Запах черёмухи ударил в голову сильнее вина. Клавдия Матвеевна замерла на автобусной остановке, прижимая к груди авоську с сардельками для покойного мужа. Она ещё не знала, что через минуту огромный лохматый пёс с человеческими глазами подойдёт к ней вплотную — и старая цыганка Рада, сверкнув золотой фиксой, прошепчет вслед: «Беги, дурак, это твоя судьба!» То, что случилось дальше, заставило плакать даже водителя рейсового автобуса
Раннее утро окрашивало небо над городом Златогорском в цвет несвежей селёдки — серо-сизый, с прожилками алого. Воздух, густой и влажный, стоял колом. У мусорных контейнеров, похожих на замёрзших зелёных жаб, лед нарос буграми — наследие ночной оттепели, сменившейся внезапным морозом.
Тяжёлый пёс, которого люди когда-то звали Полканом, ступал по насту осторожно, но подкорка всё равно предательски хрустела. Его шерсть, свалявшаяся в колтуны, казалась бурой от грязи и городской копоти, хотя когда-то была угольно-чёрной. Он нёс своё большое тело вдоль рыночных рядов, не обращая внимания на железный скрежет откатываемых ставней и сонную брань продавцов. Цель у него была одна — баки.
Он уже уловил носом кисловатый запах просроченной тушёнки, смешанный с гнильём картофеля, как вдруг внимание его переключилось на иное. Из-за угла хлебного павильона, колыхаясь, словно огромный чёрный шар в юбке, выплыла цыганка Рада. Высокая, худая до костлявости, с золотыми фиксами, вспыхивающими при улыбке, она была полной противоположностью той дородной женщине, какой её видели когда-то. Время высушило её тело, но не погасило огня в раскосых глазах.
Рада остановилась, наблюдая за псом. Она знала этот лёд. Знала, что будет. Передние лапы Полкана резко поехали вперёд. Он тяжёлым кульком рухнул на бок, попытался встать, но лапы скользили, царапая ледяную корку с тихим, жалобным скрежетом. Он заскулил — не от боли, от унижения.
— Семён, гляди! Цирк приехал! — раздался визгливый смех.
Подросток в ярко-зелёной синтетической куртке ткнул пальцем в сторону барахтающегося пса. Двое его приятелей загоготали, но смех застрял у них в глотках, когда вперёд шагнул высокий парень, Пашка Ветров. Пашка был старше, серьёзнее. Он смотрел на пса не с насмешкой, а с какой-то тягучей, недетской тоской.
— Рот закрой, Семён, — тихо, но веско сказал Пашка. — Над тем, что само упало, только шакалы смеются. Может, он сердце надорвал, пока по вашему же дерьму бегал? Может, он старый? Может, он войну помнит? Ты его спросил?
Семён поперхнулся воздухом и обиженно засопел, пряча глаза.
Тем временем Полкан, наконец, уцепился когтями за стёртый асфальт, выглядывающий из-подо льда, и поднялся. Он отряхнулся, тучей брызг окатив пространство, и побрёл к бакам. Обнюхав пакеты, он встал на задние лапы, упёршись передними в край бака. Ноздри его затрепетали. Пусто. Только жирная плёнка на внутренних стенках. Разочарование тяжёлым грузом осело в желудке, и без того пустом.
Свист. Короткий, резкий, как удар хлыста. Рада манила его согнутым пальцем. Полкан колебался лишь секунду. Что-то в этой иссушенной ветром женщине было ему ближе, чем сытые, брезгливые лица прохожих. Он осторожно, по-пластунски, пересёк пустую дорогу.
— Эх ты, горе луковое, — голос у Рады оказался низким, грудным, с хрипотцой. — Вижу, не евший? Глаза-то волчьи, а сам на диване, поди, рос. — Она потрепала его по загривку, не брезгуя колтунами. — Жди тут. Не рыпайся.
Рада скользнула в дверь магазина «Продукты», не как обычный покупатель, а как хозяйка — уверенно, властно. Вернулась она через пять минут с двумя банками дешёвых консервов «Дружок».
— На, лопай. Сама знаю, что дрянь, но для такой холеры, как мы с тобой, и это пир. — Она ловко вскрыла банку ножом, который носила в рукаве, и вывалила содержимое на картонку. — Зимой народ жадный, гадать не ходят. Своих ртов четверо, сама понимаешь.
Полкан не понимал слов, но понимал интонацию — виноватую, тёплую. Он в три минуты умёл мясную массу и поднял на Раду глаза. Чёрные, как смоль, бездонные, с золотистыми крапинками.
— Ох, Полкан, — покачала головой цыганка, впервые назвав его настоящим именем, словно прочитав в глазах. — Душа в тебе человечья плачет. И не пристроиться тебе никуда. Мы-то, цыгане, вечные изгои, а ты? Ты царь без трона.
Она погладила его ещё раз и, подобрав длинную юбку, уплыла по своим делам, оставив после себя запах дыма, какой-то острой пряности и горькой полыни.
А Полкан смотрел ей вслед и видел другое. Видел он деревянный дом с резными наличниками, покосившееся крыльцо и деда Макара. Макар Ильич, сухой, жилистый старик с прокуренными усами, всегда сидел на этом крыльце с кружкой чая. «Полкаша, брат, иди сюда, погрей старика», — звал он, и пёс, радостно взвизгивая, укладывал тяжёлую голову ему на колени. Он помнил запах махорки, машинного масла и свежего хлеба, который дед всегда привозил из города. Помнил, как Макар Ильич смеялся — сухо, будто кашлял: «Хе, хе, хе». Этот звук был для Полкана дороже любого лакомства.
Теперь от дома осталась лишь облупленная коробка с заколоченными окнами на окраине. Дед Митя… пропал. Ушёл однажды утром в город и не вернулся. Полкан ждал его три дня, не ел, не пил, потом соседи спровадили его палками, сказав, что «старик, мол, того, преставился, а пёс теперь без надобности, бешеный небось».
Сейчас Полкан медленно побрёл прочь от рынка, в сторону пустырей. Он проходил мимо того самого дома. Серый, с выбитыми стёклами первого этажа, он сиротливо жалея к забору. Полкан остановился, постоял минуту, глядя на заколоченную дверь, и пошёл дальше. Прошлое захлопнулось навсегда.
Путь его лежал к окраине, где среди гаражей и свалок высился остов заброшенного общежития текстильной фабрики. Тёмные провалы окон, обвалившаяся лестница, вой ветра в пустых коридорах — вот его нынешний дворец. Он забрался в свою нору — бывшую кладовку на первом этаже, где было полно битого кирпича и тряпья, но сухо и не продувалось.
— Миу… Миу… — тоненько, еле слышно донеслось снаружи.
Полкан высунул морду. У входа, на куче смерзшегося мусора, сидел крохотный комок серого пуха. Котёнок, весь вздыбленный от страха и холода, смотрел на пса огромными от ужаса глазами, но продолжал звать, потому что звать больше было некого. Полкан фыркнул, отвернулся и залез обратно.
Котёнок звал ещё долго. Потом затих. Мороз крепчал, и сумерки сожрали остатки серого дня. Полкан уже начал проваливаться в беспокойную дрёму, как вдруг почувствовал слабое шевеление под боком. Котёнок, обезумев от холода, проскользнул в кладовку и со всем отчаянием маленького тельца зарывался в густую, тёплую шерсть пса. Полкан дёрнулся было, но замер. Потом, осторожно, он носом подвинул дрожащий комок ближе к своему животу, прикрыв его лапой. Котёнок затих, только слабое, прерывистое дыхание выдавало его жизнь.
В эту ночь Полкан не спал. Он слушал, как бьётся крошечное сердце у его груди.
Часть вторая. Весенний обман
Весна пришла внезапно, как вор. В один день небо стало высоким и синим, а с крыш потекли такие звонкие ручьи, что голова шла кругом. Снег осел, почернел, обнажив прошлогоднюю траву и мусор.
Полкан лежал на солнечном припёке на куче битого кирпича, напоминая старого, уставшего льва. Его шерсть, вылитая за зиму котёнком (который теперь, окрепший и нахальный, сидел у него на спине и умывался), лоснилась на солнце.
— Папа! Смотри! Это же тот самый пёс, ну тот, с фотографии в интернете, про бездомных животных! — звонкий мальчишеский голос разрезал весеннюю тишину.
К развалюхе подошёл мальчик лет десяти, Никита, в модном ярко-синем пуховике, и его отец Олег — мужчина с лицом уставшего менеджера, в дорогом пальто.
— Никит, ну какой пёс? — Олег поморщился. — Грязный, лохматый, неизвестно, чем болеет.
— Но ты обещал! На день рождения! Любое животное! Я хочу этого!
— Никита, это не животное, это целый конь. Ему место в будке, а не в доме.
— Но он красивый! — не унимался мальчик. — Эй, пёсик, иди сюда!
Полкан лениво повёл ухом, даже не открывая глаз. Котёнок спрыгнул со спины и начал тереться о ноги отца. Олег оживился. Вот оно, решение!
— Никита! Смотри, котёнок! Какой пушистенький! Давай его возьмём? Он маленький, ручной, привыкнет к лотку. А пёс… ну пёс и пёс, проживёт и так.
В глазах Никиты зажглась искра сомнения, но котёнок, словно понимая, замурлыкал и полез к нему на руки. Детское сердце дрогнуло.
— Ну… ладно, — протянул Никита, забирая котёнка. — Пошли, малыш.
Они ушли. Полкан открыл глаза и долго смотрел им вслед. Котёнок, которого он согрел своим теплом зимой, уходил в новую жизнь. Полкан не чувствовал обиды. Только усталость. И одиночество.
Часть третья. Запах черёмухи
Клавдия Матвеевна, сухонькая старушка с живыми, светлыми глазами, сидела на лавочке автобусной остановки на окраине Златогорска. Рядом стояла её тяжелая сумка-«авоська», доверху набитая трёхлитровыми банками с молоком, сметаной и творогом. Три раза в неделю зять довозил её до города на стареньком «уазике», а обратно она добиралась сама — рейсовым автобусом до деревни Глубокое.
Солнце припекало уже по-летнему. Клавдия Матвеевна сняла платок и подставила лицо лучам. Воздух был густой, влажный, и вдруг ветер донёс до неё ни с чем не сравнимый запах — душный, сладкий, пьянящий. Цвела черёмуха. Где-то за дорогой, в палисаднике, огромный куст стоял весь в белом кипении.
Сердце женщины дрогнуло, провалилось куда-то вглубь, в самое детство.
— Люда, доченька, беги домой, черёмуха зацвела! — голос матери, молодой, звонкий, всплыл из колодца памяти. Мама стояла на крыльце, вытирая руки о фартук, и улыбалась. От неё пахло хлебом и тем самым черёмуховым одеколоном, который она берегла для Пасхи.
Клавдия Матвеевна зажмурилась, чтобы не заплакать. Господи, мамочка… Сколько лет прошло, а всё болит. Она открыла глаза, прогоняя наваждение, и вздрогнула. Прямо перед ней, в трёх шагах, стоял огромный лохматый пёс. Он смотрел на неё в упор, не мигая.
— Батюшки! — охнула Клавдия Матвеевна и перекрестилась. — Откуда ты взялся, страхоидола?
Она вжалась в спинку лавки. Пёс не рычал, не скалился, он просто стоял и смотрел. И взгляд этот был… человечий. Умный, грустный, выматывающий.
— Голодный, поди, — прошептала она, успокаиваясь. — Ну, погоди, сейчас.
Она порылась в сумке, достала две домашние сардельки, ещё тёплые, и кинула псу. Тот поймал одну на лету, проглотил, не жуя, вторую — так же.
— Ишь ты, ловкий какой, — улыбнулась Клавдия Матвеевна. — Всё, больше нету. Это деду моему, Макару, гостинец. Он у меня сардельки уважает. Царствие ему небесное.
— Гав! — коротко, резко, тревожно гавкнул пёс.
Женщина вздрогнула. Пёс сделал шаг вперёд. Его глаза горели.
— Макар, говорю, Макар Ильич, муж мой покойный, — зачем-то повторила она дрожащим голосом. — Любил сардельки…
— Гав! Гав!
Пёс подошёл вплотную. Клавдия Матвеевна, сама не зная зачем, протянула сухую, морщинистую руку и положила ему на голову. Пёс благодарно прильнул к её ладони, закрыл глаза. И тут её словно током ударило.
— Макар? — тихо позвала она. — Макар Ильич? Ты, что ли?
Пёс вздрогнул. Его глаза распахнулись, и в них плеснулось столько боли, надежды и узнавания, что у Клавдии Матвеевны подкосились ноги.
— Макар! Макар! — зашептала она, гладя его по лохматой морде, по ушам, по шее. — Мальчик ты мой! Как же так? Как же ты? А я-то думала, ты сгинул, когда дед… когда деда не стало. Ты ж его пёс! Ты ж Полкан! Ты ж моего Макара пёс! Господи, чудо-то какое!
Она достала остатки сарделек, выложила перед ним. Полкан съел, не сводя с неё глаз. Он не понимал, откуда эта женщина знает имя его хозяина, но в ней было что-то родное, та самая аура добра, которой был окружён дед Макар.
К остановке подходили люди. Становилось шумно. Вскоре подъехал автобус. Клавдия Матвеевна засуетилась, схватила сумку, но оглянулась на Полкана.
— Фиить! — раздался пронзительный свист.
Из-за кустов сирени выступила Рада. Она махнула Полкану рукой, подзывая. Пёс подбежал к ней.
— Глупая ты башка, — прошипела цыганка, сверкая золотым зубом. — Это ж твоя судьба! Видишь, бабка эта? Макарова бабка! Старуха! Она тебя домой заберёт! Беги за ней, дурак!
Полкан заметался. Он смотрел на Клавдию Матвеевну, которая уже стояла в дверях автобуса, на Раду, которая яростно толкала его в спину, и не знал, что делать.
Автобус, фыркнув дымом, закрыл двери и тронулся.
— Беги! — изо всех сил крикнула Рада и сильно толкнула пса.
Полкан сорвался с места. Он бежал за автобусом, огромный, лохматый, неуклюжий. Автобус набирал скорость, уходя на перекрёсток. Полкан нёсся по тротуару, пугая прохожих, сбиваясь с дыхания. Сердце колотилось где-то в горле, язык вывалился, лапы горели огнём.
Часть четвёртая. Погоня
Клавдия Матвеевна сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Из головы не выходил этот пёс. Полкан. Макаров пёс. Бедный, брошенный, никому не нужный. Она вспомнила, как дед Макар возился с ним, как щенком принёс в дом, отпаивал молоком из соски. «Мать, гляди, охотник будет!» — смеялся он. А Полкан вырос огромным, добрым увальнем. И вот теперь…
Что-то заставило её оглянуться.
Он бежал. Бежал за автобусом, продираясь сквозь толпу на остановках, перепрыгивая через лужи, падая, вставая и снова бежал. Шерсть его развевалась, как чёрное знамя.
— Господи! — Клавдия Матвеевна вскочила. — Стойте! Водитель, стойте!
В салоне зашумели. Водитель, полный мужчина с усами, недовольно обернулся.
— Чего кричите?
— Собака! Моя собака за нами бежит! Остановите!
— Бабушка, с ума сошли? Я на трассу сейчас выеду, какая собака? Не положено.
— Молю вас! Христом Богом молю! — Клавдия Матвеевна готова была упасть на колени прямо в проходе.
Автобус выехал за город, прибавил скорость. Полкан стал отставать, превращаясь в маленькую точку. Клавдия Матвеевна смотрела на эту удаляющуюся точку и чувствовала, как сердце разрывается от боли. Второй раз она теряет деда Макара. Сначала его самого, а теперь и его верного пса.
— Стойте!!! — закричала она так, что охрипла в одну секунду. — Я требую! Я милицию вызову!
Водитель чертыхнулся, но автобус всё-таки остановился на обочине.
— Всё, выходите и зовите. Только быстро. Я разворачиваться не буду, тут знак.
Клавдия Матвеевна вывалилась из автобуса, забыв сумку, и побежала назад по трассе. Она бежала смешно, мелкими старушечьими шажками, спотыкаясь о гравий.
— Макар! Макар! — кричала она, вглядываясь в даль. — Полкан! Ко мне, мальчик!
Но пса не было видно. Только ровная лента асфальта, поля по бокам да жужжание первых шмелей. Клавдия Матвеевна остановилась, согнулась, хватая ртом воздух. По щекам текли слёзы.
— Не судьба, значит… — прошептала она. — Не судьба, Макар Ильич. Не вышло…
Она побрела обратно к автобусу. Люди в окнах смотрели на неё с сочувствием и любопытством.
И вдруг сзади послышался тяжёлый, прерывистый топот, лай, переходящий в хрип.
— Гав! Гав!
Клавдия Матвеевна обернулась. Полкан нёсся к ней со всех ног, поднимая пыль. Он был весь мокрый от пота, язык висел на сторону, в глазах горело безумное счастье.
Он добежал и ткнулся мордой ей в ноги, чуть не сбив с ног.
— Догнал! — Клавдия Матвеевна рухнула на колени прямо в дорожную пыль и обхватила его лохматую шею руками. — Догнал, родимый!
Водитель нетерпеливо посигналил. Клавдия Матвеевна поднялась, взяла Полкана за ошейник, который был на нём (старый, кожаный, ещё деда Макара), и повела к автобусу.
— Заходи, Макар. Заходи, сынок.
Двери автобуса открылись. Полкан, тяжёло дыша, переступил порог. В салоне ахнули. Кто-то испуганно вжался в кресло, кто-то восхищённо присвистнул.
— Не бойтесь, люди добрые, — сказала Клавдия Матвеевна, проводя пса к свободному сиденью в конце салона. — Он мой. Это Макар. Полкан то есть. Друга он моего покойного, мужа. Он добрый.
Полкан лёг у её ног, тяжело дыша. Пахло от него псиной, пылью и дорогой. Для Клавдии Матвеевны это был самый родной запах на свете. Она гладила его по голове и улыбалась сквозь слёзы.
За окном проплывали поля, берёзовые перелески, деревеньки. И вдруг ветерок из приоткрытой форточки донёс до неё тот самый запах. Запах черёмухи. Душный, сладкий, густой. Клавдия Матвеевна глубоко вздохнула и поняла: мама рядом. И дед Макар рядом. И Полкан теперь рядом. Всё встало на свои места.
Часть пятая. Домой
Автобус остановился на окраине деревни Глубокое. Клавдия Матвеевна вышла, за ней, осторожно ступая по ступенькам, спустился Полкан. Деревня встретила их тишиной, запахом сирени и свежевскопанной земли.
Дом Клавдии Матвеевны стоял на пригорке, небольшой, но крепкий, с голубыми ставнями. Полкан остановился у калитки и замер. Он узнал этот запах. Машинное масло, махорка, сухая трава. Запах деда Макара, который въелся в каждую доску, в каждый куст смородины.
— Ну, чего встал? — Клавдия Матвеевна открыла калитку. — Заходи, хозяин.
Полкан медленно, словно боясь спугнуть призрака, вошёл во двор. Он обошёл старую будку, где не жил ни одного дня, потому что дед всегда пускал его в дом, подошёл к крыльцу, где так любил сидеть Макар Ильич, и положил голову на нижнюю ступеньку.
Клавдия Матвеевна села рядом на лавочку. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё в розовый цвет.
— Ничего, Полкан, — сказала она тихо. — Проживём. Ты мне теперь вместо сторожа будешь. А я тебе — вместо хозяина. Согласен?
Полкан поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах больше не было той выматывающей тоски. В них был покой.
Он гавкнул один раз, коротко, утвердительно.
Из-за соседнего забора высунулась любопытная соседка, тётя Зина.
— Клавдия Матвеевна, а это что за зверь у вас?
— Это, Зина, не зверь. Это память. Моя память. Проходи, Полкан, в дом. Чай пить будем.
Она открыла дверь, и огромный пёс, чуть помедлив на пороге, перешагнул через него. В доме пахло пирогами, мятой и тем самым дедовским духом, который, казалось, навсегда поселился здесь. Полкан лёг на старый половик у печки, вздохнул и закрыл глаза.
В форточку влетал вечерний воздух, пахнущий черёмухой и надеждой. Клавдия Матвеевна налила себе чаю, налила молока в миску Полкану и села рядом с ним на табуретку.
— Вот и хорошо, — прошептала она. — Вот и славно.
А за окном, в сгущающихся сумерках, зажигались первые звёзды. И где-то там, высоко, старый Макар Ильич, наверное, курил свою махорку и улыбался, глядя на них. Всё правильно. Всё так, как должно быть.
