Они получили в наследство особняк мечты, но вместе с ключами забрали старый дневник прежней хозяйки. Сначала записи показались бредом больной женщины, пока одна фраза не заставила кровь стынуть в жилах: «Они уже здесь. Они смотрят на меня из дома напротив». Теперь новая семья понимает: тени прошлого не просто следят за ними — они хотят забрать у них всё
Сумасшествие подкралось к Ветровым на мягких лапах, в обманчивом обличье удачи.
Клавдия Степановна всю жизнь проработала учетчицей на молокозаводе, муж ее, Егор Ильич, — слесарем в котельной. Жили они в тесной хрущевке, считали каждую копейку, а по выходным ездили на рынок — торговать соленьями, чтобы свести концы с концами. Сын их, двадцатидвухлетний Димка, учился на платном отделении института, и эта плата была главной головной болью семьи.
И вдруг — гром среди ясного неба.
Звонок от нотариуса. Скончалась двоюродная сестра Клавдии, Раиса, которую та видела раза три в жизни. Женщина богатая, держала сеть обувных мастерских, жила одна, детей не нажила. И все свое немалое состояние — дом, счет в банке, две машины — завещала Клавдии.
— Это ошибка, — прошептала Клавдия в трубку, чувствуя, как немеют пальцы. — Мы же чужие почти… Она меня, поди, и не помнила.
— Завещание составлено грамотно, — сухо ответил нотариус. — Раиса Васильевна указала, что вы — ее единственная кровная родственница, о которой она сохранила светлые воспоминания. Приезжайте для вступления в права наследства.
Дом Раисы стоял в старом, престижном районе, утопая в зелени сирени и дикого винограда. Особняк был сложен из светлого кирпича, с арочными окнами, увитыми плющом, и высокой черепичной крышей, на которой задумчиво ворковали голуби. Когда Клавдия впервые вошла в кованые ворота, у нее перехватило дыхание. Это было не просто жилье — это была усадьба из дворянских романов, которые она так любила читать в юности.
— Ни хрена себе халупка, — присвистнул Егор, оглядывая фасад. — Тут, поди, комнат десять?
— Пятнадцать, — поправила его риелтор, которая сопровождала их для описи имущества. — Плюс терраса, зимний сад и гостевой домик.
Клавдия молчала. Она стояла посреди гравийной дорожки и смотрела на дом. Ей казалось, что он смотрит на нее в ответ — сотней окон, холодно и оценивающе. Ей стало не по себе.
— Мам, ты чего застыла? — Димка подтолкнул ее в плечо. — Пошли скорее, я тачку в гараже хочу посмотреть!
В гараже их ждал черный «Мерседес» прошлого десятилетия, покрытый слоем пыли, но все еще величественный, как спящий зверь. Рядом стоял аккуратный «Фольксваген-жук» небесного цвета, принадлежавший самой Раисе.
Егор Ильич, мужик практичный до мозга костей, тут же полез под капот «Мерседеса», что-то цокая языком и принюхиваясь к запахам машинного масла.
— Егор, вылазь, — позвала его Клавдия. Голос ее дрожал. — Пойдем в дом. Надо все осмотреть.
Дом внутри оказался еще более ошеломляющим. Паркет из мореного дуба, лепнина на потолках, старинная мебель, которую, судя по всему, собирали по крупицам. В гостиной стоял огромный камин, облицованный изразцами с изображением жар-птиц. На стенах висели картины — не репродукции, а настоящие масляные полотна в тяжелых рамах.
— Ахтунг, — выдохнул Димка. — Мы теперь олигархи?
— Цыц, — шикнула на него мать. — Не твое.
Клавдия медленно прошлась по комнатам. В каждой был свой запах. В спальне — сухие травы и лаванда. В кабинете — кожа и табак. А в маленькой угловой комнатке, служившей, видимо, будуаром, пахло пылью и старой бумагой. Здесь стоял секретер красного дерева, заваленный папками, письмами и книгами.
Клавдия провела пальцем по корешкам. Чехов, Бунин, Толстой. Раиса, оказывается, читала то же, что и она. Это открытие кольнуло сердце. Родственница, которую она не знала, была ей ближе, чем она думала.
Внизу уже хозяйничал Егор. Он открывал и закрывал дверцы шкафов, щелкал выключателями, проверял сантехнику.
— Бабки на счету — мама не горюй! — крикнул он сверху. — Дурак был тот, кто деньги в банке держит, при такой-то инфляции! Надо срочно вкладывать!
Клавдия вздохнула. Егор всегда был таким. Как только появлялись деньги, он начинал их лихорадочно «спасать», вкладывая то в сомнительные стройки, то в «супер-надежные» финансовые пирамиды. Хорошо, что в их прежней жизни больших сумм не водилось.
Димка тем временем нашел в гардеробной покойной тетки роскошную шубу из чернобурки.
— Мам, гляди! — нацепил он ее на себя поверх футболки. — Я теперь как рэпер!
— Сними немедленно, окаянный! — всплеснула руками Клавдия. — Это же память!
— Память памятью, — подал голос Егор, спускаясь по лестнице, — а шубу надо продать. Димке на учебу, нам на ремонт. Зачем нам чужое старье?
Клавдия посмотрела на мужа. В его глазах горел знакомый огонек азарта. Огонек, который всегда приводил их к проблемам.
— Не тронем мы ничего, — твердо сказала она. — Пока не разберемся. Это Раисин дом. Мы тут — гости.
Часть вторая. Корни и крона
Первые недели в особняке пролетели как в тумане. Клавдия пыталась навести порядок в вещах покойной, разбирала документы, перебирала одежду. Каждый предмет рассказывал историю: вот платье, сшитое на заказ, вот билеты в театр пятилетней давности, вот стопка книг с закладками на середине. Раиса была не просто богатой женщиной — она была человеком с душой.
Егор и Димка быстро освоились. Егор завел разговор о том, чтобы нанять приходящую уборщицу и повариху.
— Ты чего, Клава, сама будешь полы мыть в таком хороме? — удивлялся он. — Мы теперь не чета себе прежним! Не позорься!
Димка же целыми днями пропадал в гараже, пытаясь завести старенький «Мерседес», и, к своему удивлению, преуспел в этом.
По настоянию мужа Клавдия дала объявление. Пришли три женщины. Первая — молоденькая и слишком красивая, чем сразу вызвала подозрения Клавдии. Вторая — угрюмая и неразговорчивая, от которой веяло холодом. Третьей оказалась женщина лет пятидесяти пяти, круглолицая, с добрыми, немного усталыми глазами. Звали ее Земфира.
— Убирать умею, готовить умею, — тихо, с легким акцентом, сказала она, разглядывая свои натруженные руки. — Тихая я. Лишнего не скажу, не увижу. Мне бы только работу.
Клавдии Земфира понравилась. Она напомнила ей ее собственную мать — такую же спокойную, работящую, несуетливую.
— Хорошо, — кивнула Клавдия. — Приступайте. Будете жить в гостевом домике.
Земфира поклонилась и ушла на кухню. А Клавдия поднялась на второй этаж, в комнату с секретером, где еще не все разобрала. В самом низу стопки бумаг, под ворохом старых квитанций, она нашла толстую тетрадь в темно-вишневом переплете. Открыла наугад.
«Сегодня опять видела ее у калитки. Стоит и смотрит. Мне становится дурно от этого взгляда. Зачем она приехала? Зачем купила дом напротив? Наверное, ждет моей смерти. Что ж, она ее дождется. Но я не сдамся. Я выяснила про ее мать. Поговаривают, что она знается с силами, о которых лучше молчать».
Клавдия похолодела. Она перелистнула несколько страниц.
«Коля сказал, что я все выдумываю. Что Алевтина просто одинокая старуха. Но я знаю, что это не так. Я чувствую. После того как она поселилась напротив, у меня начались эти головные боли, бессонница. А врачи только разводят руками. Как будто кто-то выпивает мои силы…»
— Егор! — закричала Клавдия, не в силах сдержать ужас. — Егор, иди сюда!
Муж вбежал в комнату, держа в руках бутерброд.
— Ты чего раскричалась? Пожар?
— Смотри! — Клавдия ткнула пальцем в дневник. — Дневник Раисы! Тут такое написано!
Егор выхватил тетрадь, пробежал глазами несколько строк и поморщился.
— Чушь какая-то бабья. «Силы, о которых молчат». Бред сивой кобылы. Человек болел, вот и мерещилось всякое. Выкинь эту макулатуру и не забивай себе голову.
— Но посмотри! — настаивала Клавдия. — Тут про соседку! Алевтина! Ты видел, кто живет напротив?
Егор пожал плечами.
— Ну, старуха какая-то. Сидит на балконе, в бинокль смотрит. Подумаешь, заняться нечем людям на старости лет.
— Она не просто смотрит! — Клавдия понизила голос до шепота. — Она… следит за нами. Раиса считала, что она ведьма!
— Клава, прекрати истерику, — строго сказал Егор. — У нас теперь новая жизнь. Хватит тащить с собой старые тараканы. Мы — хозяева этого дома, и никто нам не страшен.
Он вышел, хлопнув дверью. Клавдия осталась одна. Она снова открыла дневник и стала читать дальше. Чем больше она читала, тем сильнее сжималось ее сердце. Раиса описывала свою жизнь как череду странных совпадений, болезней, неудач. И в центре всего этого был дом напротив и его обитатели — мать и дочь. Мать, таинственная Алевтина, и дочь, которую, судя по записям, Раиса считала не то любовницей своего покойного мужа, не то просто злым гением.
Но одну деталь Клавдия запомнила особенно четко: дочь ту самую, по словам Раисы, звали Маргарита. И жила она там же, с матерью.
Часть третья. Соседи
Соседи объявились сами ровно через неделю.
В калитку постучали. Клавдия, которая как раз поливала цветы в палисаднике, подняла голову и увидела женщину — элегантную, подтянутую, с короткой стрижкой и дружелюбной улыбкой.
— Здравствуйте! — мелодичным голосом пропела женщина. — Вы, наверное, Клавдия? Новая хозяйка? А я ваша соседка, Маргарита Павловна. А это моя мама, Алевтина Тихоновна.
Из-за спины женщины вышла сухонькая старушка с острым, птичьим лицом. Она опиралась на трость и внимательно, цепко смотрела на Клавдию. Взгляд у нее был ясный, совсем не старческий.
— Очень приятно, — пробормотала Клавдия, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Та самая Алевтина. Та самая Маргарита. Они стояли перед ней собственной персоной.
— Мы решили познакомиться по-соседски, — продолжала щебетать Маргарита. — Все-таки не чужие люди. Мы с вашей покойной родственницей, с Раисой Васильевной, дружили. Очень жаль, что она так рано ушла. Светлая память. Мы вот и пирог испекли, яблочный, по маминому рецепту. Угощайтесь.
Она протянула Клавдии тарелку, накрытую расшитым полотенцем.
Клавдия растерялась. Отказаться было неудобно. Но брать еду от этих людей… от женщины, которую Раиса в своем дневнике называла чуть ли не исчадием ада…
— Спасибо, — выдавила она из себя улыбку. — Проходите в дом. Чайку попьем.
— Ой, не стоит, — замахала руками Маргарита. — Мы на минуточку. Просто хотели познакомиться и пригласить вас в гости. У нас скоро будет семейный праздник, юбилей у мамы. Приходите, будем рады.
Алевтина Тихоновна молчала. Она лишь слегка кивнула и снова вперила в Клавдию свой немигающий взгляд. Клавдии показалось, что старуха видит ее насквозь, читает все мысли.
— Непременно придем, — раздался сзади голос Егора. Он вышел на крыльцо, сияя улыбкой. — Соседями надо дорожить! Заходите, не стесняйтесь!
— Вот и славно! — Маргарита одарила Егора ослепительной улыбкой. — Тогда ждем. Всех благ!
Соседки ушли. Клавдия стояла с тарелкой в руках, чувствуя, как от пирога исходит странный, слишком приторный запах.
— Егор, — прошептала она. — Это они. Это та самая Маргарита и ее мать.
— Да хоть та самая, — отмахнулся Егор. — Нормальные женщины. Пирог вон принесли. А ты со своим дневником как ненормальная. Иди ставь чайник.
Клавдия послушно пошла на кухню. Пирог она есть не стала, сославшись на головную боль. Она завернула его в пакет и выбросила в мусорное ведро, прикрыв сверху огрызками. А ночью ей приснился сон: старуха Алевтина сидит на балконе, смотрит на нее в бинокль и беззвучно смеется, а бинокль этот превращается в огромный черный глаз, который засасывает Клавдию в воронку.
Она проснулась в холодном поту.
Визиты Маргариты стали регулярными. Она заходила то за солью, то поделиться рассадой, то просто поболтать. Она была сама любезность. Рассказывала о своем покойном муже, о детях, которые живут в другом городе, о том, как они с мамой рады, что в доме Раисы теперь такие хорошие люди.
Егор был от соседки без ума. Ему льстило ее внимание, ее ухоженность, ее манеры.
— Вот женщина, — говорил он Клавдии. — Стервой не была. Всегда улыбнется, чаем напоит. А ты сидишь в четырех стенах, как сыч, и в бинокль на них смотришь. Совсем с ума сошла?
Клавдия действительно смотрела в бинокль. Она купила мощный прибор и часами дежурила у окна, следя за домом напротив. Она видела, как старуха Алевтина каждый день в одно и то же время выходит на балкон, садится в кресло-качалку и смотрит в сторону их дома. Иногда она что-то шептала, перебирая четки.
Клавдия вела теперь и свой дневник. Она записывала в него все: дни и часы, когда Маргарита приходила к ним, что говорила, как смотрела. Она записывала свои сны, свои страхи, свои наблюдения за старухой. Дневник становился все толще, а сама Клавдия — все нервнее.
Она перестала выходить во двор, занавесила окна на первом этаже плотными шторами. Она требовала от мужа и сына не есть и не пить ничего, что приносят соседи. Димка над ней посмеивался, Егор злился.
— Ты нас в тюрьме здесь держишь! — кричал он. — Ты больная! Тебе лечиться надо!
— А ты слепой! — кричала в ответ Клавдия. — Ты не видишь, что они хотят нас выжить! Они хотят заполучить этот дом! Они уже погубили Раису, теперь наша очередь!
Скандалы становились все громче и чаще. Атмосфера в доме накалилась до предела.
Часть четвертая. Полынь и мед
Земфира, прислуга, старалась держаться в стороне от семейных разборок. Она молча делала свою работу, готовила, убирала, и только изредка бросала на Клавдию сочувственные взгляды.
Однажды, когда Клавдия, как обычно, сидела у окна с биноклем, Земфира тихо вошла в комнату.
— Клавдия Степановна, — позвала она. — Чайку бы попили. С мятой. Успокаивает.
Клавдия обернулась. Земфира стояла с подносом, на котором дымились две чашки.
— Проходи, Земфира, — устало сказала Клавдия. — Садись. Извини, что я такая. Сама себя не узнаю.
Земфира присела на краешек стула.
— Я понимаю, — тихо сказала она. — Нелегко это — в чужой дом въезжать. Чужие стены. Чужая жизнь. Тяжело.
— Ты думаешь, я сумасшедшая? — спросила Клавдия, глядя на нее в упор.
Земфира помолчала, потом покачала головой.
— Нет. Не сумасшедшая. Но беда в доме есть. Я чую.
— Какую беду? — насторожилась Клавдия.
Земфира отвела взгляд.
— Тетка моя, царствие ей небесное, знахаркой была. В деревне нашей к ней за версту ходили. Она меня учила немного. Не всему, конечно, но травы понимать научила. И людей чуять. В том доме, — она кивнула в сторону соседей, — зло живет. Старое, застарелое. А вы, Клавдия Степановна, как открытая рана. Для них вы — легкая добыча. Страх ваш они пьют.
У Клавдии пересохло в горле.
— Что же делать? — прошептала она. — Я же чувствую! Я знаю!
— Вера ваша — ваша сила, — сказала Земфира. — Не верьте им. Не бойтесь их. И дом свой защитите. Я вам помогу. Травы дам, отвары. Будете пить — силу вернете. И стены свои травами окурите. А еще… сына берегите. Он у вас чистый, светлый. За него они больше всего зацепиться хотят.
— За Димку? — испугалась Клавдия. — А при чем тут Димка?
Земфира вздохнула и встала.
— Вы сами увидите. Только время нужно.
Через несколько дней Клавдия поняла, о чем говорила Земфира. Она случайно застала во дворе Димку и дочку Земфиры, Анелю. Анеля приехала навестить мать — скромная девушка с длинной косой и большими карими глазами, работала медсестрой в городской больнице. Они с Димкой сидели на лавочке под старой яблоней и о чем-то оживленно болтали. Димка смеялся, Анеля смущенно улыбалась, поправляя выбившуюся прядь волос.
Клавдия замерла. Димка выглядел счастливым. Таким счастливым она его не видела давно — с тех пор, как они переехали в этот проклятый дом.
Но радость ее тут же сменилась тревогой. А если это тоже их происки? А если Анеля подослана матерью? Земфира казалась такой искренней, но кто знает, что у нее на уме? Может, это ловушка? Способ внедриться в семью и погубить их изнутри, как предсказывала Раиса в своем дневнике?
Клавдия не стала вмешиваться. Она ушла в дом, но сердце ее колотилось, как бешеное.
Часть пятая. Час расплаты
Развязка наступила неожиданно и страшно.
Как-то утром, выйдя во двор, Клавдия обнаружила, что калитка в дом соседей распахнута настежь, а у крыльца стоит машина «Скорой помощи» с мигающей, но выключенной мигалкой.
Сердце ее оборвалось. Она, забыв про страх и подозрения, бросилась к соседскому дому. На крыльце стояла Маргарита. Лицо у нее было белое, как мел, глаза опухшие от слез.
— Что случилось? — выдохнула Клавдия.
— Мама… — прошептала Маргарита. — Мама сегодня ночью… не проснулась. Ушла тихо, во сне. Сердце.
Клавдия замерла. Алевтина Тихоновна, старуха, которую она боялась и ненавидела, которую считала источником всех своих бед, умерла. Просто умерла. Обычная смерть от старости.
В дом зашли врачи, вынесли носилки с телом, накрытым простыней. Маргарита шла за ними, спотыкаясь и всхлипывая. Клавдия стояла как вкопанная.
Внезапно порыв ветра приподнял край простыни, и Клавдия увидела лицо Алевтины. Оно было спокойным, даже умиротворенным. Никакого зла, никакой угрозы. Просто лицо очень старой, очень уставшей женщины, которая наконец обрела покой.
В тот же миг в голове Клавдии что-то перемкнуло. Словно пелена упала с глаз. Она вдруг ясно, до боли ясно, увидела всю нелепость, весь ужас своего поведения последних месяцев. Она, взрослая женщина, превратила свою жизнь и жизнь близких в ад из-за исписанной тетрадки больной, запуганной женщины. Она винила в своих страхах соседку, которая, возможно, просто была одинокой старухой, любящей сидеть на балконе. Она подозревала Маргариту в коварных планах, а та просто хотела дружбы и общения. Она видела врагов там, где были только люди.
Клавдия медленно побрела к своему дому. Ноги ее не слушались. Она вошла в гостиную, где Егор пил кофе с бутербродами и смотрел телевизор.
— Егор, — сказала она глухо. — Соседка умерла. Алевтина.
Егор поперхнулся кофе.
— Да ты что? Как?
— Сердце. Ночью.
Он помолчал, потом посмотрел на жену долгим, внимательным взглядом.
— Ну, и как тебе теперь? — спросил он неожиданно мягко. — Ведьма, значит, умерла?
Клавдия закрыла лицо руками и разрыдалась. Она рыдала громко, навзрыд, как не плакала много лет. Рыдала от стыда, от облегчения, от жалости к себе, к мужу, к сыну, и к этой несчастной старой женщине, которую она сделала своим личным демоном.
Егор встал, подошел к ней и обнял.
— Ну, тихо, тихо, — бормотал он. — Все прошло. Все закончилось.
— Прости меня, — всхлипывала Клавдия. — Я такая дура. Такая дура!
— Ладно, — вздохнул Егор. — Бывает. Перебесилась. Главное, что живы-здоровы.
Клавдия оторвала лицо от его плеча.
— Надо к Маргарите сходить. Помочь. Она там одна.
— Правильно, — кивнул Егор. — Сходи. Поддержи.
Часть шестая. Мед
Клавдия переступила порог соседского дома впервые за много месяцев. Здесь пахло горечью, лекарствами и воском.
Маргарита сидела на кухне, сжимая в руках пустую чашку.
— Проходи, Клава, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Садись.
Клавдия села напротив.
— Рита, прости меня, — выдохнула она. — Я была несправедлива к тебе. Я… я начиталась дневника Раисы, там про вас столько всякого… Я боялась. Я чумазыми вас считала. Прости меня, дуру.
Маргарита медленно подняла голову. Глаза у нее были красные, но взгляд — чистый.
— Про дневник я знаю, — тихо сказала она. — Рая часто говорила о нем. Она была… нездорова последние годы. У нее была паранойя. Ей казалось, что мы с мамой хотим ее отравить, сглазить, убить. Мы пытались с ней дружить, помочь, но она замкнулась. А после смерти Коли, ее мужа, совсем с катушек съехала. Мама очень переживала. Она жалела Раю. Она каждый день садилась на балкон и смотрела на ее дом, потому что боялась, что Рая что-нибудь с собой сделает. Присматривала. А Рая думала, что она следит, чтобы сглазить.
Клавдия слушала, и ей становилось все более стыдно.
— А ты… ты ведь была первой женой Коли? — спросила она осторожно.
Маргарита горько усмехнулась.
— Я? Коли? Да ты что, Клава? Какого Коли? У меня муж Михаил был, тридцать лет душа в душу прожили, царствие ему небесное. Какой Коля? Это Раиса напридумывала. Она его жену, свою предшественницу, во всем винила. А та вообще в другом городе жила, я слышала. Мы тут вообще ни при чем. Просто соседи.
Клавдия сидела, оглушенная правдой. Все, во что она верила, все, чем жила последние месяцы, оказалось ложью. Больной выдумкой несчастной женщины. А она, Клавдия, добровольно вошла в эту выдумку, как в открытую дверь, и построила там себе тюрьму.
Она взяла Маргариту за руку.
— Прости нас. За все.
Маргарита кивнула и впервые за день улыбнулась — слабой, но теплой улыбкой.
— А ты не виновата. Ты правда не виновата. Страх — он заразный. От Раисы он к тебе перекинулся. Но теперь все позади. Давай чай пить. У меня есть пирог, мама напекла перед смертью. Яблочный. Она яблоки очень любила.
В этот момент Клавдия поняла, что будет делать. Она поможет Маргарите похоронить мать, а потом начнет новую жизнь. Жизнь без страха.
На похороны Алевтины Тихоновны пришли все: Клавдия, Егор, Димка, Земфира и Анеля. Погода выдалась солнечная, теплая. Птицы заливались в ветвях сирени. Старуху хоронили на старом городском кладбище, рядом с могилой ее мужа.
Клавдия стояла у свежего холмика и смотрела на простой деревянный крест. Ей казалось, что Алевтина смотрит на нее откуда-то сверху и улыбается — не зло, а устало и прощающе.
После поминок Димка подошел к матери и, краснея, сказал:
— Мам, я тут это… Я Анеле предложение сделал.
Клавдия посмотрела на сына, потом на Анелю, которая стояла поодаль и смущенно теребила платок.
— Ты любишь ее? — спросила она.
— Очень, мам.
Клавдия вздохнула. И вдруг улыбнулась. По-настоящему, впервые за долгое время.
— Ну, раз любишь — женись. Земфира вон какая хорошая женщина, и дочь, видать, такая же. Сватья у нас будет что надо. И бабушкой я скоро стану.
Она подошла к Анеле и обняла ее.
— Дочка, — сказала она просто. — Добро пожаловать в семью. Только, чур, нас, старых, не бросать.
Анеля расплакалась и обняла ее в ответ.
Вечером того же дня Клавдия собрала все свои записи, все дневники, которые вела последние месяцы, вытащила дневник Раисы, достала с чердака старые коробки с «опасными» вещами, которые якобы могли быть подброшены соседями. Она вынесла все это во двор, сложила в железную бочку и подожгла.
Егор и Димка стояли рядом и молча смотрели на огонь.
— Ну вот, — сказала Клавдия, когда пламя почти погасло. — Все. Чисто.
Она повернулась к дому. В окнах горел теплый свет. Земфира хлопотала на кухне, готовя ужин. Из открытого окна доносился запах свежеиспеченного хлеба.
— Знаешь, Егор, — задумчиво проговорила Клавдия, глядя на звезды, которые начинали зажигаться на темнеющем небе. — Дом этот… он не проклятый. Он просто старый. Он много видел: и любовь, и смерть, и счастье, и горе. Он хранит память. И теперь наша очередь наполнить его новой жизнью. Димкиной свадьбой, внуками, смехом. А не страхом и подозрениями.
Она взяла мужа под руку.
— Пойдем в дом. Я пирог обещала Маргарите отнести. Яблочный. По рецепту ее мамы. Пусть знает, что мы помним.
Егор улыбнулся, прижал ее к себе, и они пошли к крыльцу, залитому теплым светом.
А старый дом, казалось, вздохнул с облегчением. Наконец-то в нем поселился мир.
