Марфа вылетела из банного предбанника так, словно за ней гналась вся нечистая сила, и выпалила подругам: «Лучше бы я там медведя в малиннике встретила, чем того, кого в зеркале увидела!» — и это было только началом ночи, которая перевернет их жизнь, ведь наутро побег от одного страха приведет девушку прямиком в лапы к другому, но гораздо более опасному и желанному
Марфа вылетела из банного предбанника так, словно за ней гналась вся нечистая сила, собравшаяся на шабаш в эту безлунную ночь. Лицо её, обычно румяное от деревенского воздуха, сейчас было белее берёзовой коры, а огромные серые глаза, полные ужаса, казались двумя озёрами, в которых отразилась сама вечность. Длинные русые волосы, которые она так тщательно расчёсывала перед гаданием, теперь липли к вспотевшим вискам и плечам. Ночная сорочка, расшитая скромными васильками, промокла насквозь, и тонкая ткань прилипла к вздымающейся груди. Дрожь била её так сильно, что зубы выстукивали нервную дробь, а колени подкашивались, словно она без остановки бежала босиком по битому стеклу.
— Девоньки… — выдохнула она в густую, как патока, темноту. Голос её сорвался на хриплый шёпот.
Где-то в глубине сада, за шеренгой корявых яблонь, послышался шорох и приглушённое хихиканье. Трава зашуршала под быстрыми шагами, и через минуту две фигуры вынырнули из мрака.
— А мы за светляками гонялись! — запыхавшись, сообщила Светлана, городская подруга Марфы, приехавшая погостить в эту глухую деревеньку с романтичным названием Глухари. — Представляешь, они тут прямо как маленькие звёздочки! Хоть в банку собирай! — Она поправила сползающую с плеча лямку сарафана и впилась взглядом в подругу. — Ну? Что там? Рассказывай давай! Долго ты!
Вторая девушка, Ульяна, местная жительница, в отличие от бойкой Светланы держалась чуть поодаль. В её тёмных глазах читался неподдельный, почти суеверный страх.
— Страшно было? — тихо спросила она, кутаясь в шерстяной платок, накинутый поверх ночной рубахи. — Моя мамка всегда говорила, что гадать на зеркалах — это с судьбой в прятки играть. Доиграться можно.
Марфа только головой покачала, прижимая ладони к пылающим щекам. Ночной ветер, ленивый и тёплый, словно дыхание спящего зверя, шевелил подол её сорочки и играл с волосами, пытаясь успокоить, но это не помогало. Со стороны Чёрного болота, что раскинулось за околицей, доносился тоскливый крик выпи — протяжный, как стон утопленника.
— Марфа! Да что ты молчишь?! — не выдержала Светлана, дёргая подругу за рукав. — Там чёрт показался? Или домовой? Ну не томи же!
— Лучше бы чёрт… — глухо ответила Марфа, и в голосе её послышалась такая горечь, что Ульяна нервно перекрестилась. — Никогда. Ни за какие коврижки. Я лучше век в девках просижу, чем за ТАКОГО пойду! — Она всхлипнула и, развернувшись, побежала к дому, где в окне горел спасительный свет — бабушка, видно, не спала, ждала внучку.
Девушки остались одни. Они переглянулись, затем их взгляды одновременно устремились на распахнутую дверь бани. Оттуда, из чёрного проёма, веяло холодом и сыростью. Свечи внутри, оставленные Марфой, уже погасли.
— Что теперь делать будем? — еле слышно спросила Ульяна.
— А ничего, — Светлана тряхнула короткой стрижкой. — Пойдём за ней. Сейчас она отойдёт немного и всё выложит. У неё истерика, а нам интересно!
А начиналось всё как безобидная шалость. Жара в тот день стояла невыносимая, но к вечеру потянуло прохладой с заливных лугов. Девушки сидели на завалинке бабушкиного дома и откровенно маялись от скуки.
— Умираю, — театрально простонала Светлана, обмахиваясь веткой сирени. — Ну что это за жизнь? Ни тебе дискотек, ни кафе, ни парней нормальных. Кругом одна пастораль: куры, огороды и дед Макар, который глухой как тетерев. Марфа, зачем ты меня сюда зазвала?
— Отдыхать, — улыбнулась Марфа, греясь в лучах закатного солнца. — Воздух свежий, молоко парное, ягоды лесные. Что тебе ещё надо?
— Мне надо любви! — Светлана картинно закатила глаза. — Страсти! Чтоб сердце замирало, чтоб бабочки в животе! А тут даже посмотреть не на кого.
Ульяна, которая пришла в гости к подругам, тихо хихикнула в кулачок.
— А ты, Ульяна, чего молчишь? — накинулась на неё Светлана. — Ты ж тут живёшь. Неужели все парни уже повывелись?
Ульяна, круглолицая и румяная, с толстой русой косой, перекинутой через плечо, смущённо потупилась.
— Есть парни… — протянула она нерешительно. — В соседнем селе, в Веретье, и клуб есть, и магазины. А у нас тут, сама видишь, три улицы, и те в грязи тонут. До Веретья, правда, пешком через рощу километра четыре.
— Четыре километра?! В лабутенах? — ужаснулась Светлана.
— А ты лабутены сними, — резонно заметила Марфа.
— Ой, насмешила, — отмахлась подруга. — А есть там кто стоящий? В смысле, в этом вашем Веретье?
Ульяна задумалась.
— Ну, Колька Сизов есть… — начала она, загибая пальцы. — Только у него глаз косит. Потом Петька Ложкин — заикается. А ещё Гришка Косоруков… — тут она залилась густым румянцем.
— Косоруков? — прыснула Светлана. — Это фамилия такая или он реально косорукий?
— Фамилия, — вздохнула Ульяна. — Но он… ну, парень хороший. Работящий. Только у него руки… того… как-то не так устроены. Он плотник отличный, но локти у него внутрь смотрят. Врождённое.
— Господи, что за напасть! — захохотала Светлана. — Косой, заика, косорукий… Сплошные увечья! А здоровые-то мужики где?
— На заработках, наверное, в городе, — философски заметила Марфа. — Или на зоне.
— А вот моя мама, — вмешалась Ульяна, желая перевести тему, — когда молодой была, на жениха гадала. В бане. С зеркалами. И что вы думаете? Увидела в зеркале военного. Так и вышло: папка мой как раз из армии вернулся, в форме, она его увидела и влюбилась. До сих пор душа в душу живут.
— Гадание? — глаза Светланы загорелись азартным блеском. — Это интересно! А давайте? Чем чёрт не шутит, пока скука смертная. Марфуля, хочешь судьбу узнать?
Марфа пожала плечами. Ей, в принципе, было всё равно, но любопытство зашевелилось где-то в груди.
— А ты, Ульяна? Пойдёшь с нами?
— Ой, девоньки, боюсь я… — Ульяна даже руками замахала. — Мамка строго-настрого запретила с нечистью играться. Это ж грех.
— Нечисть — это мы с тобой, — рассмеялась Светлана. — А там просто зеркала. Всё будет чинно-благородно. Решено! Сегодня ночью, пока бабка твоя уснёт, идём в баню. Ты, Марфа, зеркало побольше приготовь, а я свечи раздобуду.
В ту ночь бабка Марфы, Агафья Филипповна, известная на всю округу травница и знахарка, словно чуяла неладное. Она не ложилась спать, всё ворочалась на печи да вздыхала. Когда девушки на цыпочках пробирались через сени с зеркалом под мышкой, она появилась на пороге своей комнаты как призрак: в длинной белой рубахе, с седой косой через плечо.
— Куда это вы, яхонтовые, намылились? — голос у неё был тихий, но от него мурашки по спине бежали.
Марфа вздрогнула и чуть не выронила зеркало в тяжёлой деревянной раме.
— Бабуль, ты чего не спишь? Мы это… подышать вышли. Жарко.
— Подышать они вышли, — хмыкнула старуха. — С зеркалом подышать. Не дури, Марфа. Не время сейчас для гаданий. Месяц на убыль идёт, ночь беззвёздная — грань меж мирами тонкая. Не жениха увидишь, а такое, что потом и не отмоешься. Святки надо ждать.
— Бабуль, ну мы пошутить, — заныла Светлана, выглядывая из-за плеча подруги. — Мы по-быстренькому!
Агафья Филипповна перевела тяжёлый взгляд на неё.
— И ты туда же, сорока. Гляди, дошутишься. — Она помолчала, потом махнула рукой. — Ладно. Ступайте. Но зеркало мне не разбей, внучка. Оно родовое, нам от прабабки Прасковьи досталось. Силу в нём большую люди чуяли.
Девушки выскочили во двор, чувствуя себя нашкодившими кошками. Ночь и правда была тревожной: ни ветерка, ни луны, только густая, плотная чернота, в которой вязли звуки. Они быстро пересекли огород, прошмыгнули через дыру в плетне и оказались на участке Ульяны. Та уже ждала их у бани, кутаясь в платок и нервно оглядываясь.
Внутри пахло берёзовым веником, золой и сыростью. Светлана чиркнула спичкой, зажгла принесённые свечи. Две штуки поставила на пол, одну вручила Марфе. По совету Ульяны, девушки расставили два зеркала друг напротив друга, создав бесконечный коридор, уходящий в никуда.
— Кто первый? — шёпотом спросила Ульяна, пятясь к двери.
— Я! — храбро заявила Светлана. Она скинула сарафан, оставшись в ночной рубашке, уселась на табурет перед зеркалами. — Давайте, выметайтесь. Я сама.
Ульяна и Марфа вышли. Минут через пятнадцать дверь распахнулась. Светлана стояла на пороге, дрожа, но не от холода.
— Ну? — кинулись к ней подруги.
— Да ничего, — голос её подрагивал. — Скука смертная. Сидишь как дура, пялишься в эту темноту. Ничего не увидела, только ноги затекли и свеча накапала на коленку. Марфа, твоя очередь.
Когда пришло время Марфы, сердце её колотилось где-то в горле. Она сняла кофту, распустила волосы, как велела Ульяна, и села на холодный пол. Взгляд упёрся в зеркальный коридор. Свечи тихо потрескивали, воск стекал по стеклу причудливыми дорожками.
Суженый мой, ряженый… приди ко мне… покажись… — мысленно твердила она, хотя вслух произносить слова было жутко.
Сначала ничего не происходило. Она видела только своё бледное лицо, уходящее в бесконечность. Глаза начали слипаться от напряжения. И вдруг… В самой глубине коридора, там, где отражения превращались в чёрную точку, что-то мелькнуло. Марфа вцепилась пальцами в подол рубашки. Мелькнуло снова. Тень. Человеческая тень. Она приближалась. Медленно, неумолимо, словно шла сквозь толщу воды.
Марфа хотела вскочить, задуть свечи, убежать, но тело не слушалось. Тень росла, обретала очертания. Это был мужчина. Высокий, плечистый. Но лицо… Лицо было закрыто густой, дикой бородой. Из-под лохматых бровей сверкнули белки глаз. Он был страшен. Не стар, нет, но какой-то первобытный, грубый, чужой. Ей показалось, что он тянет к ней руку, прямо сквозь стекло.
Марфа закричала. Вскочила, опрокинув табурет, дунула на свечи и, нащупав в темноте дверь, вылетела наружу. Долго потом она не могла успокоиться, всё твердила подругам: «Бородатый! Дикий! Страшный! Ни за что!»
Утро смыло ночные страхи. На ярком солнце история с гаданием казалась смешной и нелепой. Даже Марфа, выспавшись и напившись бабушкиного мятного чаю, посмеивалась над своей впечатлительностью.
— Померещилось тебе со страху, — авторитетно заявила Светлана, доедая бабушкины пирожки с черникой. — Ну какой жених, скажи на милость, полезет к тебе из зеркала в бане? Это ж не кино ужасов.
— А вот мамка моя говорила… — начала было Ульяна, но Светлана её перебила:
— Мамка твоя — суеверная женщина. А мы люди современные. Давай-ка лучше сходим в лес за малиной! Марфа говорила, тут места дивные. Ягод наберём, варенья наварим.
— За малиной? — оживилась Марфа. — А что, пойдём! Нин, ты покажешь, где твоя заповедная поляна?
Идея сгонять в лес показалась отличной. Прихватив бидончики, девушки отправились в путь. Тропинка вилась через берёзовую рощу, переходила в ельник, затем вывела их к небольшому ручью. Настроение было чудесное. Светлана распевала городские шлягеры, Ульяна срывала по пути листья смородины, чтобы потом добавить в чай, а Марфа просто наслаждалась тишиной и солнцем.
До малинника они добрались быстро. Это был настоящий рай: высокие кусты, усыпанные крупными, налитыми соком ягодами, источали пьянящий аромат.
— Ух ты! — восхитилась Светлана, запуская руки в листву. — Вот это да! Это вам не на рынке за бешеные деньги покупать!
Девушки с головой ушли в процесс сбора. Ягоды летели в рот чаще, чем в бидон. Они смеялись, шутили, комары, тучами висевшие над поляной, казались сущей ерундой.
Марфа, желая найти самую сладкую малину, забралась в самую глубь зарослей. Колючие ветки царапали руки, но она не обращала внимания. Вдруг какое-то неясное чувство заставило её поднять голову. В паре метров от неё, на границе малинника и небольшого овражка, стоял МЕДВЕДЬ. Огромный, бурый, с влажной чёрной мочкой носа. Он просто стоял и смотрел на неё маленькими глазками, посапывая.
Марфа не закричала. Она просто окаменела. Сердце провалилось в пятки, а потом забилось где-то в горле, птицей о прутья.
— Мишка… — выдохнула она одними губами.
Медведь, словно услышав, угрожающе заурчал, привстал на задние лапы. Он был настолько огромен, что заслонил собой солнце.
— А-А-А-А-А! МЕДВЕДЬ!!! — истошный вопль Марфы разорвал лесную тишину.
Она рванула назад, ломая кусты, не чувствуя боли от царапин. Следом, подхватив визг, кинулись и подруги. Все троя, подгоняемые животным ужасом, неслись через лес, перепрыгивая через поваленные стволы и коряги. Бидончики, полные ягод, были брошены в малиннике.
Медведь, который, скорее всего, просто хотел полакомиться малиной и сам испугался не меньше девушек, потрусил за ними для острастки метров сто, а потом отстал, решив, что глупые люди не стоят его внимания.
Но девушки бежали дальше. Бежали, пока не выдохлись окончательно. Светлана первая рухнула на мох, хватая ртом воздух.
— Всё… не могу… пусть жрёт… сил нет…
Ульяна и Марфа остановились, прислушиваясь. В лесу стояла звенящая тишина. Ни треска веток, ни рычания. Только их собственное тяжёлое дыхание.
Отдышавшись, они поняли ужасную вещь. Они не знали, где находятся. Вокруг был незнакомый лес: высоченные сосны, замшелые валуны, густой папоротник. Знакомые тропы исчезли.
— Ульяна, ты же говорила, что знаешь лес! — зло прошипела Светлана, потирая ушибленную о корягу ногу.
— Я знаю свой лес! — чуть не плача, ответила та. — А это… это какой-то другой! Мы в сторону Чёрного болота убежали! Сюда даже мужики наши боятся ходить!
— Что значит «боятся ходить»? — Марфа почувствовала, как холодок страха снова заползает в душу.
— А то и значит. Гиблое место. Трясина кругом. И, говорят, леший тут водится, людей путает, кругами водит до самой смерти.
Часы тянулись мучительно долго. Они брели, то и дело натыкаясь на непроходимые заросли или топкие места. Солнце клонилось к закату, и лес наполнялся лиловыми тенями. Страх нарастал. Светлана уже не ругалась, а тихо скулила. Ульяна шептала молитвы. Марфа молчала, кусая губы. Она винила себя за то, что затеяла эту вылазку.
Когда солнце почти скрылось за верхушками деревьев, и девушки, обессиленные, присели на огромный валун, готовясь к самой страшной ночи в своей жизни, в тишине раздался треск сучьев. Кто-то шёл прямо на них.
— Медведь! — пискнула Светлана, вскакивая и пытаясь взобраться на скользкий камень.
— Тихо! — Ульяна прислушалась. — Это человек. Шаги тяжёлые, но ровные.
Из-за густых зарослей можжевельника вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в грубой холщовой рубахе и высоких сапогах. Лица его в сгущающихся сумерках было не разглядеть из-за густой, давно не бритой бороды. За плечом висело ружьё.
— Вы что здесь забыли, красны девицы? — голос у него был низкий, спокойный, без тени удивления. — Разве не знаете, что это заповедные места? Сюда даже грибники не суются.
— Мы заблудились! — Марфа вскочила первой, готовая кинуться к спасителю. — На нас медведь напал, мы убегали… помогите нам, пожалуйста!
Мужчина окинул их внимательным взглядом.
— Медведь, говорите? Это Мишка наш, местный. Он малину любит, людей не трогает, если не дразнить. А вы, видать, прямо в его столовую залезли. — Он усмехнулся в бороду. — Ладно, пойдёмте. Тут недалеко сторожка отца моего. Заночуете, а утром я вас выведу к людям.
Он развернулся и пошёл вглубь леса, даже не оглядываясь, уверенный, что они последуют за ним. И они пошли. Куда им было деваться?
Сторожка оказалась крепким рубленым домом на небольшой поляне, у самого края болота. В окнах горел свет. На крыльце их встретил седой старик с окладистой бородой, похожий на лешего — отец их спасителя. Он только покачал головой, увидев перепуганных девчонок, и молча махнул рукой в дом.
Внутри было тепло и чисто. Пахло хлебом, травами и смолой. Пока отец грел ужин, их спаситель, которого звали Матвей, скинул рубаху, оставшись в простой майке, и Марфа невольно залюбовалась шириной его плеч и силой рук. Она старалась не смотреть на его заросшее лицо, но что-то цепляло её взгляд.
Светлана, отогревшись, тут же начала стрелять глазками, но Матвей был вежлив, но холоден, поглядывая чаще в сторону Марфы, которая сидела тихо, как мышь.
Ночью Марфе не спалось. Она вышла на крыльцо. Лес шумел загадочно и грозно. Сзади раздались шаги. Матвей вышел покурить.
— Не спится? — спросил он, останавливаясь рядом.
— Страшно, — призналась она. — Лес ваш… чудной.
— Лес как лес, — пожал он плечами. — Он уважения требует, вот и всё. А вы чего в такую глубь попёрлись? Городские, что ли?
— Мы из Глухарей. Я там у бабушки гостюю. А это подруги мои.
— У Агафьи Филипповны внучка, значит, — в его голосе послышалось уважение. — Знаю бабку твою. Она меня, почитай, от лихоманки в детстве вылечила. Травами своими.
Он повернулся к ней, и в свете, падающем из окна, Марфа впервые смогла разглядеть его глаза. Большие, серые, с длинными ресницами. В них было спокойствие и сила, но не было той дикости, которую она увидела в зеркале. Или была?
Она вздрогнула от неожиданной мысли. Бородатый мужчина… Лес… Она пригляделась к его лицу, скрытому щетиной.
— А что же вы с отцом здесь живёте, в такой глуши? — спросила она, чтобы скрыть смущение.
— Я не живу. Я в гостях, — усмехнулся Матвей. — Сам я из Веретья, учитель я. В городе работаю, в областном центре. Физруком. На каникулы к бате приехал, помочь по хозяйству да по грибы-ягоды сходить. А тут вы… заплутавшие.
— Учитель? — удивилась Марфа. — А с виду… ну, такой лесной человек.
— Оброс просто, — он провёл рукой по щеке. — Некогда бриться, когда в лесу дел по горло. А в городе я при параде хожу.
Они проговорили до первых петухов. А утром Матвей проводил их до самой околицы Глухарей. На прощанье он задержал взгляд на Марфе.
— Вы на танцы-то в субботу в Веретье приходите, — сказал он как-то просто, будто они сто лет знакомы. — В клубе нашем. Там и познакомимся нормально.
Всю неделю Марфа места себе не находила. Она то прогоняла мысли о Матвее, то ловила себя на том, что ждёт субботы с замиранием сердца. Бабушка Агафья, глядя на её метания, только усмехалась в усы.
— Видно, парень-то за душу задел, — говорила она, мешая зелье в печи. — А ты боялась, страшилище в зеркале увидела.
— Бабуль, ну при чём тут зеркало?
— А при том, дочка, — старуха погрозила ей ковшом. — Не зря наша Прасковья то зеркало берегла. Оно судьбу показывает, как есть. А не так, как мы хотим. Ты бородатого мужика испугалась, а он, может, самый твой и есть.
В субботу вечером в Веретьевском клубе было шумно и людно. Играла местная агитбригада, пахло духами «Красная Москва» и дешёвым одеколоном. Светлана тут же упорхнула с каким-то видным трактористом, Ульяна скромно сидела в уголке с книжкой, то и дело поглядывая на дверь — она всё же уговорила Гришу Косорукова приехать, и он обещал быть.
А Марфа стояла у стены, теребя край нового платья в горошек, и чувствовала себя ужасно неловко. Она искала его глазами, но в толпе мелькали незнакомые лица. Вдруг она почувствовала на себе взгляд. Обернулась.
К ней подходил высокий, статный молодой человек в белой рубашке с закатанными рукавами и модных брюках. Русые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Лицо чисто выбрито, с ямочкой на подбородке. Он смотрел на неё и улыбался. И только глаза — серые, спокойные, с хитринкой — были теми самыми, из лесной сторожки.
Марфа ахнула.
— Матвей?!
— Он самый, — поклонился он. — Позволите пригласить на танец, Марфа?
Она протянула руку, всё ещё не веря своим глазам. Медленный танец закружил их. Она чувствовала его твёрдую ладонь на своей талии, и сердце её колотилось где-то у горла.
— Вы… это… совсем другой человек, — прошептала она, краснея.
— Какой есть, — улыбнулся он. — И лесной, и городской. Главное, что нашёлся, правда? А то бродил я по лесу полтора месяца, бороду растил, и всё думал: кого же мне судьба пошлёт? А тут вы с подругами из малинника вылетаете, перепуганные, красивые… Я как увидел вас, так и понял: вот она, моя суженая.
— Как вы можете такое говорить? — смутилась Марфа. — Мы же едва знакомы!
— А мы уже знакомы, — загадочно ответил он. — Вы меня раньше видели. Только испугались очень.
Марфа замерла.
— В бане… с зеркалом… — выдохнула она.
— Вот теперь и я тебе скажу, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Я той ночью тоже не спал. На базе у отца был, душно в доме, вышел к озеру посидеть. И вдруг такая тоска меня взяла, такая неведомая сила позвала… Я пошёл в лес. Сам не знаю куда. Дошёл почти до вашей околицы. А потом отпустило. И наутро я пошёл к малиннику, туда, куда меня тянуло. И нашёл тебя. Это, Марфа, неспроста. Видно, правду люди про прабабкино зеркало говорят. Оно не пугает, оно сводит.
Через полгода, в холодный февральский день, они расписались в городском загсе. А ещё через месяц Марфа поняла, что ждёт ребёнка. Свадьбу решили играть летом, в Глухарях, чтобы и бабушка Агафья благословила, и зеркало прабабки Прасковьи на их счастье посмотрело.
Жизнь Светланы сложилась иначе. Тракторист из клуба оказался женатым, и роман быстро закончился скандалом. Потом были другие мужчины, но замуж она так и не вышла. «Не судьба мне семейное счастье, видно», — говорила она с горькой усмешкой.
А Ульяна… Она долго боролась с родителями. Они были против Гриши Косорукова. «Урод! Как ты с ним жить будешь? Дети такими же родятся!» Но Ульяна проявила неожиданную твёрдость. Она любила его. И он её любил. Они уехали на Север, на заработки, строили там новый город, новую жизнь. И, говорят, были счастливы. И дети у них родились здоровые, с нормальными руками и ногами.
А прабабкино зеркало до сих пор висит в доме Марфы и Матвея. Иногда, в полнолуние, Марфа подходит к нему и смотрит на своё отражение, на мужа, на спящих в кроватках детей. И ей кажется, что в самой глубине стекла, в бесконечном коридоре, мелькают чьи-то счастливые тени. Те, кто был до них, и те, кто придут после. Потому что любовь — она как тот зеркальный коридор: бесконечна, если однажды в нём встретились двое, предназначенные друг другу самой судьбой.
