Ты дуреха! Будешь здесь свиньям хвосты крутить», — кричал он ей вслед. А она просто хотела быть счастливой. Сможет ли женщина простить предательство и начать жизнь заново, когда кажется, что весь мир рухнул? Этот рассказ разбередит душу до слез
Косогор над рекой Светлихой прогрелся за день так, что даже к ночи отдавал жаром, словно русская печь. Лёшка Стрельцов, нависая над воротком, утер пот со лба и подмигнул идущей следом жене:
– Гляди-ка, Стёпка, Глашка-то наша прёт. Ровно ласточка над водой.
По тропе, вьющейся среди высоких таволог, торопливо бежала девчонка. Босые ноги мелькали в пыли, легкий ситцевый сарафанчик пузырился на ветру, а сбившийся на затылок платок трепетал, как вымпел. Это была Глаша, младшая, тринадцати лет, сестра Стёпки.
Степанида, рослая, ладная женщина с косами цвета спелой ржи, уложенными короной вокруг головы, замерла. Сердце ее, за минуту до этого бившееся в такт мерному шагу, пропустило удар. В голове мелькнуло одно: «Не иначе, стряслось что. Али корова отелилась раньше срока, али отец с возом опрокинулся».
– Глаш! – крикнул Лёшка, но ветер унес его голос в сторону реки.
Глаша, запыхавшись, налетела на сестру, вцепилась в ее грубую, пропахшую потом и сеном льняную рубаху.
– Стёпа! Стёпа! Он приехал! – выпалила она, судорожно глотая воздух. – Егорка! Егор приехал!
Степанида не ответила. Она лишь глянула на мужа, потом на сестру, и в этом коротком взгляде смешалось всё: давнее девичество, забытая боль и холодок новой, неведомой тревоги.
– Воды испей, – сказала она спокойно, но Глаша, знавшая сестру с пеленок, поняла, что это спокойствие – как омут в Светлихе: сверху гладь, а на дне – коряги да холод.
Не сговариваясь, троица двинулась к старому колодцу у околицы. Лёшка молча вытащил бадью, плеснул ледяной воды в деревянный жбан. Стёпка умылась, шумно выдохнула. Глаша, достав из-за пазухи свое единственное сокровище – маленькое жестяное зеркальце, которое Стёпка привезла ей из райцентра еще до замужества – подала его сестре.
– Ну, чего на меня смотришь? – усмехнулась Степанида. – Сама себе зеркало.
Глаша шмыгнула носом, поправила выбившуюся из-под платка сестры прядь, потом одернула свой сарафан и, наконец, чуть слышно выдохнула:
– За тобой, стало быть. Говорит, жилье дали. Две комнаты и кухня.
– Дали… – эхом повторила Степанида. Слово было чужое, жесткое, городское. – Дали, значит, – помолчала, потом, будто очнувшись, взглянула на мужа: – Лёш, ты иди. Я догоню.
Лёшка Стрельцов, мужик немногословный и основательный, только кивнул, перекинул косу через плечо и зашагал к деревне, которая отсюда, с пригорка, казалась россыпью темных изб, утопающих в зелени палисадников. Он знал Степаниду еще девчонкой, знал ее историю с Егором. И понимал: сейчас ему там делать нечего.
Дом Стрельцовых стоял на отшибе, у самого спуска к реке. Пятистенок с резными наличниками, крашеными в веселый синий цвет, с высокой черемухой под окнами. Когда Степанида, ведя за руку притихшую Глашку, подошла к калитке, сердце ее колотилось уже где-то в горле. Она замедлила шаг, пропуская сестру вперед.
– Ты первая иди, Глаш. Скажи… скажи, что я с покоса, переодеться мне надоть.
Глаша кивнула, юркнула в калитку. Стёпка задержалась у палисадника, глядя, как в сгущающихся сумерках зажигаются первые огни в избах. Вон у Ковригиных засветилось окно, вон у Спиридоновых. А в их доме горел свет только в кухне. И от этого желтого, уютного квадрата веяло чем-то чужим, тревожным.
В сенях было темно и пахло разваленным луком. Мать, видно, не успела подобрать, когда заслышала гостя. Степанида ступила на скрипучую половицу, прислушалась. Голоса доносились приглушенно, но разобрать слов было нельзя.
Она толкнула дверь в горницу. Мать, Агафья Тихоновна, суетливо хлопотала у стола, накрытого старой клеенкой с вытертым рисунком. На ней был праздничный, хоть и выцветший, платок, завязанный по-городскому – узлом под подбородком. А за столом, спиной к окну, сидел он.
Егор обернулся. В полумраке комнаты лицо его показалось Степаниде чужим, выточенным из другого материала. Исчезла та юношеская угловатость, плечи расправились, на скулах играли желваки. Рубашка в мелкую клетку, городская, сидела на нем ладно. От него пахло незнакомым табаком и еще чем-то неуловимым – далеким и чужим.
– Ну, здравствуй, Стёпа, – сказал он просто, и голос его, чуть севший, низкий, заставил ее вздрогнуть.
– Здравствуй, Егор, – ответила она, чувствуя, как пересохло во рту.
Он поднялся, шагнул к ней. Степанида была высока, но он всё равно нависал над ней, широкий, крепкий. На мгновение ей показалось, что он сейчас обнимет ее, как когда-то, у плетня, тайком от всех. Но Егор только протянул руку, сжал ее локоть. Ладонь у него была сухая, горячая, мозолистая. Рабочая.
– С покоса, стало быть? – спросил он, оглядывая ее выцветшую кофту, юбку, подоткнутую за пояс.
– Ага, – только и смогла вымолвить она.
– Иди переоденься, Стёпа, – подала голос мать, и в голосе ее слышалась непривычная робость перед зятем, которого она же когда-то и не принимала. – Я тут пока самовар поставлю.
В горнице, куда она шмыгнула вслед за Глашей, было темно и душно. Пахло засохшей мятой и старыми половиками. Глаша, не говоря ни слова, уже расстегивала крючки на ее кофте.
– Ой, Стёпа, а он какой стал! – шептала она, путаясь в завязках. – Богатый, наверное. И часы на руке. Квартиру дали, две комнаты!
– Молчи, Глаш, – оборвала ее Степанида. – Дай дух перевести.
Она скинула тяжелые от пота одежды, натянула через голову свое лучшее платье – темно-синее, шерстяное, с белым воротничком. Глаша подала ей туфли – единственные на обеих, лаковые, купленные еще на вырост, начищенные до блеска зубным порошком. Стёпка сунула ноги в холодную тесную кожу, расправила плечи, глянула в мутное зеркало. Оттуда на нее смотрела красивая, статная женщина с темно-русыми волосами, уложенными в тугую косу, и твердым, чуть испуганным взглядом серых глаз.
Когда она вышла в кухню, Егор закуривал. Увидев ее, он замер, и спичка, которую он держал в пальцах, догорела до самых ногтей, прежде чем он стряхнул ее.
– Хороша ты, Стёпа, – сказал он тихо. – Я и не забывал, а сейчас понял: зря я тебя тогда одну оставил. Но всё для дела. Теперь вот заберу.
Он говорил это, а Степанида смотрела на его руки, на твердые линии губ, и пыталась понять: где тот восемнадцатилетний парень, что клялся ей в любви под этой черемухой? И понимала – нет его. Исчез. Вместо него приехал чужой, уверенный мужик, который называл ее своей женой, но смотрел так, будто оценивал стать, выносливость, пригодность к новой, городской жизни.
Часть вторая. Городские стены
Дни до отъезда пролетели как в тумане. Мать, Агафья Тихоновна, собирала дочь с тяжелым сердцем, но молчала. Отец, Тимофей Ильич, хмурился, курил в сенях и лишь раз, когда грузили сундуки на телегу, буркнул зятю:
– Ты это… Не балуй там. Она у нас одна такая.
Егор кивнул, но Степаниде показалось, что он не слышит отца. Он смотрел куда-то поверх крыш, на дорогу, ведущую в город, и в глазах его горел тот особый огонь, который бывает у людей, нашедших наконец свое место в жизни.
Глаша ревела в три ручья, цеплялась за рукав сестриного пальто.
– Стёпа, ты пиши! Кажинный день пиши! А я к тебе приеду, как школу кончу. Обещай!
– Обещаю, Глаш, – Степанида прижимала к себе вздрагивающие плечи сестры и сама еле сдерживала слезы.
Прощание на полустанке было коротким. Поезд стоял всего три минуты. Егор, крякнув, закинул в тамбур тяжеленные мешки и чемоданы, подал руку жене. Степанида, стоя на подножке, смотрела назад, где у будки стрелочника маячили три фигуры: отец в картузе, мать, утирающая слезы кончиком платка, и Глашка, бегущая вдоль состава, машущая рукой, что-то кричащая, но слов уже не разобрать за лязгом колес.
Проплыл назад элеватор, блеснув на солнце цинком, проплыла водокачка, и потянулись леса, перелески, редкие деревеньки с покосившимися колодцами. Степанида смотрела в окно и чувствовала, как с каждым пройденным верстой рвется тонкая нить, связывающая ее с прошлым.
Егор сидел напротив, курил в форточку, молчал.
– Ты брось это «Стёпа», – сказал он вдруг, когда проводница прошла по вагону, проверяя билеты. – Там, в городе, это не по-людски. Степанида ты. По отчеству пока рано, а вот Степанида – самое то. Звучно.
– Хорошо, – кивнула она. Ей было все равно. Пусть Степанида.
Вокзал встретил их гомоном, толчеей, запахом угольной гари и жареных пирожков. Егор ловко лавировал в толпе, таща тяжеленные сумки, а Степанида, цепляясь за лямку его вещмешка, брела следом, разглядывая нарядных женщин в крепдешиновых платьях и мужчин в белых рубашках с короткими рукавами. Она чувствовала себя неуклюжей, провинциальной, чужой.
Город поражал. Дома здесь не лепились друг к другу покосившимися заборами, а стояли ровными шеренгами, выкрашенные в желтый и белый цвета. Асфальт, по которому стучали каблуки, был горячим и гладким. Троллейбусы, похожие на огромных усатых жуков, ползли по проводам, загадочно звеня.
– Вон наш завод, – Егор кивнул в сторону длинного кирпичного забора, за которым виднелись трубы и корпуса. – На четыре версты тянется. А вон, гляди, дом наш. Новый.
Они вышли во дворе, заставленном деревянными скамейками и качелями. На скамейках сидели женщины в халатах, с колясками, лениво переговариваясь. При виде новых жильцов они замолкли и уставились на Степаниду с таким откровенным любопытством, что ей захотелось провалиться сквозь этот чистый асфальт.
В квартире пахло краской и известкой. Голые стены, крашенный коричневой краской пол, пустая, звонкая комната с огромным окном, за которым открывался головокружительный вид на городские крыши. Егор прошел на кухню, тронул рукой белый, сияющий чистотой кафель, щелкнул выключателем.
– Ну, как тебе?
– Хорошо, – выдавила Степанида. Слово прозвучало глухо в пустоте.
Она подошла к окну. Где-то далеко внизу копошились крошечные фигурки людей, ползли игрушечные машины. Голова закружилась.
– А балкон? – Егор распахнул дверь. – Идем, не бойся.
Он шагнул наружу, а Степанида застыла на пороге. Ей казалось, что стоит ей ступить на эту узкую плиту, как она тут же рухнет вниз, в эту кипящую бездну.
– Ну, чего ты, как овца перед новой калиткой? – Егор усмехнулся, протянул руку. – Давай, привыкай.
Она шагнула, вцепившись мертвой хваткой в косяк, потом в его руку. Глянула вниз – и отшатнулась. Сердце ухнуло и забилось где-то в пятках.
– Стра-ашно, – выдохнула она.
– Привыкнешь. Ладно, пойдем, ванную покажу, колонку газовую. Будешь сама зажигать.
Колонка оказалась сложнее, чем бабушкин умывальник. Егор чиркал спичками, крутил какие-то вентили, и когда внутри железного ящика вспыхнул огонь, Степанида вздрогнула. Ей показалось, что сейчас рванет, спалит весь этот чистый, кафельный мирок.
– Запомнила? – спросил Егор.
– Ага, – соврала она. Она не запомнила ничего.
Первую ночь в новой квартире Степанида провела одна. Егор уехал в общежитие, сказал, что завтра на смену, а ездить далеко, да и раскладушка тут одна, вдвоем не развернуться. Степанида не спорила. Она боялась остаться, но еще больше боялась его близости – такого чужого, сильного, уверенного.
Она долго сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела, как загораются огни в тысячах окон. В каждом окне теплилась своя жизнь, скрытая от нее тюлем и шторами. Где-то играла музыка, где-то слышался детский плач, где-то двое ссорились, и их голоса, приглушенные расстоянием, казались нереальными, частью огромного, равнодушного механизма.
Она думала о доме. Сейчас там, в Покровском, тишина. Только сверчки стрекочут да редко тявкнет собака. Мать, поди, уже на печи, ноги греет. Отец в темной горнице молится перед сном на почерневшие иконы. Глашка под керосиновой лампой читает книжку, выпрошенную у учительницы. И так хорошо им, так привычно. А она здесь, в каменном гнезде, на седьмом этаже, и оторвана от всего этого тонкой, но уже неразрывной нитью.
Часть третья. Новые люди
Первые дни были полны страхов и открытий. Степанида боялась выйти из подъезда – вдруг не откроется дверь? Боялась переходить дорогу – машины неслись сплошным потоком. Боялась здороваться с соседями – вдруг здесь не принято? В магазине, в очереди за хлебом, она стояла молча, вжимая голову в плечи, ловя на себе любопытные взгляды.
Егор появлялся редко. Приедет вечером, перекусит тем, что она приготовит, похвалит или поругает, и уедет. Жизнь его проходила там, за заводским забором. Она была ему понятна и дорога. А эта квартира, эта молодая жена – были лишь приложением к ней, необходимой деталью нового, взрослого быта.
– Ты бы нашла себе занятие, – сказал он как-то. – В клуб сходи, в парк. Чего сидеть взаперти?
– Схожу, – кивнула Степанида.
Но в клуб она не пошла. Вместо этого она начала обустраивать жилье. Достала деньги, которые отец сунул ей на прощание в руку («на первое время, доченька, спрячь подальше»), и отправилась искать мебельный магазин.
В автобусе было душно и тесно. Она стояла у окна, держась за поручень, и рассматривала город. На остановке набилось столько народу, что яблоку негде было упасть. И тут она почувствовала, что кто-то стоит слишком близко. Обернулась.
Рядом стоял парень. Молодой, чуть старше ее, с русым чубом, выбившимся из-под кепки, и ясными голубыми глазами. В руках он держал видавший виды портфель, набитый книгами. Взгляды их встретились, и парень тут же смутился, отвел глаза, потом снова посмотрел и улыбнулся.
– Теснота, – сказал он, извиняясь. – Вы простите, если что.
– Ничего, – буркнула Степанида и отвернулась к окну.
На ее остановке выходили многие. Парень тоже засобирался. И когда она, выбравшись из автобуса, направилась к огромному зданию с вывеской «Мебель», она услышала за спиной быстрые шаги.
– Девушка! Извините!
Она обернулась. Тот самый парень догонял ее, чуть запыхавшись.
– Вы, наверное, в мебельный? Я тоже. Мне торшер нужен. А вы что ищете?
Степанида хотела ответить коротко и уйти, но его открытое, доброе лицо располагало к себе. И она, сама не заметив как, разговорилась.
– Кровать мне нужна. И шкаф на кухню.
– А, так я вам помогу! – обрадовался парень. – Я тут уже два раза был, все знаю. Меня, кстати, Глебом зовут.
– А меня… Степанида, – выговорила она, чувствуя, как непривычно звучит ее полное имя в этом городском воздухе. – Можно Стёпа.
– Степанида, – повторил Глеб, будто пробуя слово на вкус. – Красиво. Старинное имя. Редкое теперь.
Они пошли по магазину вместе. Глеб оказался разговорчивым, но не навязчивым. Он учился в сельскохозяйственной академии, приехал из Ярославской области, из такой же деревни, как ее Покровское. И это было главным. С ним можно было говорить просто, не думая, что скажешь не то, не так оденешься, не там поставишь ударение.
Они проговорили несколько часов. Выбрали ей кровать, удобную, с никелированными шишечками на спинке. Потом он помог ей выбрать тюль и шторы в соседнем отделе – легкие, с узором из васильков.
– Как у нас дома на окнах, – вздохнула Степанида, разглядывая ткань.
– Вот и повесите, – улыбнулся Глеб. – Будет кусочек дома.
Он помог ей договориться с доставкой, а когда пришло время грузить покупки в грузовик, запрыгнул в кузов сам.
– Я помогу донести, а то одной тяжело.
Степанида хотела отказаться, но он уже командовал грузчиками, и она сдалась. Всю дорогу в машине, сидя на мешке с опилками, они говорили. О деревне, о реке, о том, как пахнет свежескошенная трава. Глеб рассказывал о своей академии, о профессорах, о том, как они ставят опыты на полях. И Степанида слушала, открыв рот. Она и не знала, что можно столько знать о земле, о травах, о семенах.
Во дворе их встретили те же любопытные взгляды. Глеб, не обращая ни на кого внимания, ловко перетаскал все коробки на четвертый этаж, помог занести в квартиру.
– Спасибо вам, Глеб, – сказала Степанида, когда работа была закончена. Она стояла в прихожей, красная, сбившая платок на затылок. – Может, чаю?
– Нет, спасибо, – отказался он, но замялся на пороге. – Степанида, а можно… Можно я как-нибудь зайду? Узнать, как ваша кровать, как шторы? А то скучно одному в общаге.
Она поняла всё. И по тому, как он смотрел, и по тому, как замялся. И ей стало страшно. Не за себя – за него.
– Заходите, – ответила она спокойно. – Только я замужем, Глеб. Муж с завода придет, познакомитесь.
Он сразу потух. Лицо его, только что открытое и веселое, стало растерянным, почти жалким.
– Ах, замужем… – пробормотал он. – Ну, извините. Я не знал. Просто… просто подумал…
– Ничего, – мягко сказала она. – Всё хорошо.
Он ушел, а Степанида долго стояла у окна, глядя, как он, ссутулившись, пересекает двор. И на душе у нее было смутно и тревожно. Она не сделала ничего плохого. Но чувствовала себя так, будто обманула. Обманула не Глеба даже – себя.
Вечером приехал Егор. Кровать ему понравилась. Он даже похвалил жену за расторопность. А когда узнал, что помогал какой-то студент, нахмурился.
– Ты это… Поосторожней тут. Город – он большой, а люди разные. Студентики эти… Не нашего поля ягода.
– Он из деревни, – возразила Степанида. – Из Ярославской.
– Из деревни, а в городе учится. Значит, скоро тоже городским станет. Не доверяй никому, – отрезал Егор. – Ключ в двери поворачивай и никого не впускай.
Он уехал в ту же ночь. Сказал, что завтра рано на смену. А Степанида осталась одна в квартире, где пахло свежими обоями и новыми вещами. Она лежала на новой кровати, смотрела в темный потолок и думала о Глебе. О том, как он смущался, как поправлял свой чуб, как серьезно говорил о какой-то пшенице-«ирменке». И от этих мыслей на душе становилось тепло и почему-то грустно.
Часть четвертая. Парк
Егор не появлялся несколько дней. Степанида ходила по квартире, переставляла вещи, мыла полы, готовила обед, который потом приходилось выбрасывать. Она чувствовала себя запертой в золотой клетке.
Соседки во дворе перестали на нее пялиться, но и подходить не спешили. Только одна, пожилая женщина из тридцать седьмой, тетя Поля, иногда здоровалась и спрашивала, не надо ли чего. С ней Степанида и разговорилась однажды. И узнала страшное.
– А что это ваш муж редко бывает? – спросила тетя Поля, щурясь от солнца. – Я смотрю, всё один чемодан таскает туда-сюда.
– Работает много, – ответила Степанида.
– Работает, – протянула тетя Поля. – Оно, конечно. Только вы, милая, квартиру-то эту когда получили? Месяца три назад, поди? А мы уж думали, не заедет никто. Слухи ходили, что не то развод у него, не то еще что.
У Степаниды внутри всё оборвалось. Три месяца? Он получил квартиру три месяца назад? А ей сказал, что только дали. И всё это время… Где он был? С кем?
Вопросов она задавать не стала. Поблагодарила тетю Полю и ушла в квартиру. Села на подоконник и долго смотрела, как солнце садится за крыши, окрашивая небо в багровые тона. Мысли метались, как птицы в клетке.
Нужно было что-то решать. Ждать Егора и спрашивать? Или молчать, как молчала все эти месяцы замужества, когда он писал редко, когда она ждала, когда все в селе шептались?
Чтобы заглушить тревогу, она решила выйти в город. Просто побродить, посмотреть на людей. Надела свое синее платье, повязала платок по-городскому – сзади, как учил Егор – и поехала в центр.
Она не заметила, как ноги принесли ее к парку. В парке играла музыка, кружились карусели, пахло мороженым и жареными семечками. Народу было – тьма. Степанида медленно шла по аллее, разглядывая нарядные парочки, смеющихся детей.
И вдруг ее окликнули:
– Степанида!
Она обернулась. Перед ней стоял Глеб. Не в кепке, а в белой рубашке, с сияющими глазами.
– Здравствуйте! А я вас увидел и глазам не поверил! Вы здесь одна?
– Одна, – кивнула она и вдруг почувствовала такую радость, что даже испугалась.
– А я тут, знаете, гуляю, – затараторил он. – У меня сегодня экзамен сдал, последний перед практикой. Вот, думаю, отмечу. А вы? Может, на карусели?
Она хотела отказаться, но он уже тянул ее за руку к билетной кассе.
– Давайте, Степанида! Не бойтесь! Я вас приглашаю!
И она согласилась. Словно внутри что-то щелкнуло, отпустило все тормоза. Ей вдруг до смерти захотелось хоть немного радости, хоть немного забытья.
Они сели в лодочки на цепях. Карусель закружилась, сначала медленно, потом быстрее. Ветер бил в лицо, платок сбился на затылок, но Степаниде было всё равно. Она смеялась, как девчонка, глядя, как уплывает вниз земля, как приближается небо.
И в этом кружении, на третьем или четвертом круге, она увидела ЕГО. Он стоял у ларька с мороженым, спиной к кустам. Рядом с ним стояла молодая женщина в белом халате, продавщица. Она смеялась, поправляла ему ворот рубашки, а он смотрел на нее с такой нежностью, какой Степанида не видела в его глазах ни разу за все их короткое замужество.
Карусель сделала еще один круг. Еще один. Степанида смотрела на эту картину, и сердце ее не билось – оно замерло, превратилось в ледышку. На пятом круге она увидела, как женщина поцеловала его в щеку и скрылась в ларьке. Егор остался стоять, достал папиросу, закурил. И когда карусель проносилась мимо, она видела его расслабленное, счастливое лицо.
– Степанида, вам плохо? – Глеб заметил, что она побледнела, вцепилась в цепь.
– Остановите! – крикнула она. – Я хочу вниз!
Карусель замедлила ход. Степанида, спотыкаясь, спрыгнула с лодочки и, не оглядываясь, побежала к ларьку. Глеб бросился за ней.
– Подождите! Что случилось?!
Она подбежала к ларьку. Женщина в халате уже стояла у окошка.
– Мне два мороженых! – выпалила Степанида, не сводя глаз с удаляющейся спины Егора. Он уходил, не оглядываясь, к выходу из парка.
– Каких? – спросила продавщица, улыбаясь.
– Любых! – Степанида сунула деньги, схватила мороженое и, даже не взяв сдачу, пошла прочь. Она прошла несколько шагов, потом остановилась, посмотрела на белые, тающие на глазах брикеты, и швырнула их в урну.
Глеб стоял рядом, ничего не понимая.
– Это он, да? – спросил он тихо. – Ваш муж?
– А тебе какое дело? – огрызнулась Степанида, но тут же осеклась, увидев его растерянное лицо. – Прости, Глеб. Прости. Я… мне надо домой. Прощай.
Она почти бежала по аллее, спотыкаясь на ровном месте. Глеб не отставал. Он проводил ее до самого подъезда, молча, боясь заговорить. И только когда она уже взялась за ручку двери, спросил:
– Степанида, ты что, уедешь опять?
Она обернулась. В глазах его была такая тоска, что у нее защемило сердце.
– Не знаю, Глеб. Не знаю. Прощай.
Дома она не включала свет. Сидела в темноте на подоконнике и смотрела, как зажигаются огни в чужих окнах. Теперь она знала, что чувствует человек, у которого разом рухнул весь мир.
Утром она поехала в общежитие. Старуха вахтерша долго не хотела пускать, но когда Степанида назвалась женой Фадеева, та поджала губы и пропустила.
– Нету его, милая. Не живет он тут. Съехал, как квартиру дали. Ты бы уж знала.
– А где же он жил? – спросила Степанида, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
– Где жил? Да у нас и жил. А последнее время… – вахтерша оглянулась, понизила голос. – Последнее время, говорят, у Нинки из продмага пропадал. Слыхала, может? В парке она торгует. Нинка-то.
Степанида не стала слушать дальше. Выбежала на улицу, и ее вырвало прямо у крыльца, на пожухлую траву.
Часть пятая. Дорога домой
Решение созрело мгновенно. Она вернулась в квартиру, собрала вещи. Брала только то, что привезла из дома. Новое, купленное здесь, оставляла. Не надо ей ничего.
Написала записку. Коротко и сухо: «Я уезжаю. Была в общежитии. Видела в парке. Ключ в почтовом ящике».
Потом спустилась к тете Поле, объяснила, как выписаться. Та покачала головой, посетовала, но помогла – объяснила, куда идти и что говорить. В паспортном столе, глядя на ее бледное лицо, долго не спрашивали, поставили штамп о выписке.
В тот же вечер она стояла на вокзале. Поезд был только через пять часов. Она сидела на лавке, сжимая в руках тяжелый чемодан, и смотрела, как снуют туда-сюда люди. Никто не обращал на нее внимания. И это было хорошо.
Она думала о Глебе. О его глазах, о его словах. Знала, что поступает правильно. Что нельзя строить счастье на обломках чужой лжи. Но на душе было горько. Горько и пусто.
Поезд пришел ночью. Она забралась на верхнюю полку плацкарта, уткнулась лицом в жесткую подушку и, наконец, дала волю слезам. Плакала долго, навзрыд, пока не уснула.
Проснулась от того, что поезд стоял. Выглянула в окно. Рассвет. Знакомые холмы, перелески. Скоро станция. Скоро Покровское.
На перроне никого не было. Она пересела на попутную телегу, которую поймала у переезда. Пожилой мужик, дремавший на козлах, покосился на ее заплаканное лицо, на тяжелые сумки, но ничего не спросил.
Дорога петляла среди полей. Жаворонки заливались в вышине. Пахло полынью и скошенным клевером. И с каждым вздохом, с каждой верстой Степаниде становилось легче. Грудь расправлялась, сердце оттаивало.
У околицы она слезла. Прошла по знакомой до каждой выбоины дороге, мимо колодца, мимо дома Ковригиных, где уже проснулись и выгоняли корову. И когда впереди показался синий пятистенок с черемухой, она остановилась и перевела дух.
Из калитки выскочила Глашка. С ведром, босая, в старом сарафане. Увидела сестру, замерла, выронила ведро. Оно покатилось по пыльной дороге, гремя и подпрыгивая.
– Стёпа?! – заорала она на всю деревню. – Стёпа!!!
И бросилась к ней, раскинув руки.
Они обнялись прямо посреди дороги. Глашка ревела, уткнувшись носом в плечо сестры, а Степанида гладила ее по растрепанным волосам и чувствовала, как отступает боль, как тает ледяной ком в груди.
– Тише ты, тише, – шептала она. – Ну, чего ревешь? Видишь, я жива, здорова.
– А как же… А Егор? А квартира? – сквозь слезы бормотала Глаша.
– А никак, Глаш. Не вышло. Имя там мое не понравилось, – усмехнулась Степанида горько. – Велел Степанидой зваться. А я не могу. Я – Стёпа. Поняла? Стёпа я.
Глаша ничего не поняла, но почувствовала главное: сестра вернулась. Навсегда.
Часть шестая. Степанидин омут
Прошла осень, пролетела зима. Степанида подала на развод. Приезжал Егор в конце ноября. Злой, нервный, курил одну за другой. Предлагал вернуться, обещал все исправить. Но она смотрела на него и не видела ничего, кроме чужого, равнодушного лица.
– Ты дура, Стёпка, – бросил он напоследок, уже в дверях райсовета, где им выдали свидетельство о разводе. – Будешь здесь всю жизнь свиньям хвосты крутить. А могла бы человеком стать.
– А я человеком и так стала, – ответила она спокойно. – Не твоими молитвами.
Он уехал, зло хлопнув дверцей попутки. А она пошла домой пешком, через поле. Снег скрипел под валенками, мороз щипал щеки, а на душе было легко и чисто, как в этом белом поле.
Весной, когда сошел снег и река Светлиха вошла в берега, в Покровское пришло письмо. Глашка принесла его с почты, сияя.
– Стёпа! Тебе!
Степанида взяла конверт. Обратный адрес: сельскохозяйственная академия. Сердце ее пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как у пойманной птицы.
Она отошла к черемухе, разорвала конверт.
«Здравствуй, Степанида, – читала она, водя пальцем по строчкам. – Прости, что пишу. Долго не решался. Я узнал от той соседки, что ты уехала и развелась. И понял, что должен тебе сказать. Я всё думал о тебе. Всю зиму думал. Как ты там? Может, тебе помощь какая нужна? Я теперь на практике, в соседнем районе, в МТС. Это недалеко от тебя. Если позволишь, я приеду. Только скажи. Глеб».
Степанида перечитала письмо три раза. Потом подняла голову. Черемуха уже набухала почками, готовясь зацвести. Где-то далеко, за полем, гудел трактор. Жизнь продолжалась.
Она вошла в дом. Мать месила тесто на столе, Глашка учила уроки за перегородкой.
– Мам, – сказала Степанида негромко. – Я, наверное, в МТС схожу. Завтра. Дело есть.
Агафья Тихоновна взглянула на дочь, на ее порозовевшие щеки, на блестящие глаза, и всё поняла без слов. Улыбнулась в усыпанные мукой губы:
– Сходи, дочка. Сходи. Весна нынче ранняя. Самое время по земле ходить.
В МТС Глеба она застала в поле. Он сидел на корточках у пробивающихся ростков, что-то записывал в тетрадку. Увидел ее издалека, вскочил, выронил карандаш.
– Степанида… – выдохнул он.
– Стёпа, – поправила она, подходя ближе. – Просто Стёпа.
Он смотрел на нее, не веря своим глазам. А она стояла перед ним – в простом ситцевом платье, с косой, перекинутой через плечо, с веснушками на носу, с ясными серыми глазами, в которых уже не было боли, а только свет и тихая радость.
– Стёпа, – повторил он, пробуя имя на вкус. – Стёпа. Какое же оно… домашнее.
– А я и есть домашняя, – улыбнулась она. – Пойдем, Глеб. Мать обещала пироги с визигой испечь. Соскучилась я по домашним пирогам. Да и тебя, поди, в общаге не балуют.
Он неловко шагнул к ней, боясь поверить. А она взяла его за руку – просто, будто всю жизнь так делала.
– Ну, чего стоишь? Идем, покажу тебе наш омут. Глебов омут, между прочим. Местные так и зовут – по фамилии нашей, старой. Говорят, прадед мой там рыбу ловил, невод однажды упустил. Так и прижилось.
И они пошли по меже, через поле, мимо кудрявых сосен, туда, где в низине блестела под солнцем река, где темнела вода в глубоком омуте, хранящем старые тайны и обещающем новую, долгую, счастливую жизнь.
А вдалеке, за их спинами, дымила паровозной гарью дорога на город. Но им не нужно было туда. Их дом был здесь – в запахе цветущей черемухи, в стрекоте кузнечиков, в спокойной, надежной глубине омута, который они назовут своим.
И когда вечером, сидя на крыльце, Глеб робко обнял ее за плечи, Степанида не вздрогнула, не отстранилась. Она только вздохнула глубоко и положила голову ему на плечо.
– Хорошо-то как, Глебушка, – прошептала она. – Будто и не было ничего. Будто я всегда здесь была, на этом крыльце, и тебя ждала.
– Ждала, – ответил он, целуя ее в висок. – Я знаю. Я тоже ждал. Всю жизнь, оказывается, ждал.
А над ними, в темнеющем небе, зажигались первые звезды. Большая и малая, они горели рядом, освещая путь домой.
