сторону леса. Ноги сами несли её напрямик через молодые сосняки и замшелые валуны, через лога и клюквенные болотца — прямиком к Сонь-горе. Медведя она не боялась. Не того страха боялась она, что в лесу.
Избушку, прилепившуюся к скале под высокой лиственницей, она нашла быстро. Будто кто за руку вел. Стояла она старая, почерневшая от времени, с крохотным оконцем, затянутым бычьим пузырем. Дверь была приоткрыта. Федосья перекрестилась, толкнула её.
В полумраке пахло застарелой гарью, сухой травой и еще чем-то кислым, тревожным. На лежанке, застеленной старой овчиной, лежал человек. Федосья шагнула ближе, вглядываясь. Лицо его, иссеченное глубокими морщинами, заросшее черной с проседью щетиной, было страшно бледно. Глаза закрыты, на лбу испарина. Рваная рубаха на груди пропиталась кровью, сквозь прорехи виднелись страшные багровые раны — следы медвежьих когтей.
Сердце её пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как птица в силках. Она опустилась на колени рядом с лежанкой, боясь дотронуться. Человек открыл глаза. Мутный, горячечный взгляд долго блуждал по её лицу, а потом вдруг прояснился, стал осмысленным.
— Феня… — прохрипел он. Голос был сорванный, чужой, но в одном этом слове ей почудилось что-то до боли родное, из другой жизни. — Феня, ты… живая… пришла…
— Господь с тобой, мил человек, — прошептала она, склоняясь ниже. — Откель ты знашь-то меня?
— Узнал… сразу… — он попытался приподняться и застонал от боли. — Ждал… думал с весны… вот придет… всё расскажу…
— Кто ты, родимый? — Федосья уже скидывала с плеч узелок, доставая чистое полотенце и сушеную траву. — Ты это Полю мою спас? От медведя отвёл?
— Жива… девка-то? — в глазах его мелькнула тревога.
— Жива, жива, слава тебе Господи. Ты лежи, не шевелись. Печку надо истопить, воды согреть, раны твои промыть, а то заражение пойдет. А лучше бы к доктору тебя, в районную больницу…
— Не надо доктора, Феня. — Он перехватил её руку своей, горячей и сухой, как головешка. — Посиди со мной. Помереть дай по-человечески. Неужто и впрямь не признала?
Федосья вгляделась в его изможденное лицо, пытаясь сквозь бороду, морщины и страдание разглядеть того, кто мог бы так её назвать. И вдруг — озарение. Точно молния ударила.
— Прохор? — выдохнула она, и руки её бессильно упали на колени. — Прохор Кузьмич?… Ты ли?
Он слабо кивнул, и в уголках его глаз блеснула слеза.
— Прохор… — повторила Федосья, качая головой. — А я-то думала… всё Егора, сынка своего, встретить надеялась… Всё чудилось, что жив он, затаился где… Ан нет. Господь мне тебя послал.
Время для них обоих словно остановилось. Для неё, Федосьи Ильиничны, вдовы и матери погибшего солдата. И для него, Прохора, отщепенца, бродяги, невесть как очутившегося в этой глухой таёжной избушке.
— Прости меня, Феня, — заговорил он, с трудом ворочая языком. — Грех на мне великий. Помнишь, как приезжали мы тогда из района, летом пятидесятого? Молодой я был, глупый, пьяный… Помогал вашему колхозу сено скирдовать. И увидел тебя… вдовую, одинокую… Ох, и полез я к тебе тогда, у скирды-то… Нахально полез, чуть не силком… А ты не закричала, не позвала никого… прости меня, окаянного…
Федосья молчала, комкая в пальцах край платка. Щеки её залил неровный румянец.
— Нет, Прохор, не вини себя, — тихо ответила она, наконец. — Молода я тогда была… ты на Степана моего покойного смахивал, статью да повадкой. Защемило сердечко, вот и дала слабину. И не силой ты меня брал, сама я… не упиралась. Так что вина тут не твоя, а наша общая.
— Не говори так, Феня… — простонал он. — Я мужик, я и ответ держать должен. А я… сдрейфил тогда. Наутро уехал и глаз не казал. А осенью забрали меня. За кражу со склада. Срок дали небольшой, но с тех пор и покатилась моя жизня под откос. Как ком снежный: вышел, опять украл, опять сел. То за хулиганку, то за драку. Души не губил, нет. Только свою. И сейчас… тоже ведь беглый я, Феня. Заступился за парня одного в районе, его били, я ввязался, а меня же и засудят. Вот и ушёл в тайгу. Знал, что здесь, на Сонь-горе, отсидеться можно.
— Погоди, Прохор, — перебила его Федосья, решительно вставая. — Дай я раны-то твои перевяжу, а после уж и покаешься. Не дам я тебе тут помирать.
Она хлопотала у печки, грела воду, рвала на полосы чистое бельё. Прохор смотрел на неё, и в лице его сквозь боль проступало умиротворение, какого он не знал годами.
— Я ведь, как весной увидел её… Полю твою… — заговорил он снова. — В огород к тебе ночью забрёл, хлеба хотел попросить, да не решился. А она вышла на крыльцо, светлая такая, в белой косынке… Глянул я и обомлел: вылитая моя мать, царство ей небесное, в молодости. Тут-то меня и осенило. Догадался я, Прохор. Что дочка-то твоя — моя она. Моя кровь.
— Твоя, Прохор, — твердо сказала Федосья, присаживаясь рядом. — Алька — Поля то есть — твоя дочь.
— Алька… — он улыбнулся впервые за всё время. — Я и названия-то её не знал… Алька… доченька…
Он протянул руку, коснулся руки Федосьи. Она не отняла. Так они и сидели молча, среди полумрака и запустения. Двое немолодых людей, которых жизнь развела на долгие годы и свела снова при самых страшных обстоятельствах.
Федосья понимала, что Прохору нужна помощь, и срочная. Медвежьи когти порвали ему не только кожу, но и, видимо, задели внутренности. Раны гноились, его лихорадило. Оставить его здесь умирать она не могла.
— Слушай меня, Прохор, — сказала она, вставая. — Я пойду в деревню. Найду деда Макара, он у нас конём правит. Скажу, брат двоюродный приехал, захворал. Мужики помогут тебя перенести. А там видно будет. Не дам я тебе пропадать.
— Не надо, Феня. — Он закашлялся. — Не хочу я в тюрьму. Лучше смерть здесь, в тайге.
— А о дочери ты подумал? — жестко спросила она. — Она теперь знать будет, что отец у нее был. И что ты жизнью своей ради неё рискнул. Не смей помирать, Прохор.
Она ушла, оставив ему воды и наказав ждать. Вернулась уже к вечеру с дедом Макаром и двумя мужиками, Ермолаевым и Силиным. Те, хоть и удивились, но лишних вопросов задавать не стали. Федосья Ильинична в деревне пользовалась уважением, зря болтать не будет. Прохора, осторожно уложив на телегу, привезли в дом к Федосье.
Поля, увидев того самого страшного мужика из леса, которого она запомнила как своего спасителя, сначала испугалась, но потом, заметив, как мать хлопочет вокруг него, с каким-то незнакомым, почти нежным выражением лица, успокоилась и тоже стала помогать.
Дед Макар, старый фельдшер на пенсии, осмотрев раны, только крякнул и покачал головой. Раны были глубокие, гнойные, начиналось заражение крови. Он сделал укол, чем мог, обработал раны и посоветовал везти в район, в больницу.
Но Прохор и слушать не хотел. «Дед, не губи. В больнице менты сразу узнают, сдам я там концы. Дай здесь помереть».
Так и оставили. Федосья уступила ему свою кровать, сама постелила на сундуке. Всю ночь она просидела рядом, меняла компрессы, поила отварами. Поля спала чутко, прислушиваясь к звукам из горницы. Утром пришли охотники, отец и сын, Игнатьевы. Старший, Матвей, доложил: медведя выследили, прогнали далеко в тайгу, больше не сунется. Младший, Егор, ровесник Поли, кряжистый, светлоглазый парень, всё поглядывал на неё, и во взгляде его было что-то большее, чем простое любопытство. Федосья, даже сквозь свою тревогу, это заметила.
Матвей Игнатьев ушел, а Егор задержался, помогая по хозяйству: нарубил дров, наносил воды. Поля вышла с ним во двор, и они долго о чем-то говорили, стоя у калитки.
А Прохору становилось всё хуже. К вечеру он впал в забытьё. Федосья поняла: уходит. Она подсела к нему, взяла за руку. Он открыл глаза, и взгляд его был ясен.
— Феня… — прошептал он. — Алька… доченька моя… спасибо тебе за неё. И за то, что простила… и что не отвергла… позови её…
Федосья кликнула Полю. Та вошла, испуганно глядя на умирающего.
— Подойди, дочка, — тихо сказала мать. — Это… это отец твой родной. Прохор.
Поля замерла на пороге, но потом шагнула ближе. Прохор смотрел на неё, и на измученном лице его расцветала слабая, счастливая улыбка.
— Красавица… — выдохнул он. — Вся в мать… и в мою маму… Прости меня, дочка, что не было меня… Спасибо, что жива…
Он протянул руку, коснулся её ладони. Поля, шмыгнув носом, сжала его пальцы.
— Прощайте… живите долго и счастливо… — прошептал Прохор, закрывая глаза.
Умер он тихо, под утро. Федосья сама закрыла ему глаза и сложила руки на груди.
Похоронили Прохора на деревенском кладбище, за оградой, но с почестями. Дед Макар сколотил простой крест, бабы спели «Со святыми упокой». Полина не плакала — она стояла, бледная, и словно никак не могла осознать, что этот безвестный лесной человек, спасший ей жизнь, был её отцом.
А жизнь потекла дальше. Скрывать тайну Полю было незачем. Федосья рассказала дочери всё, как было. Не сразу, не в день похорон, а спустя неделю, когда улеглась первая боль. Рассказала про тот далекий день у скирды, про свою вдовью слабость, про то, что никогда не винила Прохора, а только Бога благодарила за дочь. Поля слушала молча, а потом обняла мать.
— Ты у меня самая лучшая, мама, — сказала она. — И отец у меня был, хоть и не знал он меня. Зато он меня спас.
Через год Поля вышла замуж за Егора Игнатьева. Свадьбу играли всей деревней. Федосья, глядя на счастливое лицо дочери и на серьезного, надежного зятя, радовалась и грустила одновременно. Вспоминала Степана, Егорку, и теперь вот Прохора.
Теперь, когда Поля с Егором уходили в тайгу — на охоту или по ягоду — они ходили только вместе. И всегда, проходя мимо той самой поляны за Гремячим логом, Поля останавливалась и смотрела в сторону Сонь-горы. Там, под старой лиственницей, где когда-то стояла избушка её отца, теперь никто не жил. Только ветер шумел в кронах, да птицы перекликались.
А в доме Федосьи, в горнице, под вышитым рушником, рядом с пожелтевшими фотографиями мужа и сына, появилась еще одна. Маленькая, любительская, снятая «Полароидом» у приезжих геологов. На ней были сняты все вместе: Федосья, Поля, Егор и, на заднем плане, дед Макар. И Федосья часто, глядя на эти лица, думала о том, что жизнь, какая бы она ни была горькая, всё равно продолжается. И что в этой жизни есть место не только потерям, но и обретениям. Даже таким запоздалым, как встреча с Прохором, подарившим ей не только дочь, но и, в конце концов, покой в душе.
Шумит тайга за околицей, шепчет свои вековые сказки. И в этом шуме Федосье Ильиничне теперь слышится не только тоска по ушедшим, но и обещание новой, долгой и счастливой жизни для её Поленьки и её будущих внуков. Так оно и будет. Потому что любовь сильнее смерти. Потому что пока жива память — жива и душа. А пока душа жива, у жизни всегда есть продолжение.
